Electric Funeral

Оззи сонно приоткрыл глаза от звона будильника. Дурацкая насквозь проржавевшая хрень — по этому будильнику вставал в школу еще его отец — все надрывалась и никак не могла заткнуться. Иногда эту адову машину замыкало и остановить звон можно было, только со всего размаху ебнув им об стену. — Твою мать, Джон, — зашипел его младший брат, недовольно накрывая истерящий будильник подушкой. — Воскресенье на дворе, куда это ты собрался? — Не твое дело, — в тон ему ответил Оззи, вставая с кровати и натягивая джинсы. Мама их недавно зашивала, но они уже начали протираться — не ровен час пойдет дыра. — Да он, наверное, опять к своему усатому пойдет, — хмыкнула его старшая сестра, которая тоже проснулась от звона. — Миловаться с ним будет, как пидор. — Да пошла ты нахуй, — пробормотал Оззи. Иногда Оззи казалось, что его ближайшие родственники его просто-напросто ненавидят. И он не понимал, почему: вроде бы, он старается как можно меньше бывать дома, так что конфликтов быть попросту не могло, но, например, вчера он пришел с репетиции и обнаружил, что Айрис взяла и зачем-то порезала все его плакаты с битлами. Будь ему лет десять, он бы обязательно с ней подрался, но сейчас все, что он мог сделать, — это оттаскать ее за волосы. Да. Вчера Оззи вел себя просто отвратительно. Мама пришла с работы как раз в тот момент, когда Оззи кричал на сестру, требуя объяснений, а потом дернул ее за косу — и получил леща по шее. Чертовы родственники, многочисленные и шумные. Да, наверное, думать так — это кощунство, но Оззи охотно стал бы единственным ребенком в семье. Как Тони. Наверное, у Айомми дома всегда тихо и спокойно. А еще никто не трогает его вещи, не портит его плакаты, не пытается разломать его любимые пластинки и разбить его голову о его же гитару. — Сам иди нахуй, — зашипела Айрис. — Семь часов утра, я хотела сегодня побольше выспаться, а не слушать твои трезвоны!.. Не слушая ее бормотаний, Оззи надел свитер через голову и вылетел из дома. На дворе стоял август, и, хоть синоптики и передавали теплую погоду, ветер умудрялся пронизывать до костей. Сейчас Оззи предстояло пройти приблизительно пять кварталов — именно там находился дом Тони, в котором у них была репетиция. Членство в группе более высокого уровня сильно повлияло на Тони. Как-то раз, когда они пили пиво, он с раскрытыми широко глазами рассказывал о том, что и как там устроено. — Вы прикиньте, они репетируют по восемь, девять часов, — давненько Оззи не слышал в голосе Тони такого дикого восторга. Казалось, что сейчас он всплеснет руками, как восторженная барышня, и пиво полетит в разные стороны, оседая на Оззи, Билли и Терри желтоватой пенкой. — Они прям жесть серьезно относятся. Опаздываешь — тебя штрафуют. — В смысле — штрафуют? — не понял Билли, потягивая кружку с сидром. — Типа кому бабки отдавать? — А у них, прикинь, целая банка стоит на студии. На сколько минут опоздал — столько фунтов и кидаешь. А под конец, когда в банке собирается большая сумма, она тратится на что-то полезное для группы. Усилок там новый, вот это все. — Я надеюсь, — встрял Оззи, — ты попиздил у них деньги? Иначе я окончательно разуверюсь в тебе, как в человеке. — Да пошел ты, — хмыкнул Тони, но глаза у него смеялись. — Пиздец, сколько же у них денег, если тридцать фунтов, например, для них гроши, — все никак не мог успокоиться Оззи. — Да хер с ними, с деньгами. У них в натуре все серьезно. Они реально пашут. И нам, парни, надо сделать выбор. Либо мы с вами относимся к нашей группе, как к хобби, и тогда верх наших мечтаний — это выступать в пабе. Либо мы серьезны, как никогда, — и будем пахать. Пахать, как черти. Я разговаривал с Иэном Андерсеном, и он рассказывал, через что им пришлось пройти, чтобы выбиться в люди. Они реально пахали. И мы должны будем тоже пахать. Оззи сначала показалось, что Тони шутит. Но нет: глаза его были предельно серьезны. Неужели он и правда думает, что у них все получится? Ведь Оззи знал, что если ты играешь в рок-группе, то твой успех — случайное дело. И на одного успешного Иэна Андерсона приходятся тысячи неудач таких же обычных парней, которые точно так же пашут, как не в себя. Ведь это все дело случая. — Я согласен с Тони, — сказал Терри. — Я как раз подумывал о том, чтобы уволиться из бухгалтерии — маме стало лучше, в лекарствах она пока что не нуждается, а терпеть всех этих неотесанных диких людей, которые пытаются меня обмануть, — увольте. Я лично — с Тони. И в подтверждение своим словам Терри положил руку на скатерть. Длинные тощие пальцы Терри — Оззи они напоминали собой гигантского паука — были увешаны всякими дурацкими простенькими колечками, какие носили девочки в начальной школе. — И я с тобой, Тони, — сказал Билл. И накрыл руку Терри своей. — И я, — Оззи не осталось ничего другого, кроме как последовать за ребятами, и, накрывая руку Билла, он думал о том, как бы не выдать себя дрожью в пальцах. И тогда Тони, расчувствовавшись, положил свою лапищу поверх последней руки — руки Оззи. Сердце забилось так сильно, что навело Осборна на мысль о начавшемся инфаркте, заставив испугаться его. Чувство редко выливалось через край, но, когда приходило его время, оно било наповал. Оззи чуть ли не впервые ощутил тепло, исходившее от руки Тони, которую надо было взять и больше не отпускать. Именно в такой формулировке: «надо было» — и никак иначе. Дрожь в пальцах, еле успокоившаяся, вновь дала о себе знать. — Один за всех, и все за одного! — сказал Тони громко и пафосно. — Один за всех, и все за одного! — прокричали они хором и потом вместе убрали руки. Вспоминая об этом моменте, Оззи всегда ощущал тепло в груди, словно мотылек, завидевший свет в окне. Это состояние и то чувство переплетались между собой, словно красная нить — с судьбой. Первое не в силах появиться без второго, в то время как второе существовало автономно, давая знать о себе в неподходящие, по мнению Оззи, моменты и… мешая жить? Или стимулировано жить? Насыщало жизнь красками, позволяло ощущать, что ты важен в этой группе, что у тебя, у группы есть будущее — будущее, манящее собой как свет в конце тоннеля, где светил Тони, подобно звезде. Тони, которому больше всех не поебать на группу. Тони, который дал понять, что всем не поебать на группу и что не один Оззи тонет в этой волшебной волне рок-н-ролла, окатывающей его изнутри и заставляющей гореть огнем. Ведь только благодаря этому чувству Оззи способен репетировать, раздирая собственное горло по восемь, девять часов. Способен придумывать новые, еще нигде пока не звучавшие мелодии. И, хоть пока их заработок ограничивался пятью фунтами на пиво, Оззи чувствовал, что дальше будет только лучше. Ведь с ними Тони — их собственный свет. — Осборн! — неожиданно кто-то хлопнул его по плечу, и Оззи чуть не подпрыгнул от испуга. — Ерш твой клеш, Тони, зачем так пугать? Чего ты тут делаешь? — Вышел за сигаретами, — Тони улыбнулся. — Ладно, от девчонки своей иду. Марго живет как раз неподалеку, и я сегодня ночевал у нее. Потом увидел тебя и решил присоединиться: хоть повеселюсь, пока буду идти до репетиции. Огромный лиловый засос на шее Тони и его общая умиротворенная расслабленность, которой он весь прямо-таки сочился, вяло поддерживая на правом плече гитарный чехол, — все это действовало на Оззи, как красная тряпка на быка. Он уже ощущал, как внутри возникает какое-то неясное, горящее огнем чувство. Ему хотелось накричать на Тони. Хотелось трясти его за плечи, дать пощечину, а потом… сделать что-то такое, что Оззи только снилось, и это такое было бы последним их взаимодействием. Ведь Тони не такой же, Тони нормальный, у него, вон, есть девушка, которую он очень любит, и если он узнает… — Чего задумался? — Тони щелкнул пальцами у него перед лицом, отчего Оззи опять вздрогнул. — Что-то ты какой-то особенно несобранный сегодня. Не выспался? — Не совсем. Моя сеструха вчера решила замутить охуенный подарок и испортила все мои плакаты с битлами, пока я был на улице. Я собирал их больше года, и… — Охуеть. Я надеюсь, ты двинул ей промеж глаз? — Нет, конечно, она же все-таки девчонка. Но за волосы я ее оттаскал. Разговаривая таким манером, они шли до дома Тони неспешным, прогулочным шагом. Оззи радовался про себя, что девочка Тони на этот раз решила не идти на их репетицию. Он не знал, в чем проблема, ведь Марго — да, кажется, ее звали так — не была дурочкой и никак им не мешала, терпеливо сидя в углу и дожидаясь своего ненаглядного. Однако при виде ее среди их сплоченной рок-н-ролльной волной группы все волшебство рассеивалось и глаза застилал пот усталости — так казалось Оззи. Но всякий раз, когда Тони обнимал ее, чуть пониже талии и повыше задницы, когда целовал ее в щеку, ероша ей волосы, когда они просто шли, держась за руки, — все это вызывало в Оззи поистине дьявольский гнев, который было бы неплохо выплеснуть хорошим ударом в челюсть. Тони этого, кажется, даже не замечал: он чувствовал себя максимально непринужденно, пересказывая какую-то веселую байку. Он был расслаблен и максимально спокоен, что тоже пробуждало в Оззи какую-то затаенную злость, которую было бы неплохо выказать молчанием, причем таким нехорошим молчанием. Что ж, подумалось ему, хотя бы с ним все в порядке и ему не снится всякая дрянь. Впереди их ждала максимально тяжелая репетиция: они недавно отыграли даже несколько концертов, и на этих концертах Оззи даже не попали бутылкой в голову, что, несомненно, огромное достижение. Еще один концерт близился в пятницу, а это значило, что придется пахать. — Ты придумал, что бы хотел спеть? — спросил его Тони, поправляя гитарный чехол на плече. Его усы забавно подрагивали. — Не знаю, наверное, что-нибудь из Битлз. Даже если убрать твою к ним неприязнь, — Тони смешно скривился и высунул язык, корча гримасу отвращения, — они вполне неплохие ребята с вполне неплохой музыкой. — Не знаю, какие-то они слишком слащавые и ненастоящие. — Ненастоящие?.. Ты что, не слышал у них ничего, кроме первых альбомов? А как же «Сержант Пеппер»? Там такие классные мелодии есть! Особенно мне нравится «Getting Better», она очень мелодичная. И «With A Little Help From My Friends», когда я ее слушаю, прям жесть на эмоции пробивает. — Ох, Осборн… Ты уверен, что ты действительно хочешь говорить со мной о битлах? Я же явно не тот человек. Еще сказану что-нибудь недостаточно восторженное, а ты возьмешь и обидишься. Смеясь и разговаривая о всякой дребедени, они наконец добрались до дома Тони. Там околачивался Билли, с которым они вместе дождались вечно опаздывающего Терри (опять зажилил четвертак на проезд и пошел пешком), и приступили к делу. Оззи все время казалось, что они должны делать свои вещи. Ведь у Тони такой потенциал, с его гитарой и его всякими штуками, которые он делает своими пальцами — а они играют каверы на «Cream» и «Rolling Stones». Тони показывал свои риффы, которые он придумал между делом, пока шлифовал кавер на эту дурацкую «Sunshine Of Your Love», и, даже не обремененный чувством, Оззи мог сказать, что это куда круче «Cream». Ведь у Тони большой потенциал. Он их свет. Их путеводная звезда. — Смотрите, что покажу, — Тони подмигнул ему и взял несколько нот на гитаре. — Подумал, что это можно отшлифовать в какую-нибудь вещь. Гиз, ты напишешь текст? — Спрашиваешь, — у Терри горели глаза. — Ты знаешь, Тони, обычно мне говорят, что мои текста слишком сложные, а ты, видимо, так не думаешь — или же ты просто не осознаешь всех последствий использования моих текстов. Какой вариант тебе нравится больше — война во Вьетнаме или девушка, которая встречается с дьяволом? И, нет, это не метафора на сложные отношения. — Ой, идите к черту со своим Вьетнамом, — простонал Оззи. — Эти американцы как в каждой бочке затычка. — Ладно, посмотрим. А сейчас давайте вжарим! В пятницу у нас концерт в клубешнике в Карлайле, и мы не должны облажаться.

***

Впоследствии Оззи будет говорить, что он все предвидел. Что с самого начала все шло как-то не так. И это, в сущности, было правдой: слишком уж радужно все складывалось. Как они вообще попали на этот концерт? Все просто: Тони, как всегда, вызванивал владельцев клубов — у него была такая толстая записная черная книжка, которую он, пользуясь своими старыми знакомствами, берег как зеницу ока — и спрашивал, не нужна ли им группа для танцев. К сожалению, ответ всегда был один. Нет, не интересует. Нет, спасибо, у нас уже есть группа на постоянной основе. Нет, сначала научитесь играть. Мы о вас ничего не слышали — люди не захотят слушать тех, о ком ничего не знают. — Ничего страшного, — Тони привык смиряться с отказами. — На этом клубешнике свет клином не сошелся, попробуем другой. Оззи восхищался тем, как Тони проходил через неудачи: с улыбкой и поднятыми плечами. Он не принимался корить себя, не выплескивал желчь, нет. Он просто пожимал плечами и шел дальше, крутя диск на телефоне, чтобы набрать новый номер и получить новый отказ. Тони занимался этим после репетиций, когда они достаточно устали, чтобы больше не играть, но недостаточно устали, чтобы разойтись по домам. Они сидели в комнате Тони, все вместе, и напряженно смотрели, как Тони набирает номер — чтобы снова и снова быть посланным нахер. Но в этот раз, кажется, сработало. — «Earth»? — спросил мужской прокуренный голос в трубке. — Весьма наслышан, безумный вокал и блюзовые каверы. В пятницу в «Пьяном койоте» как раз есть свободные два часа, я думаю, вы заполните эту брешь. На входе скажите, что вы от Эрика. Не веря своим ушам, Оззи посмотрел на Тони, который положил трубку и разлился улыбкой. Такой доброй и яркой улыбкой до ушей. В этот момент Оззи захотелось обнять его, сжимая руки со всей силы, уткнуться ему в плечо носом и долго, долго стоять, вдыхая запах его одеколона — так долго, что пропахнуть им. — Пацаны, у нас получилось! — произнес Тони нарочито небрежно, явно рисуясь. — В пятницу мы даем концерт! Правда, это будет аж в Карлайле, ну да ничего: попрошу у бати денег на бензин. До Карлайла было ехать аж четыре часа, и Оззи уже предвкушал эту поездку: в своей жизни, помимо Астона, ему довелось побывать только у тетушки Ады в Сандерленде лет шесть назад. Он не видел ничего, кроме Бирмингема, а потому уже вовсю фантазировал, как же это будет здорово. Он, весь состав группы, вместе на машине — прямо как ребята в тех шоу по телеку. Ребята, которые настолько умные, что смогли закончить колледж. Правда, мечты сменились суровой реальностью: с самого утра в пятницу лил дождь. Казалось, что сам бог решил не пускать их на концерт. Проливной дождь, ветер настолько сильный, что сносил ветки от деревьев — любой остался бы дома. Любой, но не Тони. — Дворники не работают, — заметил он, тщетно пытаясь справиться с управлением их видавшего виды фургона с дырой в полу. — Осборн, Билли, подсобите-ка. Тони съехал на обочину, чудом увернувшись от многотонной фуры — водитель высунулся в окно и показал ему средний палец — и достал из багажника веревку. — Зачем тебе веревка в машине? — недоуменно посмотрел на него Билли. — С Маргарет разнообразия захотелось? — Иди ты, — хмыкнул Тони. — Вот для таких случаев и держу. Орудуя ножом, Тони разрезал веревку на две части и привязал к дворникам. Оззи встал слева, Билли встал справа, и они принялись махать веревкой, заставляя дворники работать. — Не сказал бы, что это сильно помогает, но хотя бы что-то видно, кроме воды, — сказал Тони. Несомненно, мариноваться четыре часа под проливным дождем стоило того: все ребята из «Earth» горели энтузиазмом. Оззи, который до этого выступал только в паре клубов, да и то на разогреве, сидел весь на иголках. Ведь это уже не пожарная часть: если что-то пойдет не так, в него полетят не только бутылки. Тони, для которого это все было явно не впервой, лишь сдержанно матерился сквозь зубы, пытаясь найти бар на карте после того, как они въехали в Карлайл. Дождь не стал слабее, превратившись в какую-то стену из воды, в которой еле-еле просматривались серые коробки одинаковых домов. — Наверное, мы опознаем его по вывеске, — сказал миролюбивый Билли. — Вывеска светится же. — Нихуя ты умный, — отрезал Тони. — Как думаешь, сколько людей пойдут нас послушать в такую отсосную погоду? Я надеюсь хотя бы на трех человек, включая владельца бара. — Ну, знаешь, — начал Билли. — Я хотя бы пытаюсь найти что-то хорошее, и… — Пацаны, походу, мы приехали! — подал голос Оззи. Вывеска «Пьяного койота» действительно светилась, как маяк посреди шторма. Как и следовало ожидать, у клуба никого не было. Не теряя надежды, Оззи зашел внутрь. Точнее, попытался — и был остановлен охранником. — Мы от Эрика, — чуть ли не по складам сказал Тони, пытаясь перекричать шум дождя. — От Эрика? — переспросил охранник. — И она тоже? — Это наш вокалист. — Ну, тогда проходите. «Earth», весьма наслышан, весьма наслышан. Это самое «весьма наслышан» уже должно было что-то сказать, ведь Оззи, при всей своей тупости, дураком все-таки не был. У них была пара концертов в клубешниках средней паршивости, откуда же о них могли слышать? Ветер трепал плакат, на котором они были нарисованы, как четверка хиппарей. Все эти психоделические разводы, все эти пляшущие от эпилепсии буквы — кто вообще это придумал? — Держись крепче, Осборн, — Тони положил ему руку на плечо. — А то, не ровен час, тебя сдует ветер. — Очень смешно, — пробормотал Оззи. В «Пьяном койоте» действительно почти не было людей. Половина из тех, кто сидел за столиками, явно пришли сюда, спасаясь от плохой погоды. О том, чтобы слушать каких-то четырех патлатых дебилов, и речи не было. Уже тогда нужно было что-то заподозрить, но нет. Они поднялись на сцену, разложили оборудование. Поприветствовали зал — кое-кто из зрителей даже выдавил вялое подобие приветствия — и Тони взял первый аккорд. А потом еще один. И еще. Оззи уже приготовился петь, как вдруг… — Стоп! Стоп, стоп, стоп! — из подсобки клуба выкатился кто-то очень толстый и бородатый. Судя по голосу, именно с ним Тони на днях разговаривал по телефону. — Это что еще за хуйня?! — В смысле, — Тони нахмурился. — Наши песни. Вы же сами нас позвали. — Да, но… это же совершенно не то, что вы играете обычно! Не очень-то похоже на поп. — А кто вам сказал, что мы играем поп?! Кажется, существовала еще одна группа с названием «Earth». Никакой оригинальности, укололо больно куда-то в сердце. И эти «Earth» исполняли вовсе не блюз. Они играли простейшие хиппарские песенки вроде сраной «Сан-Франциско» и каверы на современный поп. — Послушайте, мы поменяем название, это какая-то ошибка, — сказал Оззи. — Но мы ехали три часа, позвольте нам… Толстый и бородатый мужик лишь отмахнулся от него. — Я отвалю вам десять фунтов, чтобы вам не было так обидно уходить ни с чем. Да, мальчик-бомж правильно говорит, смените название. Хотя я не уверен, что кто-то в здравом уме захочет слушать это говно. Оззи опасливо посмотрел на Тони, но тот молчал. Лишь жилка, бьющаяся у него на шее, да стиснутые зубы говорили о том, как он зол сейчас. В полном молчании они разобрали инструменты и уселись обратно в фургон. Они не смотрели друг на друга: было слишком тяжело и стыдно. — Пошел он нахуй, — сказал вдруг Билли. — Нормальная у нас музыка, да, ребята? Сам он говно. Один отказ ничего не значит, поедем куда-нибудь в другое место в следующий раз. — Сначала надо поменять название, — вздохнул Тони. — Ну, да ладно, позвоню своим друзьям из Германии — может, им нужна такая группа?..

***

Тони оказался прав: спустя несколько недель, состоящих из бесконечных репетиций и вызваниванием всех и вся им, наконец-то, улыбнулась удача. Один из многочисленных знакомых Тони в музыкальном бизнесе согласился дать им место на постоянной основе. В Гамбурге. В «Star Club». В месте, где когда-то выступали битлы! — Собираемся завтра утром здесь. В десять часов, — сказал Тони (Оззи впервые за несколько месяцев видел его таким одухотворенным). — Поедем в Германию. Осборн, тебя же мама отпустит? — Ну, конечно, я ведь уже совершеннолетний, — не понимая придирки, Оззи повел плечом. — Я пока еще подумаю над названием, — сказал Терри. — Оно должно отражать нашу музыку в полной мере. Как вам «Греки-убийцы с Плутона»? — Почему именно греки, — Оззи поднял бровь. — Тогда уж англичане-убийцы. — А, по-моему, так звучит лучше. В этот момент Оззи казалось, что вот оно — именно так сбываются его мечты. Окрыленный, он шел домой с репетиции. Сейчас он расскажет маме о том, что они с ребятами добились хоть чего-то, о том, что они смогли вырваться из Бирмингема. И мама, конечно, отпустит его, а потом скажет, что гордится им. Что ее старший сын вовсе не такое разочарование, как она думает. И плевать, что они так и не придумали нормальное название. — Нет. — В смысле? Как — нет? — Оззи переспросил ее, желая убедиться в том, что ему не послышалось. Мать только-только пришла с работы и развалилась на диване в гостиной. По телевизору шли новости, какой-то дурацкий накрашенный ведущий рассказывал о протестах в Америке против войны во Вьетнаме. Тот факт, что мать даже не сделала потише, жутко его злил: как будто какие-то дурацкие протесты в стране, отделенной океаном, куда важнее, чем один из самых ярких поворотов в его жизни. — Я сказала — нет, — мать поджала губы. Чопорно и очень по-дурацки. — Чем вы там занимаетесь вообще? Я молчала, когда ты ушел с работы, молчала, когда ты выпрашивал у отца деньги на эту твою ерунду, но это… Поехать в другую страну — ты подумал, на что ты будешь там жить? Что будешь есть? Или ты так и планируешь сидеть у меня на шее, требуя все больше и больше? — Но, мам… — от обиды что-то очень сильно распухло в горле, и говорить стало сложно. Чертовски сложно. — Там… все ребята, и всех отпустили… — А если ребята соберутся с крыши прыгать, ты тоже прыгнешь? — особенно презрительно выделив слово «ребята», мать неодобрительно покачала головой. — Я не собираюсь потакать тебе в твоем желании найти себе неприятностей на всю голову. Сиди дома и никуда не вляпывайся. — Но, мам, ребята без меня не смогут поехать, я же вокалист… — Ну, значит, все никуда не поедут, — мать фыркнула, будто лошадь, тряся своими химически завитыми волосами. — Никто не вляпается в неприятности, никто не будет принимать наркотики, найдут себе нормальную работу и заживут, как люди. Потом мне еще спасибо скажут. — Мам!.. — Джон, я сказала — нет. Потом ты мне еще спасибо за это скажешь. Тоже мне, нашлась рок-звезда. Мать опять начала что-то бурчать под нос, и Оззи вышел из гостиной, как следует хлопнув дверью и заслужив еще один окрик. Осознание несправедливости жгло его изнутри, как будто вместо чая он напился уксуса. Почему? Почему все — так? Вот мама Тони наверняка его отпустила — отпускала же до этого. Оззи прекрасно видел в голове эту картину: как она улыбается Тони, непременно гладит его по голове. Да, конечно, сынок, ты можешь поехать со своими друзьями, куда захочешь, только пиши. Черкнешь хотя бы строчку, ладно? Я в вас верю. У вас наверняка все получится. Наверное, мама Тони гордится тем, какой у нее вырос сын. Пробивной, талантливый и трудолюбивый. Наверняка она верит в то, что Тони станет рок-звездой. И наверняка она ни разу ему не говорила, что он зря занимает место в доме. Оззи поднялся наверх и уселся на их с братом продавленную кровать. Дело шло к вечеру, но братьев дома не было. Только сестра, да и та спустилась вниз посмотреть телек. Наверное, будут сидеть вместе с мамой, обсуждать его и перемывать ему косточки. У него не получалось усидеть на одном месте, и Оззи то и дело вскакивал: подходил к окну, чтобы посмотреть, не идет ли отец с работы, открывал и закрывал дверь шкафа с единственной рубашкой на вешалке из проволоки, мерил шагами комнату и то и дело пялясь на изуродованные битловские плакаты. Что-то кипучее горело в нем, пока он пытался принять решение. Вот Тони наверняка бы не ломался, подумал он. Тони наверняка бы спустился вниз и высказал все, что он об этом думает. Хотя, с другой стороны, скользнула обидная мысль, с Тони не было бы таких проблем, как у него. Маменькин сынок. Решение зрело в Оззи, как зреет сорняк, случайно попавший в один горшок с цветами. В нем кипела злость, и Оззи, достав из-под кровати видавший виды старенький рюкзак, принялся закидывать туда всякие штуки. Где-то под кроватью нашел видавшие виды кеды брата — у них один размер ноги, а брату они, кажется, не по нраву. Свернув в рулон рубашку — его единственную рубашку — Оззи закинул ее в рюкзак и повесил его на плечо. Еще немного подумал и сунул под мышку любимую битловскую пластинку. А затем встал и пошел к выходу из комнаты — чтобы резко вернуться и, пошарив на столе, достать ручку и листок бумаги в клетку. Дорогая, любимая мама, — старательно вывел Оззи печатными буквами, закусив губу от усердия. Как с ним бывало в минуты волнения, рука не поддавалась и становилась как будто жесткая и безжизненная. Прости меня за этот поступок. Я знаю, что ты не хотела меня отпускать с ребятами, но это единственный выход. Я не вижу свою жизнь ни в чем, кроме музыки. Я в себя верю. И в ребят я тоже верю, они очень талантливые. Все, кто нас слушал, тоже в нас верят. И мне жаль, что ты — не веришь. Я правда постараюсь не ввязываться в неприятности. И, честно, буду писать. Так что, если тебе придет письмо из Гамбурга — да-да, в том клубе играли сами битлы — знай, что оно от меня. Еще раз прости за все, твой сын Джон. Оззи так давно не использовал свое настоящее имя, что оно неприятно резануло слух — будто чужая личина. Тот, кем он никогда не являлся. Оставив письмо на видном месте — на кровати — Оззи тихо обулся в комнате, чтобы не привлекать внимания, а затем выскользнул из дома, смешавшись со стенкой, и растворился в вечерней темноте. Шагая по плохо освещенным улицам и пытаясь не привлекать лишнего внимания — все-таки он вообще не умеет постоять за себя — Оззи надеялся, что хоть кто-нибудь из ребят возьмет его пересидеть ночь. Оззи понимал, что все сделал правильно — иначе никак. Но тогда, если он все сделал правильно, откуда у него на душе такая тяжесть?..