Солнце и Коротышка

Едва сомкнув глаза за ночь, поутру Ёримаса отправился обратно в столицу, не прекращая размышлять о случившемся. Не то чтобы он не верил в ёкаев, но до того случая ни один ему не встречался. Нужно же, первый ёкай который ему встретился — печально известный аманодзяку. Ну хоть не сиримэ, и на том спасибо. По мере приближения судьбоносной ночи, он всё больше начинал жалеть о своём отказе демону. Но сказанного было не воротить. Ёримаса облачился в охотничий кафтан, взял лук, меч, одного из своих верных слуг по имени Инохаята и вошёл в южные ворота дворца. Слева перед ним оказался огороженный белоснежной стеной официальный двор, где проводились церемонии и заседания государственных бюрократов, чуть поодаль — приёмный двор, где устраивались шумные праздники и состязания, Ёримаса нередко демонстрировал на них своё стрелковое мастерство. Сейчас же дворцовый комплекс, обычно напоминавший непрерывно суетящийся муравейник, казался обезлюдевшим: встречались лишь караульные патрули, да отдельные придворные перебегали туда-сюда, в одиночку или в небольших группах. Появление ёкая должно было храниться в тайне, но тайны во дворце разлетались со скоростью женских сплетен. Наконец, оглянувшись на здание, где располагались оказавшиеся бесполезными прорицатели, вступил во Внутренние Покои. — Кто это у нас здесь? Хо, да это же старик Ёримаса! Добро пожаловать во дворец, — кто-то окликнул его у входа. Этим кем-то был Фудзивара-но Кьёске, знатный придворный и довольно искусный поэт. С их последней встречи он заметно изменился: молодость, закрывающая образ жизни человека от посторонних глаз, как расписной веер закрывает лицо знатной дурнушки, эта молодость его оставила — тело обрюзгло, пузо отвисло, даже перемещаться он стал вперевалочку. Но это всё никак не мешало его поэтическому чутью. Он был из тех, кто мог громко смеяться над проделками лисицы Бао Сы, а через минуту горько плакать, думая о несчастной любви Люй Бу и Дяочань. Его душа легко поднималась на небеса и спускалась в глубины ада, тело же при этих полётах спокойно нежилось в тёплых одеялах, или вымачивалась в горячих источниках. Кьёске почитал такие поэтические переживания высшей формой человеческих чувств. — Надеюсь тебя оставят в столице. В провинции поди и поговорить не с кем, крестьяне да полуграмотное мужичьё, эх, не завидую тебе, — продолжил поэт, — впрочем и у нас сейчас времена так себе. Слушай, когда закончишь со своей, ну… работёнкой, зайдёшь в грушевый павильон на наш вечер. Будем рады тебя видеть. Ёримаса кивнул, такое приглашение было большой честью. Грушевый павильон находился в северо-восточной части внутренних покоев, в старые времена в нём трудилась гениальная пятёрка поэтов — составителей великого сборника «Госэнсю». Очевидно вечера посвящались одному из них.Но сейчас мысли Ёримасы были забиты другим. Отделавшись от Кьёске, он поднялся, чтобы осмотреть крышу тронного зала, где, как утверждали отшельники, по ночам отдыхало чудище. Весь правильный прямоугольник Хэйана был хорошо виден отсюда. Без сомнения, дворец и весь город был величайшим творением людских рук. Он был похож на самую изысканную шкатулку, расписанную лучшими мастерами. Самураю нравилось думать, что он сам является частью этого диковинного узора, но иногда у него проносилась и более мрачная мысль — а что если эта шкатулка пуста? Остатки дня Ёримаса провёл, слоняясь по дворцу и любуясь садом. Но вечно откладывать судьбу он не мог. Дождавшись ночи, он вышел на крышу дворца и обнажил лук. В отдалении зашуршали ботинки. — Час мыши! Последняя четверть! — зычным голосом объявил ночной страж. Ударил гонг. Это было последним объявлением времени на сегодня. В час быка, когда появлялось чудище никто не решался высунуться наружу. Даже стража сидела в своих казармах во внешних покоях. Словно чёрный дым, с юга, от города начала подниматься тьма и стала постепенно наползать на дворец. Её усики раскололи плывущую по небу луну, и она помутнела, словно отражаясь в мутной болотной воде. Вскоре воин перестал видеть даже крыши домов. Тихий, странный звук, что-то между плачем ребёнка и криком коршуна послышался вдалеке. Он становился всё сильнее и сильнее, раскатываясь у Ёримасы в ушах, и наполняя голову болью. Тьма у края крыши начала медленно сгущаться, образуя огромный силуэт. Самураю казалось, он различает монстра с головой обезьяны, лапами тигра и хвостом змеи, но форма была непостоянна, она отвратительно бурлила и изменялась. К какофонии звуков добавился грозный рык: окутанный тьмой ёкай приготовился и ринулся прямо на Ёримасу. Тот, собрав всю свою храбрость в кулак выпустил стрелу точно туда, где ему показалось, он видел глаз, и… Ничего не произошло. Темнота проглотила стрелу, а чудовище стремительно приближалось. Поняв, что ему конец, Ёримаса бросился вниз по лестнице. Нуэ, с диким визгом и лязгом, погналось за ним по галереям. Ёкай совсем потерял форму, превратившись в мешанину из тьмы, щупалец, когтей и зубов. Самурай на бегу обнажил меч, но он не понимал, как ему сражаться с этим и мог лишь бежать, даже не отдавая себе отчёт, в какой части дворца находится. Когда демоническое месиво уже было готово поглотить его, он свернул в один из залов, затворив за собой бумажную дверь, будто бы это могло помочь… Но все звуки разом прекратились. Боль в голове не прошла, но вместо адских криков, он услышал людской голос и смех. Отвернувшись от двери, он с изумлением обнаружил, что стоит в освещённом светильниками Грушевом Павильоне, а на татами сидят мужчины с бумажными стопками и кисточками в руках: это были знатные чиновники, придворные поэты и литераторы. Среди них был даже великий Сайгё, который, по слухам давно постригся в монахи и удалился в монастырь! — Ты пришёл, Минамото-но Ёримаса! — воскликнул один из них. Это был Фудзивара-но Кьёске, — проходи, садись с нами, тушь давно растёрта, мы только тебя и ждём! — Чего? Вы здесь сейчас? Там ёкай за этой дверью! Уходите через северный вход! — Ёкай? Полно, Ёримаса, здесь нет никаких ёкаев. А если есть — чтоже, похоже настоящее искусство помогает от беды лучше, чем лук и стрелы, мой друг. Ёримаса сжал клинок и распахнул дверь. В коридоре было пусто. — Вот видишь, проходи. И отложи меч, он тебе не идёт. Война и пролитие крови — удел грешников. — Верно, — раздалось из зала, — разве не сказано в сутре: даже если разбойники отпилят твою руку пилой, не имей одной враждебной мысли против них! — Именно. Кто занимается войной? Дураки, злодеи, кровожадные варвары. Ты не такой, Ёримаса. А посмотри кто занимается поэзией? Лучшие люди страны. Ну же, отбрось меч, возьми чернильницу. Что скажешь: На семидесятый год Сосны на пляже Мицу Состарились, но… Ёримаса подошёл и сел за столик. Невзирая на неодобрительный взгляд Кьёске, он по прежнему крепко сжимал меч. Подумав он ответил: Напоминание об их тысячелетьях Останется ещё на века. — Отличный ответ. Как ты его запишешь? Ёримаса начал втягиваться в интеллектуальные игры собравшихся, несмотря на всю абсурдность ситуации. Он даже начал получать некоторое удовольствие, хотя голова по-прежнему болела. Эта боль в висках всё нарастала, становясь непереносимой, вплоть до тумана в глазах, и ему почудилось, что он опять слышит топот и клич, но на сей раз человеческий. — Господин, эмиси! — Раздался крик посереди зала. Ёримаса посмотрел на кричавшего и его глаза расширились от ужаса. — Такэда? Но ты мёртв! — человек посереди зала был одним из его товарищей, павших в той самой единственной битве против варваров. Ёримаса как сейчас помнил ту битву: кровь, пот, шум, хаос, свой страх перемешанный с возбуждением, вместе с невероятным физическим напряжением. Боль от потери товарищей и захлёстывающую радость: он остался в живых… Стены Грушевого Павильона куда-то исчезли, вместо них во все стороны простирался зелёный луг. По нему бежали волосатые войны в звериных шкурах — эмиси. Ёримаса окинул взглядом то что было комнатой: за столиками на траве лежали зелёные, вздувшиеся трупы поэтов. Первая волна эмиси приближалась. Не раздумывая, он полоснул мечом первого атакующего, разрубил его пополам. Клинок прошёл через плоть легко, неестественно легко. Из тела варвара вместо кишок на него стали выпрыгивать змеи. С криком, словно безумный, Ёримаса почти не глядя начал рубить туда и сюда, убивая змей и варваров, из которых вываливались новые и новые змеи. Он рубил и рубил, всё больше выбиваясь из сил и теряя рассудок. — Господин, Господин! — звучал чей-то приглушённый голос. Где-то вдалеке пропел петух… Ёримаса стоял один в пустой, освещённой первыми лучами солнца комнате, крепко сжимая в руке меч. Повсюду валялся разбитый фарфор и изрубленные расписные ширмы. Голова больше не болела. В дверях, покрытых рубцами стоял Инохаята и звал его. — Господин, с вами всё нормально? — Что случилось? — Вы ворвались в это комнату и стали махать мечом. Но я не видел никого кроме вас. Вы сражались с ёкаем? Он мёртв? — Нет. — Ёримаса без сил сполз на пол, прислонившись к стене, — я проиграл. Доложи Масаёри, что следующей ночью один из нас умрёт. Либо я, либо Нуэ. А сейчас извини, но мне очень сильно нужно поспать.