Спаси меня

Парни сидели друг напротив друга, продолжая молчать. Никто из них не знал как и не желал начинать разговор. Сигарный дым, испускаемый вежливо предложенной Позовым Шасту сигаретой, начала заполнять комнату. Создавалось ощущение некой дымки, похожей на туман, что поднимается на улице холодными вечерами. На улице разбушевалась погода. Ветер бил в окна, создавая поддельное ощущение неустойчивости здания. Казалось, что, усилься ветер еще чуть-чуть — и громадное, многоэтажное здание рухнет вниз, не жалея никого, кто проживает в нем свою жизнь. Ледяные порывы ветра беспощадно били по проводам и линиям электропередачи, заставляя электричество поступать в дома с перебоями, из-за чего свет начинал моргать. Большая часть освещения в квартире погасла, оставив зажженной лишь небольшую, тусклую лампу, стоявшую в углу кухни. Едкий дым начал казаться зловещим, а шум за окном еще более яростным. Казалось, что на пустые улицы города вот-вот выйдут одичавшие, звероподобные люди. Что они начнут ломиться в дома, рвать обивку дверей, истошно орать на лестничных площадках. Казалось, что незапертая дверь какого-нибудь человека будет стоять ему жизни, так как этим тварям не будет помехой прикрытый, но не запертый вход в убежище человека. Тусклый свет мигающего фонаря за окном казался похожим на их безумные глаза, с блеском в которых эти чудовища начнут рвать свою жертву, разбрызгивая кровь по стенам и полу. И ничто их больше не спасет. Никто никогда не узнает, как они умерли, потому что никто не найдет их тел — лишь жалкие, истерзанные до неузнаваемости помещения, заполненные кровью. — Там Ира беспокоится. Ты очень быстро сбросил звонок… Это показалось ей подозрительным, — слова Позова прозвучали внезапно и слишком резко, разрывая повисшую напряженную тишину. — Я не сбрасывал звонок, — резко произнес Антон, но, заметив на нечетком из-за дыма полу свой телефон, тихо добавил, — Возможно, он отключился, упав на пол… Шастун поднял с пола телефон затекшими, холодными руками. Он казался каким то нечистым, неправильным. К нему не хотелось приближаться, не хотелось касаться руками, даже видеть его было тошно. Стараясь побыстрее избавиться от этого ощущения, Антон отдал его Диме, словно бы предлагая тому удостовериться в том, что разбитый гаджет действительно выключен и звонок не был сброшен. Позов послушно взял его и нажал на кнопку включения. Телефон завибрировал, включаясь, и Дима мгновенно понял, что шансов на спасения телефона крайне мало и денег на его ремонт уйдет куда больше, ежели на покупку нового смартфона. Весь экран был в мелких трещинках, из которых выпали маленькие, словно кристаллические осколки стекла. Вместо привычного чёрного цвета и логотипа телефона при включении, Дима увидел кучу различных цветов, будто телефон был заражен вирусом, заставлявшим изображение сыпаться на пиксели. Сквозь разноцветные полосы можно было разглядеть какие-то узнаваемые черты экрана загрузки, но сделать это было крайне сложно. — Судя по всему, твоему телефону пиздец, — с долей грусти произнёс Позов и положил телефон на кухонный стол. — Плевать. Новый куплю, — безэмоционально сказал Шастун, брезгливо посмотрев на свой телефон, и в очередной раз затянулся. — Несмотря на это, думаю, тебе стоит позвонить Ире. Она беспокоится, — обеспокоенно, с некой просьбой в голосе произнес Позов. — Беспокоится, да? — Антон начал понемногу закипать. Его возмущало то, что Дима начал разговор именно с этого. Ему вообще не хотелось разговаривать, а тем более затрагивать недавние события. Хотелось взять Позова за воротник его свитера и вышвырнуть за порог квартиры, произнеси он еще хоть одно слово. — Да, Тош, — Дима не думал, что, затрагивая эту тему и продолжая говорить, он лишь подливает бензина в и без того горящий костер. — Беспокоится, говоришь… То есть, она начала беспокоиться только после всего случившегося?! Только после завершения разговора, а не перед тем, как его начинать?! — Шастун был возмущён, он просто не понимал, почему Позов не понимает его и продолжает выгораживать Иру. — Ты про что? — недоуменно произнес гость, смотря, как Антон начинает злиться из-за беспокойства своей бывшей. — А про то, что ей насрать на мои чувства! Она, не думая, просто выплюнула на меня эту информацию! Она просто подошла и с улыбкой на лице вонзила мне нож в сердце! — закричал Шастун, вскакивая со стула и ударяя кулаком по столу. Антон просто не выдерживал. Дима в его глазах переживал за Иру больше, чем за него. Шасту было обидно и больно. Несмотря на то, что он загружен проблемами, что он в отчаяние, Позов продолжает понижать серьезность его сложностей. Или может Антону лишь кажется, что у него много проблем? Может, это пустяки для нынешнего мира, так малюсенькие неудачи, а он лишь накручивает себе? Шасту вновь захотелось разрыдаться, но слёз уже просто не было. И, кажется, со слезами ушли и его эмоции, он уже ничего не чувствовал, кроме лёгкого покалывания, тяжести в районе сердца и ненависти не то к спасителю, не то к предателю, сидевшему перед ним. Дима ошарашенно смотрел на друга. Его некогда веселые, смеющиеся глаза наполнялись ненавистью и гневом. В них словно бы поселилась всепоглощающая бездна, затянувшая внутрь себя некогда плясавшие в его глазах озорные искорки. Лопнувшие капилляры в глазах делали Антона похожим на дикого, раненного зверя, что продолжает огрызаться, не обращая внимания на слабость собственного тела. — Прости, Дим. Я... я устал. Мне нужно отдохнуть… — успокаиваясь и садясь на стул, сказал Шаст. Он понимал, что перешёл грань, понимал как на него смотрел друг, понимал, что может его лишиться, понимал, что Дима волнуется и переживает за него. Антон всё понимал и старался держать себя в руках, но его нервы сдавали свои позиции. — Тебе не за что извиняться. Я всё понимаю. Отдохни немного, съёмки закончились, так что просто возьми себе отпуск, — произнес Позов. Дима встал из-за стола, подойдя к Антону, и положил руку на его плечо. Шастун лишь посмотрел на него и кивнул, выдыхая дым очередной сигареты. — Тогда я, пожалуй, пойду. Постарайся не поддаваться этим мыслям. Вокруг тебя полно людей, которым ты дорог. Дима улыбнулся Антону, а после подошёл к окну и открыл его нараспашку. Комнату сразу окутал ледяной воздух, разгоняющий застоявшийся табачный дым. На улице солнце уже давным-давно ушло за горизонт, а на смену ему взошла луна. Такая унылая и спокойная, но одновременно яркая, освещающая квартиры людей, которые не занавесили шторы. Мягкие, пушистые, белые и чистые, без единого греха, снежинки плавно спускались на такую грешную и грязную землю. Некоторые залетали в квартиру Шаста через окно. Падая на кафель, они моментально таяли, усеивая пол ледяными, дрожащими из-за ветра, каплями. Позов подошёл к Шастуну и обнял его напоследок. Антон машинально ответил на объятия. Шаст уже ничего не понимал, как будто он был где-то не здесь, или же он был пьян от алкоголя, так как разум был в густом, непроглядном тумане, в котором уже ничего не было видно. Антон даже не чувствовал декабрьского холода, который погружался в квартиру все глубже и глубже. Не проронив больше ни слова, Дима поспешил выйти из кухни. Стены начали казаться обшарпанными, вещи старыми, а коридор непозволительно маленьким. Позов нерешительно взял с вешалки свою куртку и, потратив несколько секунд на раздумья, натянул ее поверх свитера. Не застегивая молнию, он наклонился и начал зашнуровывать низкие ботинки на своих ногах, попутно отмечая потертость линолеума. Встав и одернув куртку, Дима нерешительно постоял какое-то время, после чего аккуратно открыл дверь и вышел из квартиры друга, надеясь, что тот сдержит себя и ему не придется хоронить его. Шастун снова остался один в пустой съёмной квартире, где было до безумия тихо и темно. Где-то за окном заорали коты. Одинокий, потрепанный ворон, пробиваясь сквозь леденящий ветер, издал жалобный крик, разнесшийся по всей округе. Лампа в конце кухни начала тихо моргать, из-за чего комната наполнилась отблесками металлических предметов. Антон устало вытер лицо руками, надеясь снять то ли эту самую усталость, то ли просто проверить, не сон ли все это. Взглядом обводя темную кухню, Шаст уставился на лежащий на столе нож. Из-за ракурса освещения лампы и перебоев с электричеством он отбрасывал на покрытую лаком древесину причудливые, загадочные, длинные тени, колеблющиеся, словно живые. В горле стало подозрительно сухо, а в груди появился странный жар. Некое желание тянуло его к ножу. Хотелось дотронуться до лезвия, обладать им, ощущать его в своих руках. Антон не смог сопротивляться желанию. Рукоятка ножа оказалась неожиданно холодной, но она столь удобно лежала в руке, что ее не хотелось выпускать. Шасту, не чувствовавшему уже ничего, кроме злости, на протяжении как минимум двух часов, показалось, что именно это блестящее, заточенное лезвие поможет ему обуздать эту ярость и успокоиться. Поднося лезвие к запястью, Антон отметил, как начали дрожать его руки. Стало страшно, но в тоже время любопытно. Желание почувствовать что-то еще съедало изнутри. Приставив нож к фарфоровой коже, Шаст закрыл глаза и судорожно сглотнул. Этот момент, это действие может стать его роковой ошибкой. Он это понимает, но так хочет почувствовать эту боль… Быстрым, словно штрих художника, движением руки Антон опускает лезвие вниз по запястью. Боль подступила мгновенно. Она пульсирует, заставляет стиснуть зубы. Руки дрожат, леденеют еще сильнее. Пальцы не гнуться, но от боли Шаст сжимает их в кулак. Он не видит, но чувствует выступающую из раны кровь. Спустя какое-то время боль отступает и это не нравится Антону. Он хочет еще. Ему необходимо почувствовать ее. Он делает еще один порез. Боль ослепляет его, но ему это нравится. Руки перестают дрожать. Кровь продолжает капать на пол. Еще один, а может два или три пореза. Сознание мутнеет от ощущений. Кажется, что еще чуть-чуть, и он окунется в них с головой. Однако порыв ветра на улице срывает с крыши какого-то гаража железный лист и кидает его наземь, разнося соответствующий звук по всей округе. Шаст открывает глаз и начинает чувствовать боль. Не ту ослепляющую и прекрасную, а ноющую, стучащую в кончиках пальцев. Ту, что заставляет раскаяться и сожалеть. Рука исполосована порезами, кровь стекает вниз, кожа покрылась мурашками. Места порезов немного припухли, покраснели. Это смотрелось неестественно и неправильно, но это завораживало. Кровь падала на пол все реже и реже, свертываясь и начиная засыхать. — Блять… — выругался Антон, понимая, что совершил очередную ошибку. Порезы были слишком глубокими, чтобы зажить до ближайшего контакта с людьми. Шаста начало знобить. Сердце в груди сжалось, пропустило удар. Захотелось упасть и не двигаться, но Антон нашёл в себе какие-то остатки сил, чтобы положить окровавленный нож на раковину и потянуться здоровой рукой за аптечкой, что стояла на холодильнике. Шаст монотонно обрабатывал руку с мыслью о том, что необходимо купить больше одежды с длинным рукавом. В его голове поселилась мысль, что новых ран он не сможет избежать.