Вороново крыло

В голове мыслей больше, чем способен осилить обычный человек. На поле боя было проще: взмахнуть саблей, уклониться, прикрыть собрата, напасть на врага. Джон, оказывается, совсем не привык к обычной жизни. Спокойной жизни, где нет крови, кроме той, что иногда сочится из его почти заживших ран. Спокойной жизни, в которой нужно рубить дрова, а не вражеских солдат. Спокойной жизни, в которой о нём кто-то заботится. Мухарремай всё еще не понимает, почему этот странный украинский парень так волнуется за него. «Не делай слишком резких движений, Джон, – швы разойдутся!» «Можем оставить огонь в печи на всю ночь, чтобы тебе было теплее». «Я сварил обед. Не знаю, как там у вас в Польше готовят, но вряд ли ты пробовал что-то вкуснее казацкой каши!» Джону неловко. Он всячески пытается помогать Андрею: убирается в доме, кормит собаку, а вчера даже дров нарубил и натопил печь. Хорошее самочувствие возвращается, раны заживают, на лице появляется здоровый румянец. С утра до вечера Джон отгоняет от себя злосчастные мысли о Бене, которые преследуют его, не давая покоя. Но по ночам они всё равно возвращаются, и тогда Мухарремай вынужден им поддаться. Упасть в омут воспоминаний: хороших и плохих, но главное – таких родных. Вот они с Доличем только попали в армию. Совсем юные, они понятия не имеют, что их ждёт в ближайшем будущем, но точно знают, что будут бороться за свою страну до последнего вздоха. Кто же знал, что последний вздох Бена произойдёт в его неполные двадцать три года. Вот они в первой битве. Воодушевлённые, полны сил и стремления сражаться. Джон помнит, как после боя выискивал глазами Бена и, увидев его целым и почти невредимым, благодарил Бога за то, что тот сохранил ему жизнь. Почему, Боже? Почему ты не спас его ещё раз? Разве милость твоя не безгранична? Разве не заслуживают жизни те, кто с честью и самоотверженностью исполняют долг перед Родиной? Джону нужна передышка. От всепоглощающей тревожности за будущее и пожирающей изнутри тоски по бывалому прошлому. И Андрей снова протягивает ему руку помощи: предлагает искупаться в пруду на святое Крещение. Джон хватается за возможность отвлечься, как за спасательную соломинку, и соглашается. По пути к водоему Хайат читает ему целую лекцию о местных традициях. Джон слушает с неподдельным интересом, иногда задает вопросы, иногда не очень удачно пытается повторять украинские слова, а Андрей смеётся. Джону нравится его смех. Есть в нём что-то беззаботное, юношеское. Что-то, что даёт веру в лучшее. – Мама рассказывала, что святая вода помогает излечиться от всех ран: тех, что на теле, и тех, что в душе, – говорит Хайат, всматриваясь вдаль. Почти пришли. – Ты в это веришь? – спрашивает Мухарремай без недоверия, зато с любопытством. Андрей на миг погружается в размышления, чтобы ответить: – Хочу верить. Даже если это не правда. Всегда спокойнее, когда веришь. Джон не думает, что вода, пусть даже святая, может смыть его боль. Но попробовать стоит. В пруду кто-то выдолбил прорубь в виде креста. Это, как рассказывает Андрей, тоже часть традиции. Вокруг ни души. Только негустой заснеженный лес, за которым, по словам Хайата, находится деревня. И правда: издалека едва слышны церковные колокола. Люди собираются на литургию. Будут молиться и восхвалять Бога, который позволяет своим невинным детям умирать на войне. Андрей заходит в воду первым. Одежду оставляет на снегу и едва заметно морщится от холода. Сам худощавый, но, как думает Джон, если замахнется кулаком, то и челюсть сломать может. На спине у Андрея – следы от ножевых ранений. Мухарремай не видел их раньше, но не спрашивает лишнего. Захочет – сам расскажет. Как там люди любят говорить? «Шрамы украшают мужчину»? В случае Андрея это и вправду так. У Джона тоже шрамы. Тот, что на щеке, зажил полностью, даже следа не осталось. А под ребром остался. И на плече тоже. Противник, оставивший их, особой внимательностью не отличался. Подумал, что враг повержен, и переключился на других. А Джон выжил. Нашёл в себе силы доползти до ближайшего дома и найти там спасение. Можно ли этим гордиться? Джон так не считает. Выжить, когда все собратья остались замертво лежать на пропитанном кровью снегу, – не повод для гордости. Хайат носит на шее крестик. Говорит, как мама подарила в раннем детстве, так с тех пор Андрей его и не снимает. – Оберег? – интересуется Джон. – Воспоминание, – отмахивается Андрей. Он крестится и окунается. Джон следует его примеру. Вода кажется совсем не холодной. Может, и правда святая? Андрей задерживает неприлично долгий взгляд на его плечах. Бледная кожа и капельки воды, стекающие по ней. Красиво. Если Джон спросит, Андрей не знает, как будет оправдываться. Но он не спрашивает. Лишь отводит взгляд, делая вид, что не замечает, и от этого Хайату становится стыдно. Так, что даже вода начинает казаться ледяной, а зубы сводит от холода. Домой возвращаются молча.

***

Андрей уверен, что поступает правильно, когда предлагает Джону отправиться с ним на Сечь. Реакции ожидает какой угодно, но сам не представляет иного выхода. Не оставлять же Мухарремая здесь одного, да ещё и не до конца здорового! Джон протестует. Не хочет доставлять ещё больше проблем, не хочет быть обузой для Андрея, особенно там, где нужно воевать, а не про польского солдата думать, который на его голову свалился непонятно откуда. Андрей за эти несколько недель привык к нему настолько, что уже не представляет, как раньше жил в пустом доме на окраине леса, где поговорить можно разве что с собакой. Хайат упёртый как осёл. Если что-то придумает – головой о стенку бейся, но его в обратном не убедишь. Джон использует последний аргумент: говорит, что казаки явно не будут в восторге от чужака в своём лагере. Андрей отвечает без лишних раздумий. Говорит, что затеряться среди тысяч казаков будет несложно, к тому же, Андрей в своём полку – кто-то вроде дипломата, которого на все переговоры берут, и если ему удавалось договариваться с врагами, то и со своими не составит труда. Джон сдаётся. В сотый раз благодарит Хайата за всё, что тот для него сделал, и надеется, что другие казаки будут такими же дружелюбными. Последующие дни тянутся немилосердно долго. Однажды ночью ему снится Бен. Лицо размыто, но Джон точно знает, что это он. Долич пытается что-что сказать, но сон у Мухарремая настолько неспокойный, что обрывается каждые полминуты. Он хватается за тот призрачный облик Бена, тянется к нему руками, что-то кричит… И просыпается. Уже почти утро. Андрея дома нет – пошел в деревню за едой в дорогу. Сегодня они должны начать свой путь на Запорожье. Джон садится на кровати, тяжело дыша. В ногах свернулась в клубок собака и тихо скулит. Видимо, чувствует, что ему приснилось что-то нехорошее. Или же хорошее? Бен всегда был для него лучиком света даже в самые тёмные времена. Но сейчас, когда он погиб, любое воспоминание кажется болезненным. Джон знает, что не сможет его забыть, поэтому даже не пытается. Память о Бене будет жить в его сердце вечно.

***

На Сечи кипит жизнь. Неугомонные разговоры, звуки точащихся сабель, обсуждение предстоящего похода. Старые бородатые казаки учат молодёжь всем тонкостям битвы, рассказывают, как во времена славного гетмана побороли поляков. Столько гордости в их голосах, столько азарта. Юные новобранцы схватывают всё на лету и обещают, что продолжат бравое дело своих предков. Старики смеются, покуривая люльки, а потом кашевар зовёт всех ужинать. Они садятся вокруг огня, который не сильно согревает в такую-то холодрыгу. Зато согревает водка и мысль о павших от казацких сабель врагах. Согревает песня, звучащая от сердца к сердцу.

Стоїть явір над водою, в воду похилився, Молоденький козаченько сильно зажурився. Не хилися, явороньку, ще ж ти зелененький; Не журися, козаченьку, ще ж ти молоденький.

Спустя много дней Андрей и Джон на лошадях наконец-то добираются к месту назначения. На дворе царит глубокая ночь, и это, думает Андрей, к лучшему. Утро вечера мудренее, а сегодня, может быть, даже поспать получится. Сегодня на страже Костя, чему Хайат необычайно рад. Они знакомы с юношеских лет, вместе пришли на Запорожье, вместе проходили подготовку, плечом к плечу сражались в первой битве. – Кого я вижу! Ворон! – вскрикивает Костя, и по нему видно, что он рад видеть давнего приятеля снова на Сечи. – Собственной персоной, – смеётся Андрей. Дальше происходит что-то вовсе непонятное для Джона: то ли особое казацкое приветствие, то ли им просто приспичило станцевать гопак посреди ночи. Андрей объясняет Косте, кого он с собой привёл. Джон улавливает некоторые знакомые слова из их разговора, а затем наблюдает, как расширяются от удивления глаза Кости после всего услышанного. Дальше – несколько минут отборнейшей украинской ругани. Андрей с Костей спорят, что-то друг другу доказывают, эмоционально размахивают руками, и всё это со святой уверенностью в своей правоте. Так и весь полк разбудить можно. – Ты с какого ясеня упал? Привёл поляка на Запорожье, а отчитываться перед гетманом кто будет? Я, потому что был на страже! Знаешь что? Ночуйте здесь. Вон, смотри, какой уютный сугроб. Весь полк, конечно, не разбудили, но кого-то сюда принесло, и этот кто-то явно не собирается оставаться в стороне. – Никита, прошу, не лезь, – говорит Костя, хотя подошедший парень ещё даже не успел ничего сказать. «Если кто и может убедить Костю, то это Никита», – думает Андрей и смотрит на него с надеждой. Коротко объясняет ситуацию, рассчитывая на его милосердие. Никита бросает укоризненный взгляд на Костю. – Ты совсем из ума выжил? С каких это пор мы не принимаем своих? – Своих принимаем, а чужих, – Костя коротко кивает на Джона, – нет. – Он под моей личной ответственностью! Даю голову на отсечение, если что-то случится – винить будете меня, – искренне клянётся Андрей. С появлением Никиты Костя заметно смягчился. – Твоя умная голова нам ещё понадобится, – говорит он. Молчит и всё ещё недоверчиво поглядывает на Джона, а затем произносит: – Ладно, так уж и быть. Добро пожаловать на Сечь. Джон не знает, как их благодарить. Говорит выученное благодаря Андрею «Дякую», а сердце начинает биться чаще, предвещая начало новой станицы жизни, нового пути. Приведёт ли он к добру? Одному Богу известно. А на него Джон обижен.