Вкус больных пристрастий

      Я, заблудший в своих сомнениях, точно в болотных дебрях мар,       Снова отрываю то, что пытался похоронить множество лет как.       Пытаясь извиться и уйти, сам не понял, как снова попал в тот же капкан,       Стоя и смотря на кровоточащую грудь, даже не сочувствую собственной боли.       Грязные руки так и рвутся выскрести внутренности вслед за ожиданиями,       Порывы из них портят вычищенное добела крошками костей тело.       Хотел бы я снова стать змеем, чтобы не терпеть себя человеком.       Обманчивая сущность сидит внутри естества, ползет под кожей,       И сосуды остывают от холодной крови, принося успокоение.       Так почему я вновь возгораюсь и плавлюсь?       Мое сердце стучит, отдаваясь пустым эхом в теле,       Под воздействием препаратов или обстоятельств, так плохо спрятал желания?       Зачем и кому сдалось ледяное существо близкое к земле,       Когда вся слава теплится на небесах под солнцем?       Но крыл все же нет, лишь мертвая кожа, что слазит каждый раз, как говорю правду.       Отвратительная, изворотливая и скользкая сущность моя,       Прекрасная в своей индивидуальности, но так эгоистична.       И даже если бы я захотел завладеть чьими-то мыслями,       Даже если бы попытался, я ведь знаю и видел:       Любезность так далека от того, что нужно лично мне, —       Лично мой, лично горячий и убийственный яд,       Размывает границы дозволенного, границы ожиданий.       И как трактовать, когда даже сам не знаешь, как долго протянешь?       И далеко ли удастся уйти с пустым мешком, где другие кладут свои игрушки?       Миф о человечности и бессердечие, хотел бы я не знать его.       Мир, где неточности переплелись с кистями,       Гвоздями прибывает меня к своему прозрачному дну.       И я смотрю по другую сторону, как новый театр появляется из ниоткуда,       Появляется из моей груди, преступая все несуществующие грани.       Просто невыносимый до удушья аромат гибели второго сердца.       И снова я теряю соки вместе с костями, пытаясь спрятаться.       Вместо того, чтобы охотиться, сам становлюсь жертвой.       Смотрю на свои потери, как будто это обыденность.       Мой старый мир приобретает очертания, что пугают меня.       Кто этот зверь в человеческом обличие?       Неужели общество ещё пропускает личности без цензуры?       Я думал, что один мозг на всех уже стал культурой нашего времени?       Заставит ли это меня усомниться? А поверить в человека?       Уж лучше останусь я змеем, так точно смогу мыслить вне их мира.       Верный своей змеиной натуре, верен холодному сердцу и уму.       Пропуская сквозь пальцы проклятую жизнь, ладно, но не в чужом же обличие!       Мне хорошо с вывороченными внутренностями, но не так, как вам,       Хорошо от мысли, что исчезну прежде, чем стану частью чужой комедии,       Которая играет грустную песенку для родных и не очень народов.       Таков мой способ заставить эту вселенную засмеяться ещё раз,       Не толкнув меня в новую прорву чужих душ, откуда уже не найти выхода.       Она будет ещё долго хохотать над никчемностью чужих творений,       Пока кто-то другой не засмеется над её, у конца, по ту сторону черных дыр.       И как здесь не быть благодарным за яд в крови, когда его не нужно искать?       Ведь так моя вселенная никогда не пересечется с их, преисполненной обилием и тьмою.