Electric Funeral

      «Привет, мама! Знаю, ты, наверное, очень злишься. Наверняка наговорила про меня всякой дряни папе и братьям. Извини. Правда. Но представь, если у нас правда все получится! Тони говорит, что хочет писать свои песни. А то мы постоянно играем чужие. Он очень круто играет, и это хорошая идея — ну, писать свое. Все группы с этого начинают. Я имею в виду, настоящие, а не «дурость», как ты это обычно называешь. Мы уже приехали в Германию. Наш клуб в Гамбурге, тот самый, где играли битлы! Странно так, чужая страна: вроде, все, как у нас, но по-другому. А еще много кто понимает по-английски, но говорит с жутким акцентом. На границе пограничник очень странно смотрел на меня, а я ведь даже надел парадную рубашку.       Хозяин клуба выделил нам комнату под залом, так что о жилье не переживай. И деньги на еду тоже есть. Мы играем где-то по пять сетов в день. В будни мало кто слушает, а вот в выходные у нас аншлаг. Если у нас будет заработок, я смогу выслать пару-тройку фунтов, чтобы помочь с оплатой счетов. Спроси у папы, можно ли класть деньги в обычный конверт с марками или нужно извещение какое-то.       Джон» Самым сложным было не стоять восемь-десять часов на ногах и надрывать голосовые связки с перерывами на покурить. Не пьяные гости клуба, которые иногда бросали в них бутылками, когда Оззи неправильно произносил слова в «Sunshine of your love» Cream или в «Mrs Robinson» Саймона и Гарфанкеля — подумаешь, от бутылки можно и увернуться. Не уроды, что терлись в подворотнях и частенько приставали к Оззи и Терри, когда они выходили покурить, требуя то стрельнуть сигаретку, то выпить с ними за величие Германии. Не перебои с едой (ох, простите, простите, господа, вчера очень сильно побили бар, нужны деньги, чтобы восстановить нос бармену, пока денег нет, но вы держитесь) — в конце концов, у Оззи бывали дни и похуже, когда папин завод два месяца задерживал его зарплату. И даже не странные увещевания владельца клуба о том, что, вообще-то, все музыканты играют на нас на добровольных началах, то, что вы требуете оплату, — нонсенс. Самым сложным была жареная банановая кожура. — Ебать, ты че делаешь, — выдохнул Оззи в первый раз, когда зашел на кухню. У клубешника была собственная кухня, где в рабочее время обычно царил кипиш: сновали туда-обратно официанты, срочно готовя пьяным посетителям что-нибудь особенно жирное и жареное. Орешки, картошка, домашние чипсы — люди побогаче раскошеливались даже на шницель. В нерабочее время кухня пустовала, и они, музыканты, могли спуститься и хотя бы выпить чая. В маленьком холодильнике — раньше, наверное, он был пивным — хранились их небольшие общие припасы. В первый день, когда бодрый с утра хозяин клуба показывал им, где что находится, Оззи облизывался, думая, что под покровом ночи они могут попиздить часть кухонных припасов — но обломался, увидев, как уходящие работники закрывают холодильник замком. Здесь, за казенным железным столом, можно было сонно сидеть вечером после долгого сета, тихонько пить чай из кружки Тони с пинту размером и рассеянно слушать, как гудит холодильник, отчаянно жужжит муха и переговариваются остальные ребята. Но сейчас из духовки валил дым, стоял удушливый запах чего-то гнилого, а Билли, вооружившись полотенцем и торжествующе улыбнувшись, клал на стол поднос с чем-то черным и очень, очень вонючим. — Не мешай, окей? — Билли мягко улыбнулся (со своей взлохмаченной, топорщащейся бородой он смотрелся при этом как маньяк). — Дай человеку порадоваться. — Порадоваться — чему? Этой стремной черной жиже? — Сам ты стремная черная жижа, Оз. Это продукт будущего. И не надо делать такие глаза, тоже мне, консерватор нашелся. Ты же в курсе, что наш Гиз вегетарианец? Ну конечно, Оззи об этом знал. Любой человек, знакомый с Терри, прекрасно знал, что Терри не ест мяса: с исконно интеллигентной ненавязчивостью он сообщал об этом в первые пять-десять минут встречи. В минуты, когда в Терри вселялся кто-то очень «зеленый» и воинственный, он устраивал дикие пассажи про то, как мучаются животные на скотобойне. В такие минуты Оззи хихикал и говорил, что, отработав на ней год, есть мясо он не перестал, — и Терри настолько злился, что даже переставал разговаривать с ним до конца дня. Но при всем своем апломбе Терри отличался последовательностью и стойкими принципами: он не ел мясо дома, с постоянной зарплатой в бухгалтерии и под крылом мамочки, — не ел и сейчас, когда из еды был хуй без соли, да и то не всегда. Кажется, вчера хозяин пошел на невиданную щедрость и выкатил каждому по куску хлеба и сосиске — Терри разделил свою на три части и отдал ребятам, стараясь не грохнуться в голодный обморок. Они были в Гамбурге всего-то восьмой день, но Терри успел осунуться. — Да, но какое это имеет отношение к черной жареной жиже? Ты хочешь перевести его на внутривенное? — Дурак ты, — Билли закатил глаза. — Это жареная банановая кожура. Помнишь, вчера в меню был банановый коктейль? Так они очистки не выкинули!.. Оззи присвистнул: честно говоря, он понимал, что рано или поздно им придется рыться в мусорке, но ведь прошла всего неделя!.. — Это для того, чтобы навсегда отбить у Терри тягу к жареным растениям? Лично меня уже от вида тянет блевать. Это я не принюхивался пока. А какое оно на вкус? Что-то среднее между потными подмышками и сгнившими носками?.. — Нормальное оно на вкус, — обиделся Билли. — Просто слегка пригорело. Если хорошо пожарить банановую кожуру, то на вкус будет как бекон. Как самый настоящий английский бекон, который еще, знаешь, подается в комплекте с яичницей и шкваркает так маняще. — Честно — никогда не ел. Мама иногда на праздники покупала колбасу, жарила ее с кучей масла, чтобы было съедобно — лучше ничего никогда не было, — зря они, конечно, начали разговор о еде: Оззи ничего не ел с утра и желудок обиженно пнул его куда-то под ребра. — Колбаса — это хорошо, — Билли мечтательно закрыл глаза. — И картошечка… жареная… — Яичница с сыром… Капуста… Я бы так сейчас поел жареной капусты… — Мясо. На углях. Чтобы ты его ешь, а оно брызжет соком прямо в лицо. И сок стекает по пальцам и бороде. Картинка создалась очень красивая — это мясо, вырезка, жирный мясной сок, картошка, брусничное варенье… Желудок, кажется, окончательно обиделся на сигаретно-дымовую диету и дал команду на тошноту и головокружение. Оззи и Билли одновременно посмотрели на шкурки банана. На подгоревшие дочерна вонючие шкурки, один вид которых вызывал лишь рвотный рефлекс. И которые на вкус должны были быть как бекон, как самый настоящий бекон. — По-моему, реально как бекон, — Билли морщился и отчаянно жевал подгорелую черную дрянь. — Особенно, если не принюхиваться. — А еще можно закрыть глаза и подумать о том, что ты ешь бекон, и тогда мозг решит, что ты ешь бекон. Жижа на вкус была не как бекон и даже не как мясо: просто какое-то прогорклое пережаренное безвкусное нечто. Если быстро разжевать и проглотить, мозг не сообразит, что ему подсунули какую-то херню — а потому можно было даже наесться без тошноты. В таком случае не чувствовался даже странный привкус чего-то мыльного. Горка вонючих черных очистков все редела и редела, пока не осталась парочка. Билли с Оззи переглянулись, одновременно сунули руки, и… — Друзья мои, вы чем здесь занимаетесь? — Терри стоял в проходе, нахмурившись и скрестив руки на груди. — Судя по запаху, что-то индийское. — Это… э-э… банановые шкурки, — Билли выдохнул. — В смысле, я подумал, что ты же не ешь мясо, а что-то тебе есть все-таки надо, ну и… — То есть, мой дорогой друг, — в глазах Терри заплясали неестественно злобные огоньки, — ты считаешь, что раз я, как любой порядочный гражданин и, прежде всего, человек, сознательно отказался от убийства животных, то я, получается, опустился настолько низко? Чтобы побираться с помойки, как последний люмпен?.. Оззи показалось, что последнее слово он прямо-таки выплюнул, как ругательство. Страшно и странно это было: все-таки Терри принадлежал к тому редкому типу людей, которые назовут кошку кошкой, даже споткнувшись об нее в темноте. Билли побагровел. — То есть считаешь, что мы с Оззи хуй пойми кто, да? Бомжи ебаные? Типа, за одним столом с нами сидеть не хочешь? Нахуя ты тогда вообще поехал, а? Знаешь, что у нас в Астоне с такими делают? Чтобы не зазнавались?.. Оззи почувствовал, что еще чуть-чуть — и ему придется их разнимать. Скорее, даже не дать Билли порвать бедного Терри на британский флаг: Билли обычно, несмотря на пугающий вид и всклокоченную бороду, был милейшим человеком — если его, конечно, не довести. — Ребята! Еб твою мать, пацаны! — закричал он, сложив ладонями рупор. — Успокойтесь, блин! Мы столько уже пережили, чтобы попасть в этот сраный клубешник, не хватало еще посраться из-за еды, в самом деле. Че вы как маленькие?.. Билли вздохнул и протянул Терри руку: мириться. — Я не про то хотел сказать, Билл, — выдохнул Терри уже спокойнее. — Я имел в виду, что — пока — не настолько перестал думать о будущем и о своем здоровье, чтобы есть с помойки. Я же видел вчера эти банановые шкурки: полнейшая антисанитария, по ним спокойно бегали крысы! А они ведь столько болезней разносят — не находите, что лучше быть голодным, но здоровым, чем сытым и умирающим от какой-нибудь бубонной чумы?.. — Какая бубонная чума, окстись, — Билли махнул рукой. — Да видел я этих крыс. Ну, пробежали пару раз, подумаешь. Я же не тупой — перед тем, как жарить, я пошел и вымыл эти шкурки. С мылом. — Подожди, — Оззи нахмурился. — Ты… ты хочешь сказать, что ты… их… с мылом?.. Ты же их промыл потом, да? От мыла? — Ну, да. Сполоснул пару раз. Так вот что был за странный привкус. Оззи позеленел и бросился к толчку. — Тоже мне, неженка, — захохотал Билли. — Мыло, подумаешь… Внезапно он тоже позеленел и бросился за Оззи. Вместе они поддерживали друг друга за волосы, пока Терри нервно хихикал сзади, боясь что-то сказать. Оззи так кашлял, что на глазах выступили слезы, и Билли, увидев это, резко выпрямился и от всей души хлопнул его по плечу, заставив поперхнуться. — Да ладно тебе, Оз, чего переживать? Ну, подумаешь, сейчас не очень. Но зато представь себе — мы станем рок-звездами. Тонны денег, всего, чего пожелаешь — и мясо, и молоко, и все, что захочешь… даже Гиз сможет сидеть и питаться только своими этими авокадо и фейхуей! — Да, наверное, — Оззи улыбнулся. — Главное, что вы с Гизом не посрались. А где, кстати, Тони? Может, он договорился и нам все-таки дадут поесть сегодня? — А, да ничего он не договаривался, — все еще стоящий в проходе Терри махнул рукой. — Все со своей зазнобой по телефону разговаривает. Отнял у меня последние пфенниги. Это больно царапнуло куда-то по сердцу. Все время, пока они были в Гамбурге, независимо от того, что происходит, каждый день, в девять вечера — чтобы подгадать по часовым поясам, как Марго вернется домой с работы и отдохнет — Тони стоял у телефона-автомата, все кидая и кидая деньги, накручивал провод на палец и разговаривал с ней. Пару раз Оззи ходил с ним: так, за компанию, потому что дома у родителей телефона нет, а еще кому-то звонить он не видел смысла. Стоял, курил и слушал, как Тони, улыбаясь краем рта, все говорит и говорит одни и те же вещи. «Я так тебя люблю, так люблю. Не могу представить жизни без тебя. Здесь постоянно одно и то же: эта работа, голод — хотел бы, чтобы ты была здесь. Уже коплю заработок, чтобы купить тебе что-то в подарок.» Тогда, кажется, Оззи начали приходить в голову эти дурацкие мысли — странно даже представить, что это не ей, а ему Тони говорил все эти вещи. Что при одном только разговоре с ним Тони так странно и непохоже на себя улыбается, робко и незаметно для самого себя, будто оттаивая. Что он для него самый важный человек. Что… Но от этого тянуло улыбаться и со сжатыми до белых костяшек кулаками страстно желать, чтобы хотя бы ненадолго, хотя бы в мечтах, такое действительно бы было. А потом чувствовать, как что-то холодное сжимает внутренности, когда Тони вешал трубку, менялся в лице, ерошил Оззи волосы и предлагал сигаретку. Ну и пусть разговаривает. Ну и не надо. Оззи пожал плечами. — Ну тогда и не будем его ждать, верно? Гиз, ты же знаешь немецкий. Пошли требовать заработок у владельца. Трое против одного.

***

      «Привет, мам. Ты не ответила на три моих прошлых письма. Может, не доходят? А то я пишу раз в неделю. Скоро кончатся деньги на марки — но я отложил из нашего заработка что-то для тебя. А то я не знаю, как отправлять деньги. Как папа? Как остальные? Все в порядке?       У меня, вот, все очень хорошо. Сначала публика была не в восторге. А потом привыкла. Теперь даже не летят бутылки, люди хлопают и часто идут только ради наших выступлений. После каждого сета мы посылаем нашего Терри (потому что он очень осунулся и у него очень жалобный и голодный вид) с шапкой или большим вязаным носком. Кидают много: в последний раз за все сеты получили аж двадцать марок. Это много — как наши девять фунтов. Интересно это — видеть чужую валюту.       Пожалуйста, спроси у папы, как отправлять к вам деньги в конверте!!!       Джон» Грохот, бесконечный грохот. Бьет по ушам так, что потом, в тишине, еще полчаса ходишь немного оглушенный. Кажется, играет гитара — может, и красиво, да вот только в шуме и грохоте слышно только обрывки, под которые надо успеть подстроиться, выделить голосом, да так, чтобы порадовать ревущую толпу внизу. Ведь если не порадуешь — рев быстро станет гневным, а на сцену полетят бутылки. Именно в клубе случилось чудо, и Оззи, наконец, перестал бояться толпы. Это дома, в Бирмингеме, он мог отказаться выходить или, испуганный, стоять, вцепившись намертво в микрофон, прикрыв глаза, чтобы не видеть, не видеть этих людей, которые наверняка ловят каждое его движение и ждут, пока он что-то сделает не так. Здесь такого нет — либо ты выходишь на сцену и уворачиваешься от бутылок, либо тебе сегодня не заплатят. А крики и недовольные возгласы?.. Ну, один раз — это не конец, верно? В любом случае ты появишься здесь и завтра, и послезавтра, и до конца недели. Именно здесь, в клубе, Оззи начал общаться с толпой. Странно, конечно, общаться — ты что-то говоришь, а тебе рев на другом языке, и ничего не разобрать. Когда было совсем страшно, Оззи представлял себя укротителем диких животных: надо показать, что ты сильнее, что тебе не страшно, и тогда неодобрительный свист перейдет в рев. Последнее выступление на сегодня — а потом у них выходной: в понедельник мало кто пойдет в клуб, ведь всем на работу. Можно полежать, подремать, по-человечески выспаться — чтобы Тони не дразнил Оззи, что он сонная муха, потому что после одиннадцати его уже начинает подрубать, — пошататься по окрестностям всем вместе… Последняя песня. Вроде как, последняя — после нее Терри, уставший, голодный и осунувшийся, доставал шапку и выходил к толпе. Оззи немного напрягало то, что после кучи денег от довольных зрителей Терри смог, наконец, поесть хоть что-то вегетарианское, а потому уже не походил на ходячий скелет: его будет меньше жалко, а потому и подавать будут меньше. Закрыть глаза. Вцепиться руками в стойку: холодная, успокаивает. И больше не гасить крик, что вечно сидит где-то внутри, как раз между ребрами и сердцем, и рвется наружу. Кричать, кричать, кричать, трясти головой и ошеломленно чувствовать, как сквозь тебя, обычного патлатого пацана, льется мощная, неподвластная энергия, неведомая сила, заставляющая всю толпу подпевать. Главное — это не давать всей этой силе взять вверх и не сойти с ума. — Это все на сегодня! — перекричать, перекричать толпу, которая жаждет хлеба и зрелищ. Которая не хочет, чтобы все заканчивалось. — Мы группа «Earth», с вами были Тони Айомми за гитарой, Гизер Батлер на басу, Билл Уорд за барабанами и я, Оззи Осборн. А сейчас сочувствующие, как всегда, могут кинуть Гизеру в шапку пожертвование на новый кочан капусты!.. Слегка поморщившись от нафталинового названия, Оззи отложил микрофон — все равно никто, кроме них, здесь не играет, — сполз аккуратно к черному входу и с удовольствием закурил. От усталости подкашивались ноги, хотелось упасть прямо здесь, на заплеванной лестнице, и уснуть. Пацанов видно не было: видимо, выдохлись настолько, что сразу после окончания сета не сговариваясь пошли спать. А может, решили бухнуть — Оззи бы обязательно к ним присоединился, если бы мог спокойно находиться в вертикальном положении, не боясь в любой момент грохнуться и отрубиться. Докурив сигарету, он поперся наверх, где была их комната. Лестница, коридор — когда совсем похолодает, можно будет там курить у окна — и маленькая дверь. Ничего, кроме двухэтажной кровати (Оззи подозревал, что ее приперли с ближайшей нацисткой базы во время послевоенного переполоха) и стола. Все были в сборе и, кажется, ждали только его: Терри сидел на табуретке, уже почти засыпая, Тони стоял в углу, Билли валялся на первом ярусе кровати. — Ага, — улыбнулся Тони. — Явился — не запылился. Только тебя и ждем. — Э-э?.. — Решили все-таки поменяться. А ты все пропустил — ставим перед фактом. Ах да, точно. Кажется, они говорили об этом: как не старайся, но четырех взрослых пацанов не уместишь на двух кроватях. Оззи вот уже почти месяц спал на одной кровати с Билли, и, в принципе, все было ничего, особенно если сильно не дышать и не вслушиваться в его храп (по сравнению с тем, как он спал дома, вполне себе неплохо). Может, с затаенной надеждой подумал Оззи, ему достанется спать с Терри. Взять Терри в соседи как выиграть джекпот. Ведь он не храпит, не ворочается, лежит себе спокойно… а в особенно удачном случае он пойдет на кухню читать что-нибудь из кучи своих книг, глыбой лежащих в толстом чемодане, досидит часов до трех и уснет прямо за столом. И тогда можно будет поспать полностью с кайфом. — Короче, Билл сказал, что ты разговариваешь во сне, и вообще он устает больше всех нас, вместе взятых, ведь он барабанщик. — И?.. — Короче, он теперь спит наверху. А я к тебе, вниз. Ну, только не толкайся, окей? А то я тебя знаю. Оззи посмотрел на Тони, что стоял и посмеивался в усы, перевел взгляд на койку, рядом с которой уже гордо стояла отполированная электрогитара, и прикрыл глаза. Только бы не покраснеть. Только бы не покраснеть. — Да мне-то что. Вы же закончили уже? Спать хочу пиздец. Ничего не слыша, Оззи снял джинсы, упал на кровать, закутался в одеяло и отвернулся к стене. Почему-то тянуло расхохотаться: настолько он, наверное, сейчас смотрится по-идиотски. В школе он дружил с одной девчонкой, но ни имя, ни внешность не всплыли в памяти — настолько давно это было. Тогда ей очень нравился один драчливый пацан из класса старше — она, вроде, и сама была как пацан — и она не придумала ничего лучше, кроме как преследовать его, доебываться по любой причине и бить по кумполу кулаком. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тогда. — Он же тебе нравится. — Нравится. А я не хочу, чтобы он об этом знал, а то будет смеяться. А так точно не узнает. Кажется, тем же летом они подружились, а потом начали встречаться — и больше Оззи с ней не общался. Забавно: ему без двух недель двадцать, а он ведет себя как ребенок. Ведь Оззи влюблялся до этого: девочка с соседней парты, которая подарила ему карандаш в третьем классе, девочка с трудов — они встречались целых три месяца, и тринадцатилетний Оззи каждый день провожал ее до дома, — девочка, с которой он познакомился в очереди на выдачу справки об обучении. Девочки из клубов. Не то чтобы Оззи был эдаким ловеласом или похитителем сердец, нет — некоторые девчонки, конечно, считали его милым, но до того момента, как он откроет рот, — просто с ними он знал, как себя вести. В меру вежливо (чтобы не казаться подхалимом), но в меру напористо (чтобы не получить сумочкой по лицу). Подарить цветы, заинтересованно послушать последние сплетни, вставить пару словечек. Поволноваться и пригласить на свидание. В зависимости от интересов девчонки и собственных финансов купить небольшой подарок. Но с Тони так нельзя — а как вообще с ним можно, чтобы не получить в лоб? К черту. Все-таки, как бы Оззи он ни нравился, принципы есть принципы. Тони встречается со своей Марго, а это значит, что нельзя даже думать в эту сторону. От этой больнючей мысли почему-то стало легче, и Оззи спокойно прикрыл глаза, вскоре уснув: его даже (почти) не смущало, что он спит с Тони в одной кровати. Подумаешь. С братом, вон, Оззи тоже в одной кровати с малолетства спал. И с сестрой — тоже. Оглушительный звон не покидал умирающий мозг, оседая на барабанных перепонках, как грязь. Ореол толстой ваты с той непередаваемой заботой матери окутывал осмиевую голову, что плавилась, и медленно, смертельно медленно останавливал любые звуки вплоть до полной тишины, в которую погрузился — упал, словно в деготь, — разум. Для него все померкло. Лёгкие не принимали воздух. Оззи вцепился ногтями в собственное горло, пытаясь его разодрать ради грамма спасительного кислорода. Мозга достигали лишь отголоски, впиваясь сточенными когтями — и в итоге Оззи настигло отвратительное чувство, будто кто-то копошится в нем, будто чьи-то маленькие лапки забрались через разорванные им же раны, дошли до желудка и лёгких, проворно перебегая с места на место, будто… будто мухи заполонили благоприятную для падали среду — его внутренности. Невероятная четкость мыслей поражала Оззи — а догадки пугали. Израненный собственной мукой разум хватался за любую гипотезу о собственном положении, и назло всему гниющая плоть стала первой. Страх впивался в самое сердце ядовитыми зубами, заставляя его биться сильнее, биться с дикой болью в ребрах. Неясное, но определено поганое чувство медленно овладевало сознанием, заставляя тонуть и вязнуть в… Сквозь бесконечный мрак — едва уловимое посапывание и знакомый запах сигарет. Это не смерть. Он жил. Пока жил. И благодарил судьбу за то, что проснулся. Проснулся, ловя ртом воздух. Проснулся, резко открыв глаза. Проснулся и, помня смутные образы кошмара, ощупал собственное горло — вдруг это все-таки была реальность и он его разодрал? Нет, все в порядке. По коже пробежался легкий холод, из-за чего Оззи поежился. Образы, заставившие чуть ли не вскрикнуть ради пробуждения, ускользали, как вода через сито, но ощущения, оставшиеся от видений, въелись едким налетом в подкорку мозга, заставляя подскакивать сердце к горлу. Надо сходить подымить. Оззи повернулся, чтобы перелезть, готовя себя к сонной ругани проснувшегося Билли, — и застыл. Ах да. Точно. Оззи никогда не видел Тони таким спокойным и так близко, тем более — спящим. Во сне он казался таким беззащитным: внезапно пушистые черные ресницы дрожали на вдохе, а закрытые веки слегка подергивались. Вечный любитель иронично закатывать глаза, сейчас Тони улыбался. От него пахло сигаретами, крапивным шампунем и чем-то еще, неуловимым, но таким приятным. Оззи затаил дыхание: кажется, спит крепко. И придвинулся ближе. Подождал еще немного — и еще ближе. Еще чуть-чуть: так, чтобы быть максимально рядом, но не касаться. Еще… И тут, словно следуя всем канонам внезапности, Тони всхрапнул, что-то пробормотал, повернулся в его сторону и по-собственнически обнял, закинув лапищу ему на плечо. Оззи тихо охнул от неожиданности и уже собрался отползти в сторону — и скинуть эту чертову руку — так, чтобы Тони не проснулся, сгорая от стыда — как вдруг до него дошло. Тони наверняка привык обнимать свою девушку, когда спит с ней в одной кровати. Просто Оззи подполз к нему слишком близко. Ревность, идиотская ревность, недостойная мужчины, ударила его куда-то под дых. Может, ну его, резко сбросить руку Тони и пойти по своим делам? В конце концов, это Тони к нему полез, а не наоборот. Но — с другой стороны — Оззи никто никогда так не обнимал. Оказывается, это так… странно, но здорово? Где-то внутри появилось дурацкое ощущение защищенности. Что можно делать все что угодно: кричать, заниматься музыкой и даже курить полторы пачки в день — ведь, когда тебя так тепло обнимают, кажется, что никто и никогда не сможет тебя обидеть. «Как же чертовски повезло этой дуре Марго», — подумал Оззи. Ведь она, как только Тони вернется домой, может лежать так каждую ночь, обнимать его в ответ, прижиматься к нему, чувствовать, какой он теплый и спокойный — чувствовать себя собранной и цельной. Словно читая его мысли, Тони сонно заворочался и со всей силы — какая же у него, оказывается, хватка — прижал его к себе. Пошлепал что-то губами и окончательно успокоился. Прижатый к Тони и наполовину задушенный, Оззи даже не попытался отползти — так он точно проснется и возникнут вопросы. От Тони было тепло и очень, очень спокойно, и Оззи, наконец, снова потянуло в сон: почему-то ему казалось, что странных и страшных снов больше не будет. Глаза закрывались, и ему стало так наплевать на то, что завтра Тони будет задавать ему вопросы или глупо извиняться. Завтра — это завтра. В голове мелькнула тоскливая, несбыточная мысль: когда-нибудь они заснут вот так, по-настоящему. Мелькнула — и растворилась в сонной теплой вязкой дымке.

***

      «Привет. Постоянно не получаю ответа. Я же оставляю обратный адрес. Ты злишься? Я же извинился. Я раза три извинялся уже. Не знаю, что происходит. Мне вообще можно вернуться домой? У меня все хорошо.       Спроси у папы про деньги в конверте.       Джон» Раз. И еще раз. Звуки, звуки, звуки — бормотание. Не так. Не, думаю, надо взять на тон выше, будет красиво. Слушай, а если параллельно квинте ты будешь так наигрывать, не как рифф, а чуть похоже?.. Да, звучит уже лучше. Сегодня был выходной, а поэтому все шло по накатанным, давно открытым законам: светило солнце, Земля крутилась вокруг своей оси, а Тони все играл и играл на гитаре, пытаясь придумать что-то новое. — Мы настолько отшлифовали каверы, что я могу проснуться среди ночи и сыграть всю эту хрень, — пожаловался Тони. — Так что надо придумать что-то свое. И, желательно, такое, чтобы с вокалом Осборна это не звучало как детский утренник. — Ну, Тони, я не гордый, — Оззи улегся на кровати и запрокинул голову вниз — так, чтобы их лица встретились. — Я вообще могу работать мальчиком-подавалой. Давай ты будешь петь. Может, когда наша публика услышит, как кто-то умирает в крике ярости, она испугается и будет давать нам больше денег. — Иди ты, — Тони улыбнулся, прикрыв глаза. Ресницы у него дрогнули. Больше всего Оззи боялся, что Тони поймет. Все поймет. Каждый раз, засыпая с ним в обнимку, он ждал тормошения, ругани и того самого слова из пяти букв. Но всякий раз Тони ничего не замечал — ну, или делал вид. Они по-прежнему дружили, по-прежнему шлялись где ни попадя, Тони все еще стрелял ему сигареты, делился своими шмотками, смеялся над его шутками и ерошил ему волосы. А потом шел звонить своей Маргарет и подолгу стоял у телефона, рисуя пальцем на грязном стекле всякие каракули и улыбаясь — так, как он никогда не улыбался Оззи. И это вгоняло какую-то занозу все глубже и глубже в сердце. — И что ты хочешь написать? Можно только не что-то в стиле этих сраных хиппи, меня от этого тошнит, и петь я такое не буду. — Вы посмотрите, он еще и выебывается. Гиз, стукни его, ради Христа. — А зачем? — Для профилактики. Хотя, честно говоря, Осборн прав, — Тони, сидя с гитарой по-турецки, задумчиво подпер щеку рукой. — Все эти песни вообще не мое. Что хиппи-дерьмо, что эта псевдоглубокомысленная лабуда про одиночество, непонимание и секс под веществами с новыми вибрациями. Нам нужно что-то новое — только вот что? — Тони, — Билли протяжно зевнул. — В любом случае ты не придумаешь что-то новаторское, если будешь так сидеть и вымучивать мелодию. Выходной же! Лучше пошатаемся где-нибудь. Напьемся до поросячьего визга и покидаем бутылки на скорость. Гиз, хватит хмуриться. Или ты предлагаешь что-то более интеллектуальное? Мы не пойдем на выставку этих твоих дадаистов, даже не проси. — Я и не ожидал, что вы оцените настоящее искусство, — Терри пожал плечами, откладывая бас в сторону. — Вообще-то я хотел предложить сходить в кино. Как раз сейчас в перепрокат для ценителей вышли фильмы Эйзенштейна с суб… Ладно, ладно, можем сходить на что-то попроще. На «Black Sabbath», например. — Это тот ужастик? С Борисом Карлоффом? — спросил Тони. Он потянулся и случайно залепил Оззи по носу рукой. — Он же старый. — Ну, если хотите, можем сходить на любовное кино, — улыбнулся Терри. — Я представляю себе эту картину: дамы со своими кавалерами, всхлипы, звуки поцелуев — и мы. Вчетвером. — К черту любовное кино, у меня его и в жизни порядочное количество, — Тони решительно отложил гитару и вскочил на ноги. — Идем на улицу! Пошатаемся, а потом — в кино. На ужасы. Или ты испугался, Осборн? Еще обмочишься во сне. — Я бы на твоем месте так этому не радовался, мы спим в одной кровати. — Дурак. В кино они так и пошли всей толпой. Сначала, правда, они шатались по улицам. Потом Терри умудрился незаметно заскочить в книжный магазин, да так там и остаться, и его пришлось искать. Правда, Тони улыбался каждой встречной девчонке и пытался завести с ней интернациональный диалог — и поиски растянулись надолго. Когда Тони, торжественно посылая очередной девушке воздушный поцелуй, убирал в карман бумажку с номером телефона — Билли в этот момент так и ждал, чтобы отпустить скабрезную шуточку, — Оззи всегда становилось грустно. Не то чтобы он был большим моралистом, но ему казалось, что если уж ты встречаешься с девушкой, то смотреть на кого-то другого — просто преступно. Это же предательство. Предательство чужого доверия. «Может, — думалось Оззи, — Тони делает это не всерьез?» Просто у него хобби такое: кто-то собирает марки, кто-то возится в огороде, а Тони, вот, клеит девчонок и собирает их номерки. Наверное, об этом стоило бы поговорить с ним — но зачем? Еще, не дай бог, догадается — и тогда об их дружбе можно будет забыть. После того, как Терри нашелся — между книжными стеллажами, с безумным взглядом вцепившись в Аристотеля, — можно было пойти и в кино. Итальянское кино все в Гамбурге почему-то особенно любили, а потому зал был полон: людей было больше, чем места для них, а потому счастливчики, устроившись на креслах, с презрением смотрели на неудачников, вынужденных сидеть по-турецки на грязном полу. Быстро залетев на галерку и положив куртки на пол, Оззи и ребята устроились на самом удобном месте (для тех, кто ищет, конечно): и фильм видно, и звук из будки киномеханика хорош, и люди не толкаются. Вампиры, убийцы, призраки — все перемешивалось в одно сплошное пугающее нечто. Но в этом было даже какое-то свое очарование: вздрагивать, дергаться от резких звуков и цепляться за плечо Тони, когда вурдалак втыкал клыки в сонную артерию очередной своей жертвы. Тони не был против, ну, или делал вид — он и сам сидел, будто на иголках, следя взглядом за экраном и напряженно покусывая большой палец левой руки. Когда эпизод с призраками закончился и на весь экран пошли титры, Оззи разочарованно выдохнул: казалось, что альманах шел всего ничего. Подождав, пока толпа схлынет, они вышли из кинотеатра — уже были легкие сумерки, а еще пахло холодом. — Знаете что, — вдруг сказал Терри. Весь фильм он был крайне задумчив: постоянно поправлял волосы, то откидывая за спину, то возвращая на плечи, теребил манжеты пестрой рубашке, стучал костлявыми пальцами по колену, чесал за ухом и вцеплялся в усы. — Я, кажется, знаю, что нам нужно делать. Ну, в смысле, с группой. Тони резко остановился, случайно задев Оззи плечом. — Про что ты? — Ну, смотри, — Терри прищурился. — Видел, какой балаган был на фильме ужасов? Такого никогда нет ни на научной фантастике, ни на вестерне, ни на какой-то романтической дребедени. Нет и не было. Люди платят — платят, чтобы их напугали, платят за подскочивший уровень адреналина и норадреналина в крови; платят, чтобы оглядываться по сторонам, когда идешь домой вечером; платят, чтобы спать с включенным светом. Страх дает ощущение жизни, поэтому люди с поразительной готовностью расстаются со своими деньгами, еще и радуясь этому. — Хорошо, — Тони слушал его монолог с подчеркнутым интересом. — Что ты предлагаешь? Втолкнуть кровь, смерть и всякое такое в песенку про Сан-Франциско?.. — Ты, кажется, не понял, мой друг. Нам не надо пытаться рвать нашу музыку пополам, пытаясь втиснуть ее в прокрустово ложе мейнстрима, чтобы на нас ходили смотреть скучающего вида подростки в модных хипповых шмотках. Ничего не надо вталкивать. Мы просто будем писать то, что хотим, то, что кажется правильным. А начнем с музыкальных страшилок. — Хорошая идея, — сказал Оззи, вклинившись в его бесконечно интеллектуальный монолог. — Если хочешь, я научусь орать, как будто меня режут: вполне в духе этого вашего «Black Sabbath». Терри тихо хихикнул в усы. — Как ты сказал? — вдруг спросил Билли, который до этого спокойно курил, слушая их интеллектуальное сборище. — «Black Sabbath». Ну, в смысле, фильм, на который мы ходили. Ты забыл, как он называется? — Я не про это, дурак, — Билли не обиделся. — Просто, я имею в виду, ты это так сказал… ну, сразу какое-то странное ощущение пошло. Как будто решение какое-то. Может, нам назвать так группу? Самое то, раз уж нам не по душе вся эта хипповая срань. Билли посмотрел на них всех и скрестил руки на груди. Обвел взглядом: вдруг кто-то не захочет? Все-таки у них было какое-то подобие демократии, а потому название они принимали сообща. — Я надеялся, что мы назовемся как-нибудь витиевато, в духе групп раннего лондонского психодела, чтобы демонстрировать интеллектуальные преференции — но «Black Sabbath» тоже неплохо. — Уж лучше этого мерзкого хиппового «Earth». Без обид, Билл, но это звучит так, как будто ты изо всех сил рыгнул, — Оззи высунул язык и скорчил отвратную рожу. — Я согласен. — Ну, — Тони махнул рукой, — значит, переименовываемся. Может, хотя бы в «Black Sabbath» Осборн научится брать ноты. В другое время Оззи обязательно ответил ему что-то гадкое, но не сейчас: Билли был прав. Новое название в нем что-то пробуждало, пробуждало где-то внутри. Это уже была не многочисленная подделка на хиппарское месиво, не приблюзованное нечто, которого сейчас полно, не очередная безликая кавер-группа. Это что-то лучше — что-то отличающееся. Что-то поистине великолепное. Тони о чем-то начал говорить ему, потом, смеясь, хлопнул его по плечу и взял под руку, чтобы тащить вперед, но Оззи был не здесь. Перед его глазами, неясно, во сне или наяву, возникла картинка, такая же невозможная, как его подростковые толчковые мечты, но при этом такая реальная, как будто протяни руку — и вот ты уже там. Яркий свет, грохочущее море из рук и лиц, крики и улыбки. Высокая сцена, на уровне битлов, дорогие динамики и усилители с гитарным кабинетом. И — стойка микрофона. — «Black Sabbath»! Это «Black Sabbath»! С нами «Black Sabbath»! Первый вздох, первая нота — и музыка. Дело за малым — осталось лишь сочинить песни, за которые будет не стыдно.

***

      «Привет. Честно, не знаю, зачем пишу. Все равно ответа не будет. Надеюсь, что просто почта плохо работает. Вот и письма либо не доходят, либо отправка долгая. Жив. Скучаю по тебе, по папе, и даже по братьям. Через месяц-два уже вернусь. Деньги в конверте — ?       Джон» — Не верю, что я это делаю. — Да ладно, — Тони взъерошил Оззи волосы. — Хочешь сказать, ты отсидел в тюрьме, но ни разу не курил траву?.. — А у меня есть деньги, чтобы ее купить? Я даже сигареты стреляю. — Резонно. На всю комнату разносился не очень приятный, чуть сладковатый запах — чем-то похожий на горящие провода. Немного дыма, сквозь который проходили солнечные лучи — можно было различить пляшущие пылинки. Какой день, какой день, какой приятный солнечный день — неудивительно, что Терри принес пару косяков, чтобы расслабиться. В конце концов, всю неделю до этого они вкалывали по десять, двенадцать часов — сначала в клубе, а потом все сидели и сидели в комнате, рождая куплеты, отрывки и гитарные риффы, которые после обязательно сложатся во что-то прекрасное. — Понимаешь, — тогда сказал ему Тони, устало потирая переносицу. — Песни, ну, музыка — это, в сущности, как с любым творчеством. Есть пацанчики, которые пишут лишь по наитию, когда им в голову брякнет вдохновение. Они рождают что-то редко, да метко: всякий раз это такой, ебать, шедевр, что ты готов слушать его вместо собственных мыслей. Другие пацанчики садятся и шесть, восемь часов сидят с гитарой или фоно, подбирая в голове всякие обрывки и упорно составляя какой-нибудь шлягер. У них много чего выходит, и что-то из этого даже оседает в башке на долгие годы. — И ты считаешь, что второе лучше? — Не-а. Понимаешь, Осборн, я считаю, что самое правильное — что-то между. Нужно схватиться за вдохновение и вкалывать, как проклятый, и тогда напишешь что-то такое, за что будет не стыдно. Что они тогда, собственно, и делали. Тони все сидел и сидел с гитарой — нет, Осборн, черт возьми, ты слышишь, что поешь? Нет? Может, тебе яйца выкрутить, чтобы ты научился петь фальцетом, а не пищал, как порванная резиновая игрушка? Давай, интонируй, еб твою мать. Терри мрачно сидел над кипой своих текстов, выбирая самые мрачные и тихонечко ругаясь себе под нос — кажется, он в очередной раз обнаружил, что петь такие вещи невозможно. Билли настукивал ритм, собирая и направляя всех и каждого — даже Оззи, поддавшись всеобщему безумию, пел, пока горло не срывалось так, что оставшийся день он мог только тихо сипеть. Хозяин клуба, прознав про их репетиции, в какой-то момент махнул рукой и разрешил пользовать сцену днем, пока никого нет. Порой, возвращаясь к себе в комнату после жутко долгой репетиции, Оззи падал на кровать прямо в одежде и тут же засыпал, чтобы снова встать через пять-шесть часов и начать корпеть над новыми песнями, не забывая про сеты вечером. И, кажется, это дало свои плоды. В тот вечер, хоть усталость от бесконечной шлифовки всякой дряни давала о себе знать, Тони забавлялся с гитарой, наигрывая всякую трехнотную ерунду — и, кажется, прозвучало что-то. Что-то, от чего по спине пошли мурашки. — Как ты это сыграл? — Терри поежился и отбросил в сторону свои стихотворные поделки. — Что это вообще?.. — Не знаю. Просто перебирал струны и… — Это звучит так, как будто за спиной у тебя браток с паяльником, который сейчас подберется и даст такой пизды, да так, что на всю жизнь запомнишь, — выдавил Оззи. — Такая фигура в черном, которая сейчас начнет бежать в твою сторону. — Как ты сказал? — Терри, покусывая карандаш, начал строчить новый текст поверх старого. — А потом он затянет тебя в озеро, полное огня, и крик «нет» будет последним, что ты успеешь сказать перед кончиной. Звучит страшно, но превосходно. Тогда и родилась их первая песня. Не кавер. Не потуги Терри в психодел и деревенскую каббалистику. Не попытка заново сыграть и так уже знакомый всем рок-н-ролл. Не веселые песенки про будни хиппи. «Black Sabbath». Как еще назвать песню — первую песню, — которая говорит о них как о группе? Это они и отмечали сегодня. Терри, не нарушая обещаний, давших Оззи когда-то в парке, притащил откуда-то косяки и торжественно вручил каждому на двоих. — Просто закуривай, — мягко сказал Тони. — Затянись. Это как обычная сигарета. — И когда меня накроет? — Скоро, если ты не будешь об этом много думать. Если будешь много думать, просидишь на измене — а оно нам надо?.. Думать, честно говоря, не хотелось. Впервые за долгое время Оззи ощутил спокойствие: мать, что не отвечала на его письма, усталость, безденежье, полнейшая неуверенность в собственном будущем, осознание собственной тупости и жалкости, эта ебаная влюбленность — все ушло куда-то за горизонт, давая полное, обволакивающее спокойствие. Косяк шел по кругу, и так здорово было просто полулежать на полу, затягиваться со всей силы и выдувать кольца дыма. А потом смеяться над тем, как Билли попытался повторить этот трюк и кашлял полную минуту. — Хорошо бы музыку послушать, — лениво сказал Терри, без обычных своих экивоков и словесных расшаркиваний. — Какой-нибудь «Pink Floyd». — Я тебя умоляю, «Pink Floyd» надо слушать только под ЛСД. Все эти велосипеды, гномы — бред какой-то. — У меня есть пластинка с битлами!.. Тони расхохотался, жмурясь на солнце. — Видимо, парни, настал тот день, когда Осборн со своими битлами оказался кстати. Вроде бы, у ребят снизу был проигрыватель… Надо сходить. — Давай лучше сходим мы с Биллом, — Терри махнул рукой. — Я говорю по-немецки, а он поможет мне его принести. А еще заодно возьмем поесть что-нибудь с кухни: с ним как-то больше шансов. — Это да, девочка с кухни его любит. Оззи захихикал: почему-то факт того, что девочка с кухни запала на их Билли, казался ему жутко смешным. Шутка, звучащая только у него в голове, казалась очень смешной, и ему даже не приходилось говорить ее в слух — ведь все и так понимают, о чем он. Отсмеявшись, Оззи распахнул глаза: только сейчас до него дошло, что впервые за долгое время они с Тони остались наедине. Тони лежал на полу, прикрыв глаза и подложив руки под голову. Часы на его правой руке тихо тикали. Освещенный солнцем, Тони показался Оззи таким красивым — расплескавшиеся темными чернилами вокруг черные волосы, усы, подрагивающие ресницы. Даже рубашка, дурацкая фланелевая рубашка грязно-серого цвета, казалась на нем каким-то произведением искусства. — Подглядываешь? — Тони хмыкнул. — Подглядываю, — волнение как будто куда-то ушло, осталась лишь расслабленность. — Рубашка классная. Если в свете солнца смотреть. — Хочешь, подарю? У меня этих рубашек завались, а ты все в одной гоняешь. Иди-ка сюда. — Нет, ты иди, мне лень. Они поползли друг другу навстречу и стукнулись лбами. Рассмеявшись, Тони взъерошил ему волосы. — Какой ты все-таки смешной, Осборн. Есть в тебе что-то… не знаю. Вроде бы, ты ничего не делаешь такого, просто живешь, но, вот, смотришь на тебя — и настроение поднимается. Аж улыбаться хочется. — А что, это плохо? — Да нет. Это очень здорово. Из всего мира снобов и вечно серьезных интеллигентных страдальцев с грустными глазами я бы выбрал тебя. Что-то мягко кольнуло в сердце, и Оззи уткнулся ему лбом в плечо. — Посмотри на меня, Осборн. Какие у тебя, однако, широкие зрачки. — А у тебя какие широкие, это же надо, как будто вообще радужки нет, — Оззи рассмеялся. — Да есть у меня радужка, просто надо смотреть повнимательнее. Вот, придвинься. Лежа на полу, они придвинулись ближе друг к другу — и соприкоснулись носами. Оззи смотрел Тони прямо в глаза, карие, почти черные, но очень теплые и как будто посмеивающиеся по-доброму. Улыбаясь, Тони приобнял Оззи за плечо — руки у него были горячими. Будь Оззи трезвый, он бы наверняка уже начал нервничать, но сейчас, в этом спокойствии, ему казалось, что все так и должно быть, а еще хотелось, чтобы Терри и Билли так и растворились где-то со своим проигрывателем, и они с Тони так и лежали бы целую вечность. Тони что-то говорил, тихо и смеясь, и изо рта у него пахло травой, табаком и зубной пастой. Его губы были так рядом, тонкие и теплые, теряющиеся где-то под усами — наверное, при поцелуе они колются? — и почему-то Оззи показалось, что если он сейчас все-таки возьмет, плюнет на приличия и поцелует его, то все будет в порядке. Все, как надо. Время как будто остановилось, часы Тони перестали тикать, Терри с Билли все никак не шли и не шли, и были лишь они вдвоем, рука Тони у него на плече, их соприкасающиеся носы, солнечный свет и губы Тони, совсем рядом, уже почти соприкасающиеся с его губами. Мысль о Маргарет всплыла где-то в башке, и Оззи выдохнул. Нет. Нельзя. Как бы Тони ему ни нравился, у Оззи нет никакого морального права рушить их с Маргарет отношения. Ведь она неплохая девчонка, и, по-чесноку, если бы она не была подружкой Тони, Оззи непременно бы с ней подружился. Моргнув, он отодвинулся от Тони и потянулся за сигаретой. Время словно заново пошло: бойко затикали часы у Тони на запястье, ворвались в комнату уличные звуки и запахи, пропали солнце и ощущение тепла. На лестнице послышались голоса и топот ног — вот и Терри с Билли пришли вместе с проигрывателем. Казалось, что Тони тоже ощутил что-то, что не случилось в этот момент между ними. Слегка раздосадовано он поднялся с пола и сел по-турецки. Подпер голову руками, смотря на лежащего Оззи. — Ну что, Осборн? Готов слушать своих любимых битлов? Так и быть, настучу по шапке Гизу, если он опять начнет на них выебываться. Как же, наверное, было бы здорово, если бы Оззи не струсил и действительно поцеловал его. Зарылся руками в его волосы и прислонился лбом ко лбу. Как же было бы здорово, если бы Тони, весь Тони, мать его, Айомми, начиная от бровей и заканчивая остроносыми ботинками, принадлежал ему. Но Оззи трус, а у Тони все-таки есть девушка. — Конечно, — Оззи улыбнулся и откинул голову, смотря в покрывающуюся трещинами побелку потолка. — Всегда готов.

***

«Привет. Неужели так трудно просто написать хоть что-то? Хотя бы краткий ответ? Рука отвалится? Великолепно, когда всем приходит куча писем, а ты один сидишь и смотришь. Это — что? Это наказание? Это обида такая? Тебе вообще нормально так себя вести? Ты, в конце концов, взрослая женщина. У тебя взрослый сын. Могла бы хоть строчку черкнуть, чтобы я не волновался. Ладно. Поху Поеб Насрать. Просто насрать. Если ты такая гордая — пожалуйста. Я тоже гордый. Можешь не верить, но из тех денег, которые я собирался вам отправлять, я ни пенни не потратил. Они так и лежат у меня в нычке. Приеду домой и брошу их тебе прямо в лицо. Всегда говоришь одно и то же. Что я разочарование, что у меня ни черта не получится. А когда уже начинает хоть что-то получаться, то я сразу злой, непослушный и не маменькин сынок. Получается, я буду для тебя нормальным сыном только в том случае, если буду вести себя, как ты хочешь? Работать на «нормальной» работе, жениться на «нормальной» девушке, носить «нормальную» одежду. Все, как у людей — да, мам? Видимо, для тебя я не человек. Не пойми кто. А ты — вся такая добрая и хочешь, чтобы я из червяка стал КЕМ-ТО. Так вот, засунь себе эти хотелки в у тебя ничего не выйдет. Я не мальчик для битья. Я буду делать то, что я хочу. Ты ниху вообще меня не знаешь. Не знаешь, что мне нравится и кого что я люблю — и думаешь, что знаешь, что для меня лучше? Ага, щас. Разбежалась. Да я в жизни тебе не признаюсь, что я люблю что мне нравится что я не могу без ПОШЛО ВСЕ НАХУЙ И ТЫ ТОЖЕ ПОШЛА НАХУЙ КАК МНЕ ВСЕ ОСТОПИЗДЕЛО [неразборчивое чернильное пятно] [Смятый лист тетрадной бумаги в клеточку, испачканный чернилами. Валялся внизу рюкзака. Никуда отправлен не был]