Сны, что сводят с ума

После завтрака Гарри решил пойти в Больничное Крыло, чтобы навестить Лестрейнджа. Прежде мадам Помфри говорила, что тот должен очнуться к утру, вот он и решил сейчас это проверить. Да, с Рабастаном они пообщались всего пару раз, и то назвать это настоящим общением можно было только с натяжкой, но это совершенно не мешало ему переживать за человека. Он всё ещё чувствовал за собой вину, хотя и понимал, что во всём была виновата именно та женщина, а никак не он. Гарри слышал, что ближе к ночи в школу приходили Авроры. Их видела пара учеников, что любила прогуливаться по Хогвартсу в неположенное время, а на утро рассказали об это всем, играя в догадки. Даже за столом Гриффиндора царило бурное обсуждение, что не малость раздражало Гарри. Так и хотелось выкрикнуть: «Нет, всё было не так! Нет, не для этого!» Но он сдержался и весь завтрак просидел с уставшим от чужой непрекращающейся болтовни лицом. Симус снова попытался докопаться до него и «пояснить за потерянные очки», но уже через несколько минут сдался, понимая, что ответы он на свои вопросы не получит. К тому же, на защиту Гарри встали и остальные гриффиндорцы. — Ох, мистер Поттер, вы как раз вовремя. Мистер Лестрейндж только что пришёл в сознание. Думаю, вы спешите поговорить именно с ним, — сказала ему мадам Помфри, как только он переступил порог Больничного Крыла. Гарри поблагодарил ведьму и устремился к койке в самом дальнем углу, видя, как Рабастан тут же присаживается и прислоняется спиной к изголовью. — С добрым утром, — улыбается ему Гарри, устраиваясь на соседнюю койку. — Утречко, Поттер, — Лестрейндж ухмыляется, оглядывая гриффиндорца с ног до головы, — не знал, Поттер, что ты бываешь настолько не в настроении, что можешь даже разбить окна, — он кидает быстрый взгляд в сторону, на секунду приводя Гарри в замешательство, но когда воспоминания вчерашнего дня всплывают у него в голове, на щеках зацветает лёгкий румянец. — Это вышло случайно, — оправдался юноша. — А я разве тебя осуждаю? — Рабастан чуть приподнимает бровь, но следом усмехается, — не переживай, мадам Помфри сказала, что окна они починили за пару минут. — А что-нибудь ещё она тебе рассказала? — Гарри в ожидании уставился на слизеринца. — Только то, что вы с Дамблдором нашли меня у Риддла в комнате лежащим без сознания, — ответил Лестрейндж и приложил руку к повязке, что всё ещё обматывала его голову, — не знаешь, как скоро мне её снимут? — Я не тот человек, у которого ты должен это спрашивать. — Верно, — Рабастан кивнул, соглашаясь, — так что там с Риддлом? Вы уже признались друг другу? Гарри подавился от неожиданности с последнего вопроса. Он уже и забыл, что Лестрейндж всё знает. — Том сейчас в Святом Мунго, и нет, мы ещё даже не говорили на эту тему. Мы вообще ещё не говорили, как-то не было особо времени на это, — юноша замялся, он всё ещё немного сомневался в том, что Риддл чувствует к нему то же самое. Слишком уж нереально это всё звучит. Даже несмотря на то, что вчера был в этом практически уверен. Сегодня же, на выспавшуюся голову, он понимал, что уверенность во взаимности была слишком глупой. — Знаешь, Поттер, я вот не намеревался ни разу быть купидоном, соединяющим сердца, но ты заставляешь меня это делать, — сказал ему Рабастан, заметив, как не уверен в себе гриффиндорец. — В каком смысле? — спросил Гарри, не зная, как реагировать на подобное высказывание. — Почему ты сомневаешься в том, что Риддл тебя любит? Вот серьёзно. Я не вижу на это абсолютно никаких причин. Да он же светится буквально каждый раз, как видит тебя, — Гарри открыл рот, чтобы возразить на последнее предложение, но Рабастан не дал ему вставить и слова, — ладно, соглашусь. Не то что бы прямо светится, но глаза уж точно загораются. Да и его этот собственнический взгляд, когда он увидел, как мы с тобой разговариваем, или тогда, когда я решил побежать за тобой в его комнату. Странно, что ты этого всего не замечаешь. Ты же довольно умненький мальчишка. — Почему ты обращаешься ко мне так, словно я на десяток лет младше тебя? И касаемо того, что ты только что сказал – просто ты не совсем понимаешь. Смотри… — Гарри сделал паузу, собираясь с мыслями. Никогда прежде он ещё никому не рассказывал то, о чём собирается поведать сейчас. Но высказаться хотелось неимоверно, а потому он сделал глубокий вдох, понимая, что распинаться придётся долго, и начал говорить: — это началось ещё с самой первой поездки на Хогвартс-экспрессе. Я заприметил его сразу, как только вошёл в поезд. Он искал себе свободное купе. Именно свободное. В нём не должно было быть ни одного человека, он хотел ехать один, в полнейшем одиночестве. А когда нашёл тот, что ему нужен, то не пускал к себе в купе больше никого. Я видел, как некоторые просились сесть с ним, но он отказывал всем. Абсолютно всем. Я буквально половину всей поездки ходил туда-обратно, лишь бы пройти мимо его купе и посмотреть, чем он занят. Он всё время читал. Постоянно. Я даже хотел сам постучаться к нему, но боялся отказа. Я боялся просто подойти к нему! И этот страх – получить отказ – был со мной на протяжении всех шести лет. Ты не представляешь, как сильно мне хотелось в некоторые моменты познакомиться с ним. Познакомиться, понимаешь? — Гарри сделал акцент на этом слове, грустно усмехаясь, — шесть лет. За все шесть лет я не осмелился сделать это. Все шесть лет я просто наблюдал за ним, мечтал. Я даже представлял просто, как мы общаемся. Ни одна ночь не обходилась без фантазий перед сном. Мне даже снились мокрые сны с его участием! — воскликнул он необдуманно, тут же почувствовав, как краснеет от смущения. — В этих снах нет ничего плохого, Поттер, — заверил его Лестрейндж, увидев, как сжался гриффиндорец после своих слов. — Я знаю, просто… — Гарри закрыл лицо руками, — мне было так неловко просыпаться на утро с, кхм, проблемой, — щёки загорелись ещё сильнее, — а потом видеть, как он отказывает девочкам в свидании, — он убрал руки со своего пылающего лица, опуская взгляд на свои ботинки и сжимая в ладонях ткань своих брюк, — я понимал, что мне ничего не светит. Я знал, что никогда мои чувства не станут взаимными. А что теперь? Сейчас ты мне говоришь, что Том испытывает ко мне то же самое. По крайней мере, нечто приближенное к этому. Естественно, что меня терзают сомнения, — Гарри тряхнул головой, снова сосредотачиваясь на Рабастане, — я поцеловал его, вчера, — прошептал он тихо. Лестрейндж даже встрепенулся от этого признания, — поцеловал и сразу отвернулся. Я не хотел видеть отвращение на его лице. Не хотел видеть, как он начинает меня презирать, — он тяжело выдохнул, убиваясь от урагана, что бушевал внутри, разнося в щепки всё, что попадалось ему на пути. — Он бы не стал презирать тебя, — Лестрейндж звучал уверенно, будто его слова были истиной в последней инстанции. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — Гарри отрицательно помотал головой. — Ох, поверь, я прекрасно знаю, о чём говорю. Я шесть лет учусь вместе с этим гордым слизеринцем, уж немного-то я в нём разбираюсь. Он успел привязаться к тебе, это видно невооруженным глазом. Гарри снова грустно усмехнулся и встал с койки, нервно проведя по своим волосам и прикусывая нижнюю губу. Видимо, он никогда не избавится от этой привычки. — Уже уходишь? — Рабастан озадаченно встал следом и, не особо контролируя свои действия, подошёл ближе и приподнял Поттера за подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза. Сердце гулко забилось, когда он утонул в этом ярком, блестящем, сверкающем изумруде, а дышать стало сложнее, словно весь воздух выкачали из комнаты. Он стоит вплотную к Гарри, он прикасается к нему пальцами, чувствуя жар внутри своего тела, и буквально сходит с ума от невозможности позволить себе немного больше, нежели лёгкое прикосновение, — ты прекрасен, Гарри. Просто знай это, — шепчет он на грани слышимости. А после произнесённых слов, в которых так очевидно сквозила горечь, отпускает его и отходит на пару шагов назад, отворачиваясь. Поттер тяжело сглотнул, потрясённо уставившись на отвернувшегося слизеринца. Неужели?.. — Давно? — лишь спрашивает он, всё ещё не до конца веря в своё предположение. Нет. Это не может быть правдой. Не может. — Три года, — отвечает Лестрейндж и медленным шагом подходит к окну, ощущая на себе пристальный взгляд гриффиндорца, что заставлял его кожу покрываться мурашками. — Мне жаль, — Гарри поражённо выдыхает и становится рядом, тоже начиная смотреть в окно, за которым ярко светило утреннее солнце и дул спокойный тихий ветер, покачивая деревья Запретного Леса. — Не стоит. В этом нет твоей вины, — Рабастан невесело усмехается и подносит руку к окну, осторожно дотрагиваясь пальцами до стекла, — хорошая погода, не правда ли? — он улыбается, взглядом зацепившись за кружащих в небе бабочек. В ответ Гарри только согласно кивает, тоже начиная наблюдать за красивыми существами, чьи крылья пестрели самыми разнообразными цветами, оттенками и узорами. Погода хорошая, но ситуация – не самая. ** Неделю. Целую неделю Том был в Святом Мунго. Целую неделю Гарри его не видел. И если раньше отсутствие Риддла его особо не беспокоило на тех же летних каникулах, то теперь после того, как они сблизились, он не мог выкинуть из головы этого слизеринца хотя бы на минуту. Действительно ли Том чувствует к нему то же самое? Правда ли он ему небезразличен? Или Лестрейндж просто ошибся в своих выводах? Лестрейндж… Неужели всё это время Рабастан был к нему неравнодушен? Три года… И ведь он тоже ни разу к нему не подошёл. За все шесть лет обучения они ни разу не перекинулись с ним словами, кажется, даже не смотрели друг на друга. По крайней мере, так думал именно Гарри. И выходит, что пока сам он тосковал и мечтал о Томе, Лестрейндж делал то же самое, но уже по отношению к нему… Поттер перевернулся на бок, зажимая в руках одеяло. Лунный луч, просочившись сквозь окно, слегка бил по глазам, но не настолько, чтобы жмуриться. Через три недели уже закончится учебный год, и он даже не заметил, как быстро пролетело время. Особенно вторая его половина, в частности из-за Тома. Гарри закрыл глаза, предпринимая ещё одну попытку уснуть. Но сон всё не приходил. Он устало вздохнул и перевернулся уже на другой бок. В комнате стояла гробовая тишина, все уже давно погрузились в царство Морфея, и только он всё никак не мог присоединиться к ним. Возможно, потому что внутри всё кипело, ведь Дамблдор сказал, что уже завтра Том вернётся в Хогвартс, успешно пройдя все процедуры лечения. Завтра. Уже завтра они снова увидятся. Уже завтра они наконец поговорят. Завтра он ему во всём признается. Гарри представил картину того, как всё это будет происходить. Скорее всего, они оба будут чувствовать себя неловко при разговоре. А возможно, Риддл и вовсе не станет с ним разговаривать. Лестрейндж действительно мог ошибиться, сказав, что Том не станет презирать его. Но как он может быть в этом совершенно уверен? Никто не может знать, что происходит в голове у Тома. Никто не может знать, что за тараканы живут в нём. Никто. В том числе и Рабастан. Точнее, особенно Рабастан. Он снова закрыл глаза, вспоминая свою недавнюю влажную фантазию, которой так сильно стыдился. Словно он не должен этого делать. Словно это неправильно – представлять любимого человека в сценах, где они лежат в одной кровати и трогают друг друга. Касаются каждого участка кожи, подушечками пальцев дотрагиваясь до каждого уголка. Гарри почувствовал, как его дыхание сбилось, едва воображение начало всё это рисовать. То, как горит кожа Тома под его прикосновениями, то, как ответно горят их глаза, когда они смотрят друг на друга, то, как тяжело дышит Том, когда он покрывает его шею поцелуями, — всё это ярко сейчас играло в его мыслях, сводя его с ума. Сердце забилось чаще, лицо покраснело от внутреннего жара, но Гарри не прекращает представлять, а лишь, наоборот, полностью погружается в свои фантазии, с каждой секундой возбуждаясь всё сильнее. Он кусает шею, лижет место укуса, заставляя Тома выдыхать от наслаждения всё громче. Он проводит ладонью от груди до бедра, отчего Том поддается вперёд. Он опускается с поцелуями ниже, покрывая ими грудную клетку, живот и получая в ответ тихие стоны. Гарри шипит, когда понимает, что внизу живота начало гореть, доставляя дискомфорт. Он сначала игнорирует свою вполне естественную реакцию на своё взыгравшееся воображение, но потом сдаётся и запускает руку в свои пижамные штаны, потной ладонью обхватывая набухшую плоть и издавая тихий стон, утыкаясь лицом в подушку, чтобы не разбудить своими звуками спящих в комнате ребят. А потом он спускается ещё ниже и начинает работать языком, из-за чего Том даже зарывается своей рукой в его волосы, чуть дёргая за них, когда становится слишком хорошо, когда внутри всё распирает, когда хочется кричать от невыносимого удовольствия. Том прикусывает губу и отрывает его от приятного, крышесносного дела, переворачивая их и оказываясь сверху, повторяя всё, что делал с ним он. Дотрагивается до разгорячённого органа, плавными движениями проводит ладонью вверх и вниз, заставляя его до крови кусать свои губы и со всей силы сжимать простыни. Гарри стонет, начиная двигать своей рукой усерднее, чувствуя, как с каждой секундой всё ближе подходит к концу. Том обводит кончиком языка его ухо, прикусывает мочку и шепчет одну фразу, что заставляет его выгнуться всем телом в наступившей эйфории. Гарри шипит в последний раз, когда фантазия достигла своего пика, и быстро вытаскивает свою руку из штанов. Сердце стучит всё так же учащённо, глаза широко открыты, а грязная рука, испачканная семенем, покоится на белой простыне, которую позже придётся постирать. И лучше он сделает это сам, чем отдаст её эльфам. Потому что так он хотя бы не умрёт со стыда. Вытерев руку, Гарри перелёг на спину и уставился в темноту, с ужасом начиная осознавать, что только что сделал. Он слышит, насколько громко дышит, обрывисто и рвано, словно после долгой пробежки. Да, он подросток; да, ему всего шестнадцать; да, в нём кишат гормоны, но от этого чувство вины слабее не становится. Он знает, что в этом нет ничего плохого, знает, что все парни в его возрасте этим занимаются. Наверно, даже его однокурсники иногда шалят подобным, когда все остальные спят. Но вот только вряд ли они представляют Тома, когда занимаются этим... Гарри тяжело выдохнул и всё-таки закрыл глаза, наконец почувствовав желание уснуть.