Electric Funeral

На злости и обиде — на мать и на самого себя — Оззи прошагал несколько кварталов. Остановившись у одного из заброшенных домов (когда-то здесь жила семья одноклассника Оззи, а потом, когда он скончался в пьяной драке, убитые горем родители бросили все и переехали в Карлайл), он перевел дух. Сердце бешено стучало в груди, и было страшно — но не так, как перед первым концертом. Тогда его просто тошнило — а сейчас чувство тошноты смешивалось со злобным, полудиким предвкушением. Ведь это не просто непослушание, как было в детстве. Это не прогулять уроки, направившись в школу и свернув на полпути — а потом, столкнувшись спустя пару часов с мамой на улице, наврать с три короба, что уроки отменили. Это не собачиться с сестрами. Это — начало чего-то нового. Новой жизни, не ограниченной домом и репетициями, новых мыслей и новых событий. Может, нового его. Человека, который не боится перечить, если дело идет о чем-то действительно важном. Человека, умеющего постоять за себя. Человека храброго. А то какая же ты рок-звезда, если тебя тошнит от страха?.. «Однако новому человеку нужны средства на существование», — мелькнула сердитая — и рациональная — мысль. Они встречаются только утром, в десять, у дома Тони — до которого еще надо дойти. А на улице лишь десять вечера. Может, доехать до дома Тони и объяснить ему ситуацию? Тони все-таки добрый, и он точно пустит Оззи на ночь. Только вот он живет в другом конце города. Оззи и на троллейбусе-то ехал минут двадцать — а тут пешком неизвестно сколько займет. Дойдя до остановки, едва различимой в темноте, Оззи встал на цыпочки и посмотрел на расписание. — Ага, — пробормотал он. — Последний троллейбус через полчаса! Осталось только найти мелочь на проезд. Конечно, Оззи не совсем идиот, и он не ломанулся на ночь глядя из дома без единого пенни. У него были какие-то сбережения: совсем крохи, что-то, накопленное с дней рождения, остатки зарплаты, отложенной на черный день, когда Оззи еще работал, его часть прибыли с выступлений… Не так уж и много, не больше семи-восьми фунтов. Но этого должно хватить на первое время. Оззи прекрасно понимал, что его братья не обладают высокоморальными качествами, и спиздить нычку брата для них будет легче, чем перейти улицу, — а потому прятал свое добытое потом и кровью сокровище в труднодоступных местах, раз в пару месяцев меняя. На этот раз нычка была в томике Джойса между страницами триста пять и триста шесть: книжка досталась от папиной сестры, которая уехала в Сандерленд, и пылилась, иногда подпирая телевизор. Семь с половиной фунтов — это, вообще-то, неделя беспробудного пьянства. Или четыре обеда где-нибудь не в забегаловке. Или пара кожаных ботинок. Или — хотя о таком почему-то неприятно думать — ночь с проституткой. В любом случае, от этих денег не убудет, если Оззи достанет десятипенсовик на проезд. Рука залезла в карман потрепанных джинсов, пошарилась — и по коже прошел холодок, заставляя напрячься все тело. Пусто. Ни купюр, ни монеток — не считая коробка спичек, карман был девственно пуст. В других карманах было так же, в рваных карманах плаща давно гулял ветер. Может, в рюкзаке? Или в кармане рубашки, что лежит в рюкзаке? Ругаясь сквозь зубы и пытаясь нащупать что-то в темноте, Оззи принялся шмонать рюкзак. Мелкий мусор типа карандашных очистков, страничка из тетрадки, рубашка, трусы, пачка сижек, паспорт — и все. Ни одного жалкого полупенни. Что за хуйня? Он же не мог… — Бля-а-а-адь, — простонал Оззи и закрыл глаза. От осознания собственной тупизны захотелось стукнуться головой о фонарный столб и повторить это столько раз, чтобы мозговой холодец попрыгал красненьким желе по мостовой. — Су-ука, бля-а-адь! Теперь Оззи точно вспомнил. Сначала он хотел положить бабки в паспорт, засунуть за обложку, чтобы никто не спиздил. Позже он начал искать паспорт и положил деньги на самое видное место, чтобы сунуть потом. Найдя паспорт, он отвлекся на плакат с битлами, начал думать, что стоило бы взять с собой одну из пластинок, — и начисто забыл. Что ж. Наверное, Пол будет очень рад, придя домой после тренировки и обнаружив на кровати семь с половиной фунтов. Может, он потратит их на нормальные бутсы. Может, Айрис нашла эти бабки первой, и сейчас они орут друг на друга, пытаясь их поделить. Класс. Замечательно. Яростно почесав лохматый затылок, Оззи закурил. Папины дешманские сигареты не ощущались на вкус, как табак, да еще и драли горло, но успокаивали. Оззи потер переносицу и задумался: надо было что-то делать. Возвращаться домой за деньгами не имеет смысла — уж тогда точно ни в какую Германию он не поедет: мама страшна в гневе. Идти пешком? По Астону? Где недавно уличная банда сцепилась с торговцами наркотой? Нет уж, спасибо. Остановку ослепило фарами: долгожданный троллейбус, как всегда, наплевал на расписание и приехал раньше. Уставший водитель с сигаретой в зубах уставился на Оззи и махнул ему рукой, мол, ты будешь садиться или нет?.. В салоне никого не было — все-таки почти пол-одиннадцатого — и Оззи решил понадеяться на удачу. В последнее время в Бирмингеме зачастили контролеры. Как рассказывал кореш Терри, Роберт Плант, делая охуевшие глаза, в Лондоне контролеры еще злее — они в каждом автобусе, да еще и заставляют полинять на два фунта за безбилетный проезд. Бирмингемские контролеры все-таки были подобрее и просто ссаживали на остановке. Троллейбус тронулся, подскакивая на ямах. Ехать было долго, почти сорок минут. Свет фар, редкие всполохи ночных улиц, шум рессор и шипение тормозов вводило в подобие транса. Оззи и так ложился спать примерно в одиннадцать, он был измотан от нервяка, а потому в скором времени прикрыл глаза — ненадолго, просто отдохнуть, ему же почти что до конечной — а потом задремал. В салоне было так тепло, сидения были такими мягкими, а шум успокаивал — хотелось свернуться комочком на двух сидениях, подтянув колени к подбородку, накрыться плащом, уснуть и ехать, ехать, ехать бесконечно долго. Идиллию прервала рука, что бесцеремонно трясла его за плечо. Оззи отмахнулся. — Пацан, открой глаза! — Еще нет конечной, дайте поспать… — Ты обкурился, что ли? Открой глаза, а то я ведь и могу в ментовку отвести! Ментовка?.. Что?.. Оззи выдернул себя из ватного сна и побледнел: над ним возвышался контролер. В одиннадцать ночи. — Э-э… Что? — В смысле — что? Парень, где билет? — Вы издеваетесь? — Оззи нервно захихикал. — Сейчас чертовых одиннадцать ночи! У вас уже типа рабочий день закончился часов пять назад! — Ты мне тут не типкай, — нахмурился контролер, и его рыжие густые усы зашевелились, как стая тараканов. — Я до восьми вечера отпахал смену, еду к другу и не намерен, чтобы на меня залупалась такая шелупонь, как ты. Билет показывай. — Да что вы ко мне пристали, — Оззи пытался не выходить из себя, но это было сложно. Почему именно сегодня? Почему именно сейчас? —Одиннадцать ночи, вы сейчас не работаете, мне ехать еще минут пятнадцать, оставьте меня в покое, пожалуйста. — Пристал? Я к тебе — пристал? — толстый контролер начал багроветь. — Я сейчас тебя в ментовку отправлю, понял, недоносок? Еще волосы на лице не выросли, а туда же. Быстро показывай билет. — Но вы уже не работаете! — Показывай билет. — Оставьте меня в покое!.. Контролер все раздражался и раздражался. Огромный, пахнущий луком и перегаром, он навис над Оззи, заставляя его вжаться в сидение. — Слушай сюда, — жирная красная рука с цыпками и желтыми от табака ногтями схватила Оззи за горловину свитера и подтащила к себе. — У меня, блядь, был очень плохой день. И я не хочу, чтобы такой маленький пидорок, как ты, испортил его окончательно. Что ты вообще делаешь здесь ночью? Школу прогуливаешь? — Вам какое дело… — Давай сюда билет. И мне насрать, мне глубоко насрать на то, что ты будешь верещать, что я не работаю. Оззи устало посмотрел на контролера, который от злости уже готов был брызгать слюной, и показательно вывернул карманы. Видимо, все, абсолютно все сегодня должно было пойти не так.

***

Наверное, было около часу ночи. Может, еще позже: у Оззи часы не водились. Он уже ненавидел этот день: увидев, что у Оззи не было билета, контролер за ухо вытащил его из троллейбуса, а потом долго, обстоятельно поливал дерьмом. Ушлый мужик прошелся и по его прическе, и по его родителям, посмеялся над пластинкой и смачно обматерил. Накричавшись, контролер показательно харкнул ему под ноги, а потом запрыгнул в уезжающий троллейбус, забыв выписать штраф. Устало прикрыв глаза, Оззи сидел на остановке. На контролера не хотелось даже злиться: просто у него был плохой день. У многих сейчас бывают плохие дни. Плохой день, плохой день, это все плохой день. Плохой день у мамы, которая наверняка вымоталась на «General Electric». Плохой день у контролера, который вынужден за копейки кататься туда-сюда, нюхая смог и выхлопные газы, и бесконечно ругаться с назойливыми детьми. Плохой день у двух бритоголовых пацанов, которые увязались за Оззи, когда тот пытался понять, в какой части города оказался, приняв его за девчонку и потом оттаскав за волосы. Просто у каждого сегодня плохой день. Вот и все. Злиться на это бессмысленно — и нет сил. Рукам стало холодно: октябрь, черт его дери. Относительно теплые дни — и холодные ночи с промозглым ветром. И в карманы руки не сунешь: пластинка же. С этими чертовыми улыбающимися битлами, у которых все хорошо, которые сейчас спят дома в своих чертовых теплых кроватях с чертовыми женами, а потом пойдут сочинять чертовы песни. На мгновение Оззи охватила лютая злость. С чего он решил, что все пойдет хорошо? Что, случится чудо, с неба спустится лепрекон верхом на сраной радуге и даст ему мешок золота? Зря он вышел сегодня из дома, зря поругался с мамой, зря решил ехать в Германию, зря, зря, все это зря. А все эти чертовы битлы, которые стали известными на весь мир, просто играя на гитарах. Смотря на дурацкую пластинку в руках — лучше бы лишний раз проверил бабки, честное слово, — Оззи уже хотел разломать ее на куски, но вдруг остановился и перевел дух. Так. Он ведет себя истерично, потому что он устал, голоден, ему холодно, он не понимает, где находится, — значит, нужно решать, что делать. — Джон Леннон не истерил бы, оказавшись с голой жопой непонятно где, — сказал Оззи сам себе. — И я не буду. Назад дороги уже нет. Покрепче закутавшись в плащ, Оззи подхватил пластинку, затушил очередной окурок и пошел куда глаза глядят. Когда они с папой были в Сандерленде, у тётки, и гуляли по городу, папа учил маленького Оззи, как правильно находить дорогу домой, если ты потерялся. — Смотри, Джон, — говорил папа, поправляя очки в роговой оправе и держа Оззи за руку. Крепко, чтобы не сбежал и не вертелся. — Видишь, сколько здесь домов? Если мы сейчас пойдем вправо, то выйдем на большую улицу. От улицы можно выйти на более широкую, а потом и на главную — и, идя по главной, ты легко сориентируешься. — А если я все равно не найду дороги домой? — Тогда нужно спрашивать у прохожих. «Ага», — хмыкнул Оззи. Папа не учитывал вариант, в котором на улице ночь, а к прохожим лучше вообще не соваться. У фонаря висела табличка с номером дома, и Оззи подошел ближе. Кажется, он знает эту улицу — Тони живет где-то через семь кварталов отсюда. Если Оззи сейчас просто не будет сворачивать, он дойдет минут за двадцать. — Э-э! — из подъезда дома вынырнул двухметровый шкаф в кожаной куртке. — Ты че тут делаешь, астонская твоя морда? Ты вообще, нахуй, кто? Сигареты с собой есть? Э-э, да куда ты?.. Оззи бежал в темноте, нелепо виляя полами плаща и стараясь не выронить пластинку, зажатую под мышкой. Шкаф несся за ним, размахивая руками и что-то крича. Ближе к другому кварталу Оззи бежал куда отчаяннее: дыхание давно сбилось, кружилась голова, стучала кровь в висках, да и хотелось просто упасть на землю. — Да подожди ты! — шкаф все-таки нагнал его. — Ты куда побежал-то? Я реально сигу хотел стрельнуть. Моя девчонка не курит, говорит, что это тупо, а мои сиги закончились вчера вечером. Уважишь? — Подожди, — до Оззи дошло. — Ты что, просто хотел стрельнуть у меня сраную сигарету?! И ради этого бежал за мной столько времени? Ты, блядь, вообще представляешь, как это выглядит со стороны? — Ну… — шкаф почесал затылок. — Как-то не представлял, если по чесноку. Я просто сразу понял, что ты не местный: нашенские обычно ночью здесь не показываются. А то ходят всякие дегенераты… Недавно, вот, поймали одного такого пидора: он, прикинь, просто нажирался спидов и приставал к припозднившимся работягам. Нож в печень. Так что я уже и не надеялся, что хоть кто-то будет — а тут ты. Ну, извини, чел. Оззи криво улыбнулся, полез в рюкзак и достал сигарету для шкафа. Немного подумал, прикинул — и достал две. Они задымили, стоя под тускловатым светом фонаря. — Слушай, — вдруг спросил шкаф. — А ты куда вообще идешь так поздно? — Да, к другу, — отмахнулся Оззи. — Свалил из дома, ну и… — Рисковый ты парень, — шкаф посмотрел на него с уважением. — Хоть и выглядишь, как баба. Даже я бы ночью сюда не поперся, пусть и на чистом упрямстве. Повезло твоему другу с тобой общаться. Что за друг, кстати? Может, я его даже знаю. — Вряд ли. Тони. Тони Айомми. И тут шкаф округлил глаза и, кажется, вмиг подобрел еще сильнее. Из его черных глаз исчез немного пугающий зловещий огонек, и шкаф протянул Оззи руку. — Так я его очень хорошо знаю! Мы в одном классе учились. Пятнадцать лет жили на одной улице, пока я с девчонкой не съехался. Вместе на бокс ходили. Вместе даже в первой группе играли. Альберт. — Оззи. — Раз уж так вышло, пойдем, провожу: мне-то здесь не страшно, я всех знаю, а ты, вот, пришлый. Идти-то минут десять. Оззи кивнул и с облегчением пожал протянутую руку. Шел Альберт быстро, как спортсмен, и говорил тоже быстро и немного скороговоркой: про то, как ему пришлось завязать с боксом, потому что в юношескую сборную Бирмингема он уже не проходил по возрасту, а молодежная занята сплошь детками чиновников, про то, как долго не мог найти работу, но теперь стоит вышибалой в клубах. Про то, как на магазин семьи Тони местные банды устроили облаву, и им, пятнадцатилетним подросткам, приходилось ночами дежурить у входа с битами. Про то, как Тони лишился фаланг пальцев и отказывался выходить из дома. Слушать Альберта было интересно: все-таки Тони, которого Оззи знает сейчас, и Тони в школе — два разных человека. Почему-то сначала Оззи показалось, что к Альберту — человеку, которого Тони, скорее всего, считает близким другом — он будет чувствовать такую же иррациональную дурацкую злость, как к Маргарет. Но нет: Оззи нравилось слушать его истории, ему было интересно узнавать о Тони всякие интересные штуки. Интересно, из-за чего это? Из-за этого дурацкого чувства? Но почему чувство начинает гореть изнутри только в присутствии Маргарет?.. — Ну, что ж, — они вышли на широкую улицу, и Альберт остановился. — Вот мы и пришли. Дальше по дороге прямо и никуда не сворачивай!.. — Спасибо тебе огромное, — Оззи говорил от души: если бы не Альберт, знающий все короткие пути, Оззи блуждал бы аж до рассвета, путаясь в бесконечных одинаковых домах. — Бывай, Оззи Осборн. Передавай Тони привет. Альберт хлопнул его по плечу и спортивной походкой пошел куда-то к подворотне.

***

Ночью все-таки было ощутимо холоднее, чем днем, и Оззи поругался на самого себя: стоило бы взять хоть какой-то свитер и собраться с трезвой головой, по-человечески. Зябко кутаясь в плащ и ощущая, как болят глаза от холодного октябрьского ветра, Оззи упрямо шел по улице. Одинаковые серые дома, которые разве что немного побогаче астонских. И посередине улицы — жилище Тони. Дом его семьи сильно выделялся на уличном фоне остальных: немного покрашенный, крепко сбитый, крупный и двухэтажный, он прямо-таки кричал о том, что здесь живут если уж и не богатые, то точно совсем не нищие люди. Семья Тони владела мелким продуктовым магазином — прибыль небольшая (что возьмешь с бедных бирмингемцев, которые приходят в пятницу вечером и просят продать в долг), но достаточная, чтобы не влачить совсем уж жалкое существование. Днем магазин приветливо светился, и каждый забежавший через парадный вход мог увидеть прилавок и улыбающуюся миссис Айомми, которая отрывалась от болтовни с покупателями и мчалась ставить чайник. Сейчас — в ночь — магазин, конечно, был закрыт. Обогнув дом, Оззи застыл перед задним входом: окна кухни светились. Значит, Тони — или кто-то из его семьи — не спит? Решимость, копящаяся в Оззи весь этот чертов остаток дня, отчего-то сдулась, откуда-то поднялся страх. Страх — чего? Что его не пустят переночевать? Что Тони будет на него зол и у них больше не будет дружбы? Что Тони не возьмет его в Германию и Оззи придется вернуться домой, чтобы получить пиздюлей от родителей? На ватных ногах Оззи поднялся по скрипящей лестнице. Досчитал до десяти, медленно и не сбиваясь с ритма, а потом постучал в дверь. Тишина. Свет в кухне мигнул. Голоса. Шаги. Оззи в карманах пальто отчаянно сжал ладони в кулаки. Только бы не мистер Айомми, только бы не мистер Айомми, только бы… — Э-э? — дверь открылась. И лучше бы это был мистер Айомми со своей излюбленной щетиной и стойким запахом перегара. Дверь открыла Маргарет, растрепанная и сонная. Лицо без макияжа, босые ноги в тапочках, ночная рубашка — кажется, она ночевала у Тони. Злость, непонятная, дурацкая ревность, ярость и усталость слились воедино, и Оззи срочно захотелось плюнуть на все. На этого дурацкого Тони, который, пока Оззи перся к нему через весь Бирмингем, сидел в тепле и трахался со своей бабой, на этот дурацкий район, на это… — Ты… ты же Оззи, да? Друг Тони? А что… Оззи захлопнул дверь со своей стороны прямо перед удивленным лицом Маргарет, развернулся и ушел. Он никогда не был маменькиным сынком, но от перспективы сидеть на кухне, курить и слушать, как Тони за стенкой трахает свою девушку, тянуло блевать. Дома, одинаковые дома — кажется, рядом был сквер. В нем они частенько гуляли после репетиций, и Тони постоянно ругался, что Оззи много курит (и когда-нибудь прокурит все здоровье), но все равно стрелял ему сигареты, а еще смеялся над его шутками и трепал ему торчащие волосы на затылке. Все дурацкое, дурацкое, все такое дурацкое. Если бы Оззи уродился бабой, все было бы гораздо проще — наверное, они с Тони в таком случае давно бы уже встречались, а Оззи не раздражался бы так сильно из-за этой глупой Маргарет. Зажмурившись от обиды и смаргивая дурацкие слезы, Оззи сел на лавочку и обнял руками колени. Дурацкий день, какой же чертов дурацкий день. Наверное, именно это — ярость, дурацкая ревность и чувство — слилось воедино и открыло Оззи глаза. На то, что он все это время подавлял где-то внутри себя, на то, что отвлекал дурацкими шутками. На то, о чем он старался все это время не думать, потому что даже думать — об этом — было до усрачки страшно. Ведь это не просто чертова ревность друга к девушке, как это обычно бывает. Не просто новое знакомство, от которого сносит крышу. Не просто дурацкое желание все больше и больше быть с хорошим человеком и дружить с ним все ближе и ближе. Оззи просто влюблен. Влюблен в своего друга. В мужика. В Тони ебаного Айомми. Как самый распоследний пидор, из числа тех, которые трутся у толчков рядом с заправками, предлагая себя за фунт в час. Не хватало еще своровать у Айрис помаду из сумочки, надеть мамкину юбку и пуститься вихлять бедрами. Когда паника осознания слегка успокоилась, Оззи подумал, что это, в общем-то, логично: в Тони невозможно не влюбиться, недаром за ним еще в школе постоянно бегали девчонки. Ведь он добрый, улыбчивый, всегда поможет, всегда поделится — с ним всегда спокойно. И — хотя Оззи старался об этом даже не думать — Тони весьма красивый. С его кудрявыми черными волосами, этой улыбкой (друг, я рад видеть тебя — и только тебя!), с карими теплыми глазами, с резким одеколоном, с этой кожаной курткой — даже странно, что Оззи не понял этого раньше. Подул промозглый ветер, и Оззи съежился еще сильнее. Хотелось стать совсем маленьким, чтобы раствориться в ветре и не думать об этих дурацких взрослых проблемах. — Осборн! Сначала Оззи показалось, что он ослышался. Но — нет. Тони бежал к нему, размахивая руками. — Тони, я… — Ты что, весь вечер на улице? — Оззи было странно видеть Тони таким встревоженным— Ну конечно, ты не смотрел прогноз погоды. Губы все синие. Возьми свитер. Не выебывайся и возьми. Придурок. Тони сбросил кожанку, в которой он гонял, кажется, еще со своего рождения, снял свитер через голову и натянул его на Оззи, заставив снять плащ. Свитер был огромный, теплый и немного колючий, и постепенно озноб прекратился. — Подвинься, — Тони вздохнул и сел рядом. Закурил. — Ты чего за цирк устроил? Наверное, Оззи стоило сказать, что это не цирк, что ему очень жаль, что он не хочет выглядеть перед Тони истеричкой. Это и другие дежурные слова. Но Тони был слишком близко, от него пахло сигаретами и чем-то еще, чем-то таким родным, карие глаза смотрели странно обеспокоенно, и Оззи не мог нормально мыслить. — Не хотел, э-э… мешать вам с Маргарет. У вас же там междусобойчик был. Все такое. Чего я там… — Долбоеб, — Тони слегка нервно усмехнулся и осторожно растрепал ему волосы: Оззи почувствовал, как что-то снизу живота пробирает мурашками. Только бы не дернуться. Не отшатнуться. — Я, по-твоему, каблук, что ли? — Ты про что? — Типа ты думаешь, что если мой друг придет посреди ночи грязный, замерзший и с дебильной пластинкой под мышкой, то я оставлю его на улице, потому что, горе-то, ебать, какое, сегодня я на свиданке со своей девушкой? Как ты вообще выжил с такими понятиями о любви и отношениях?.. — Э-э, я… — Дурак. Просто конченный придурок. А если бы я тебя не нашел? Охуенное развлечение — ехать играть блюз без вокалиста. Ну, и тем более, междусобойчика у нас бы все равно не вышло. Мы с Марго опять посрались. От этих слов у Оззи почему-то поднялось настроение. Значит, девушка Тони не такая идеальная, как он думал? Они ругаются? Значит… Но Тони действительно переживал — он всегда переживает, когда говорит так подчеркнуто безразличным тоном. Особенно об отношениях. И за свою дурацкую радость ему стало стыдно. — Из-за чего? Это… я? Я все испортил, да? — Ой, Осборн, при чем тут ты вообще, — отмахнулся Тони. — В каждой бочке затычка. Да не. Я, понимаешь, позвал ее, думал, посидим вместе, музло послушаем, хоть проводит меня по-человечески. Все равно дома никого нет: мать к сестре уехала в Уолсолл, батя опять нажрался и ушел в гараж. Привел, дал адрес клуба, попросил писать — а хуй там. Я, видите ли, слишком редко провожу с ней время, мне моя гитара милее, чем она, и что какая-то тупая пизда из ее подруг уже вышла замуж, а я почему-то должен брать пример с этого дурака. Что мне, с собой ее таскать? В этот немецкий гадюшник? Да она сама домой через неделю попросится, а я буду виноват. Ой, блядь. Тони криво дернул уголком губы — улыбка-ухмылка скрылась где-то в усах — и еще раз взял сигарету. Уже неизвестно какую за этот вечер. Наверное, Оззи надо что-то ему сказать. Что-то поддерживающее, но такое, чтобы не звучало, как издевка. — Вы же уже дохерища лет вместе, — сказал он первое, что пришло в голову. — Помиритесь еще, я зуб даю. Мама с папой, например, очень часто ругаются. Срутся так, что еще чуть-чуть — и тарелки полетят, кажется, что все, конец — а потом они уже мило сидят и обсуждают, что по телеку. — Ну, да, конечно, дохерища, — вздохнул Тони. — Два года знакомы, полтора встречаемся. Не так уж и много. — Для меня — дохерища. Правда. — Ну, если Оззи Осборн сказал, что все будет хорошо, то значит, что все точно будет хорошо, — Тони улыбнулся. — Тогда, если мы помиримся, станешь крестным нашего первенца. И Тони засмеялся. Оззи засмеялся в ответ, стараясь гнать из головы мысль о том, что отчаянно хочет, чтобы все было плохо. Чтобы они расстались, чтобы Тони походил грустным пару недель и забыл о ней, чтобы Тони больше — никогда — не встречался с девушками. Чтобы Оззи не чувствовал больше эту чертову ревность. — Ладно, — выдохнув, Тони скрестил руки на груди. — Что у тебя произошло? Я думал, ты сейчас мирно спишь в своей кровати. Думал, что у тебя, как обычно, не сработает будильник, а потому уже готовился с утра заглянуть, чтобы ты не опоздал. А ты тут. — Да с матерью поругался, — Оззи махнул рукой: почему-то события этого дня смешались каким-то дурацким вонючим комком, на который уже было плевать. Не тронешь — не завоняет. — Не хотела пускать в Германию. — Нихуя себе. А чего она так взбеленилась? — Понятия не имею. Начала говорить, что все это пустая трата времени и что… ну, ты ее знаешь. Постоянно хуйню какую-то несет. Оззи как будто прорвало, и он начал рассказывать. О том, как ему было обидно, что собственная мать в него не верит и никогда, оказывается, не верила. О том, как страшно было сбегать из дома, как тупо он поступил, проебав деньги дома, какой дебил-контролер ему попался. Про ребят, подергавших его за волосы. Передал привет от Альберта. Тони слушал его внимательно, не перебивая, но, услышав об Альберте, он оживился. — Да ладно? Ал? Тебе чертовски повезло, что ты его встретил. Он уже пять лет живет со своей невестой в том районе, и чуть ли не каждую неделю там всякие стычки-ограбления-изнасилования. Полный набор. Везучий ты чертяка, Осборн. А насчет матери не переживай — моя в первый тур тоже не хотела отпускать. Говорила, меня продадут в рабство, подсадят на иглу — да что только не говорила. — А сколько тебе тогда было? — Э-э, не помню, — Тони почесал затылок. — Пятнадцать, вроде. Может, меньше. — Ну не двадцать же лет. — И то верно. Так, — Тони глянул на часы на запястье: бессмысленно, в такой-то темноте. — Пойдем, не ночевать же тебе на улице. Надеялся постелить тебе на диване, но, судя по обстановке, на диване сегодня буду спать я. Но разберемся. Может, раскладушку достану. Пошли. — Ты… все-таки пустишь меня к себе переночевать? — тихо сказал Оззи. Не может быть, чтобы этот паршивый день так хорошо закончился. — Ты что, крышей все-таки поехал? Ну, ясен хуй, пущу. Осборн, ты в каком мире живешь? Во-первых, не пустить к себе человека было бы свинством. Во-вторых, ты мой вокалист и завтра мы едем в Германию. В-третьих, ты мне как младший брат. Младший брат? Тони считает, что они настолько близки? Младший брат? Взгляд затуманился, и эта идиотская влюбленность начала казаться еще более ебнутой и мерзкой. Тони считает его своим младшим братом, а он… Мерзкое слово из пяти букв так и вертелось на языке. Как ушат помоев. Тони рывком встал со скамейки, щелчком пальцев отправил окурок в урну, а затем схватил Оззи за руку, подтащив к себе. — Давай сюда рюкзак и пластинку, Осборн. Совсем уже ноги не держат, да? — Я всегда туго соображаю ближе к вечеру, извини, — только бы Тони в темноте не заметил, как Оззи покраснел. — Туго — это еще туже, чем обычно? — Отстань, — Оззи зевнул до щелчка челюстей. Тони выхватил у него из рук рюкзак, закинув на плечо, сунул бедную навидавшуюся за этот день пластинку под мышку и подхватил свободной рукой его под локоть. Ноги уже откровенно не держали: хотелось спать, жутко хотелось, Оззи был готов разлечься прямо на полу и проспать целую вечность. Дома у Тони было тепло и светло. Пахло чем-то вкусным, на остывающей сковороде шкварчали остатки масла, а на столе в гордом одиночестве высилась заполненная окурками пепельница. Хлопнула дверь сверху на лестнице. — Это Марго, — шепотом сказал Тони. — Она обиделась, что я не поступил как мудак и не оставил тебя на улице. Сидит в моей комнате, хлюпает носом и надувает щеки. Садись давай, надо тебе чайку плеснуть. Устало выдохнув и наконец сняв кеды, Оззи упал на обитый ситцем стул, откинувшись на спинку. Тепло, домашний спокойный желтый свет лампочки на потолке, Тони, что возится с чайником, который все не кипит и не кипит… — Осборн, я тебе чай сделал, — Тони достал из буфета самую гигантскую кружку, которая только у него была: эмалированная в пинту объемом, кажется, с этой кружкой еще отец служил в войсках. — И даже, представь себе, положил сахара. Осборн? Оззи спал, прислонившись щекой к спинке стула и обняв себя руками. Его дурацкий кожаный плащ — кто вообще сейчас такое носит? — сполз и валялся на полу, но Оззи, кажется, это уже не волновало. Вздохнув, Тони отставил чай в сторону. Отряхнул плащ, повесил на вешалку в прихожей, немного подумал, сорвал плед с кресла в родительской комнате и выключил свет. Оззи спал, невообразимо скрючившись, прямо на стуле, укрытый клетчатым «кусачим» пледом. Волосы лезли в лицо, по подбородку текла слюна — спящие люди в принципе выглядят не очень-то эстетично, — но он этого даже не замечал. Завтра Оззи проснется от света солнца и будет морщиться от того, что отсидел чуть ли не каждую часть тела, курить и ругаться сквозь зубы. Смотреть, как прощаются Тони и Маргарет, не отлипая друг от друга, и чувствовать себя лишним. Трястись в раздолбанном вагоне поезда, подпрыгивая на каждом ухабе, но не прекращая смотреть в окно — что это, Германия? А, пока еще нет? Красить нос фиолетовой краской, воровать деньги, курить траву, бегать от скинхедов — но это потом. Все потом. А сейчас Оззи просто спал в чужом доме на кухне, укрытый пледом, и последнее, о чем он подумал перед сном — не забыть бы написать матери из Гамбурга.