Все тлен

Ты знаешь, я ведь до сих пор хорошо помню этот «первый» особый взгляд маменьки, долгий внимательный, сверху вниз. Темные глаза, черные брови, длинный прямой нос, как у героев кукольных мультиков. Помню, едва заметную, первую морщинку на лбу, чуть подрагивающие бледные тонкие губы. Тебе, мой милый брат, труднее описать портрет нашей матери: ты был рядом с ней на протяжении целой жизни, ты взрослел, практически не замечая изменений в ее, стабильном для тебя лице. А я, к моему большому сожалению, хорошо видел, как гаснет неброская красота маменьки. Ее густые черные, кардинально коротко подстриженные волосы и породистый нос ставили ее немецкое происхождение под большим вопросом. А в ней и в правду было что-то еврейское, не находишь? Не удивлюсь, если наша семья в спешке эмигрировала за океан, опасаясь последствий фашисткой расовой «чистки». Маменька даже здесь, в Америке, не хотела что-либо говорить о своей семье. Что ж, я ее понимаю. Растерянная, взволнованная, бледная, в своем строгом черном платьице с ослепительно-белым воротничком, она осторожно сняла с меня шапочку, стараясь убедиться в том, что я обычный живой ребенок, и не рассыплюсь, как карточный домик, после потери одной детали. Она быстро залепетала что-то по-английски, присела рядом, осматривая меня со всех сторон. Я молчал, неуверенно приподнимая мрачный взгляд голубых, на удивление спокойных глаз. В тот день я уже ничего не боялся, я был готов ко всему. Однако ее тоненький голосок, ласково произносящий слова по-немецки, выбил меня из колеи. Я едва не расплакался, услышав знакомую речь. Мне резко захотелось домой, в темную холодную комнату, доверху забитую хламом. Мне захотелось еще раз увидеть тощую светлую фигуру матери. Мне захотелось назад, в мой шумный жестокий Берлин. Ты помнишь нашу комнатку в заводском районе, Себастиан? «Десять квадратных метров счастья», как любит, и сейчас говорить маменька. Большое, обычно приоткрытое деревянное окно, приносящее холодный ночной ветер, запахи пыли и жженого мусора. Высокий, доверху набитый книгами шкаф, укрытый белоснежным, вышитым мамиными руками покрывалом. Распятье на стене, крошечная статуэтка Девы Марии, что долгие годы следила за нашими детскими шалостями. Маленький, деревянный кофейный столик, ловко прячущийся за шкафом в вечернее время, свечка на подоконнике. В нашей комнате не было электричества долгое время. Ты помнишь? Чистенький, но все же пожелтевший от времени матрас, две плохеньких подушки, тонкое одеяло. Все прямо на полу, ведь в нашей комнате не было кровати. Ты крепко спал, обняв сестру Хельгу правой рукой, она едва слышно сопела. Помню, меня поразила ее привычка — хмурится во сне. Не представляю, что Хельге может сниться? Экзамен по математике? Я не решался подходить к вам близко, а уж тем более тревожить ваш сон. Вся это, непостижимо уютная, светлая, чистая комната — произвела на меня действительно глубокое впечатление. Тогда я и представить себе не мог, что кто-то может жить вот так, по-человечески. Вместе с этим, в комнату вернулась маменька, в ее руках был дымящийся железный чайник и таз. Я удивился, так как не заметил, как и когда она уходила. С меня быстро сняли грязную одежду, аккуратно отобрали плюшевого мишку — маменька бережно положила эту, наверняка кишащую паразитами гадость рядом, чтобы меня не расстраивать. Меня долго и тщательно отмывали горячей водой и колючей мочалкой, черная вода быстро бежала с плеч и головы. Было больно, но я молчал. Я в принципе обещал себе не проронить ни слова. Не могу назвать точной причины этого столь странного решения, мой милый брат. В мои неполные шесть лет, жизнь уже научила не открывать лишний раз рта. Я молчал, на всякий случай. К тому же, что я мог сказать? Я сам едва понимал, кто я, как потерял свой дом, и как попал в Америку? Спустя час тревожных расспросов, мама оставила попытку вытянуть из меня хоть слово. Она вполне поверила, что я немой и этот факт, в какой-то степени облегчал ее положение. Раз я не могу говорить, то уж точно не стану задавать неудобных вопросов. Меня хорошо накормили и дали что-то из твоей одежды. Выстиранный плюшевый мишка, был повешен за левое ухо на окне. Маменька также сумела разобрать вышивку «Густав Шваген-Вагенс», я безмолвно откликался на новое имя. Она еще долго мне что-то рассказывала вполголоса, вытирая мне голову полотенцем и указывая на черно-белые снимки на стенах. Жаль, я не помню большей части сказанных ею слов. Маменька совершенно спокойно положила меня подле тебя с сестрой. Я лег покорно, безропотно, сдерживая слезы. Она как-то неуверенно погладила меня по голове. В ту ночь маменька не могла спать. Я мельком сквозь сон видел, как она медленно бродила из стороны в сторону, ломала руки, плакала, молилась, злилась на себя, или, быть может, на меня. За что? Да хотя бы за то, что я свалился на их семью, как снег на голову, и в то непростое время, когда вам едва хватало на свечки, еду и мыло. В то непростое время, пока ей, полу-немке полу-еврейке, одинаково презираемой как в Германии, так и в Америке, приходилось одной кормить двух маленьких детей. В то непростое время, когда еще не до конца выветрился запах лекарств, и не просохла подушка от слез, лишь только месяц назад в этой комнате умер крошка Адди — младший из семьи Шваген-Вагенсов, очередная несчастная жертва войны и бедности. Я позже еще узнаю эту печальную историю, о долгой борьбе с затянувшейся болезнью, о проданных и выменянных на лекарства вещах. Маменька даже продала свои волосы — о тряпках и безделушках говорить нечего, позже на продажу пошли и религиозные атрибуты. Из ценного в комнате остались только книги — их никто не хотел покупать. Свободная счастливая Америка не терпела гнет войны — люди топили печь дровами, а не трудами Гетте. А потому, они никому не были нужны. Я помню, как молча, подошел к окну на рассвете. Было около пяти утра и мама, как и всегда, завернувшись в серый платок, мела улицы. Я хорошо мог видеть ее маленькую тонкую фигуру с громадной метлой. Знаешь, милый брат, я горжусь ей, с той самой первой минуты горжусь, ни один человек, которого я встречал в жизни не подметал улицы с таким достоинством, ни один человек не сумел бы так красиво держать себя в заводском районе. Я позже видел много женщин, да, поверь мне, больше, чем ты думаешь. Никто из них не имел такой осанки, грации и красоты, как наша мама в этот миг. Она вошла осторожно, боясь потревожить наш утренний сон, она удивилась и тут же поникла, встретившись с моим взглядом. Я молчал. Маменька с трудом стянула с себя серый платок, надела белоснежные перчатки, спрятанные в шкафу, поправила старенькую беретку. Я понял, что мне тоже нужно было идти. Дети еще спали, и это избавляло маму от ненужных вопросов. Я, молча, подошел к ней и указал рукой на мишку, все еще болтающегося за окном. Она кивнула и вручила мне еще влажную плюшевую игрушку. Мы шли, по едва пробудившемуся городу молча, вернее, я с трудом мог уловить шепот маминых губ. В ней шла серьезная борьба, она была на распутье. Ворота мрачного серого здания мне не понравились. Меня смутили даже не темные стены, напротив — яркие качели во дворе. Они, как бы случайно оказавшись здесь, выглядели жутко и нелепо. Казалось, что на маменьку здание оказало то же впечатление. Около минуты мы оба молчали, затем она уже уверенно подвела меня ближе, самостоятельно открывая скрипучую железную дверь. Я даже смог услышать детские голоса неподалеку, они меня заинтересовали. Я вновь бросил на нее короткий, неуверенный взгляд, я был готов идти. Мама молчала, ее бледные губы подрагивали, как у рыбы, оказавшейся на песчаном берегу. Я знал, что в этом случае нужно было сказать. Одно простое человеческое слово: «Спасибо». Честно? Мне не хватило духу. Я вновь промолчал, ворота вновь заскрипели, и я спокойно побрел к дверям здания. — Нет! Густав, стой! — Ее голос заглушил скрип ворот, — Прости меня! Я такая дура! Пошли, пошли домой скорее.! Она быстро и горячо целовала меня, я дрожал в ее объятиях. Помню, мы бежали так скоро по улице, что случайные прохожие могли принять нас за воров, скрывающихся от полицейского свистка. Мы бежали так скоро, будто этому нашему, неизвестно с какой луны, свалившемуся счастью было дано условие: явиться домой ровно в семь утра, не минутой раньше, не минутой позже! Маменьке явно нравился наш быстрый темп, в такие минуты она могла ни о чем не думать. Я помню, как мы все четверо встретились друг с другом глазами. Вы с Хельгой озадаченно переглядывались с мамой. — Знакомьтесь, дети! — Нервно улыбаясь и задыхаясь после бега, произнесла она, — Это ваш младший брат, Густав. Любите его. Какое странное напутствие, не правда, Бастиан? Я верю, что эти слова были сказаны неслучайно. Вполне хватило бы: «Не обижайте его» или «Примите его». Но нет, маменька потребовала, чтобы вы полюбили. Можно ли вообще потребовать любить, даже, если очень хочется? Странно, я верю, что ты, непослушный мальчишка, главный хулиган улицы, сразу же ее послушался. Ты помнишь себя в детстве? Сущее наказание! Высокий, непоседливый, шумный, с вечно горящими новыми идеями голубыми глазами. Кудрявые черные волосы, мамин прямой нос. Улыбка до ушей, куда же без нее? Я вновь и вновь удивляюсь тому, как мы непохожи! — Значит так! — Гордо, притопывая ногой, произнес ты, — Это наш шкаф, мама говорит, что он о-о-чень старый и вот-вот развалится! Но ты не бойся, до этого «вот-вот» еще много времени. Зато в нем много книг! Я могу быстро читать по-немецки, по-английски и по-французски немного. Мама говорит, что если бы я был послушным и трудолюбивым, то из меня что-нибудь да вышло. Но я не люблю заниматься, мне больше нравится играть… А это наш столик! За ним можно очень хорошо пить чай, только чая у нас давно не было. А это Хельга, она вредная, и поэтому никогда не выйдет замуж! Худенькая темненькая девочка сильнее нахмурилась, отрывая взгляд от незавершенного рисунка на газетной бумаге. Да, Хельга действительно была менее одаренной, чем ты. Она еще нескоро научится «быстро читать по-немецки, по-английски и по-французски немного», зато ее женское чутье побуждало задавать матери актуальные вопросы. — Маменька, а Густав к нам надолго? Маменька, а почему он молчит, он что дурачок? Маменька, а почему он с нами живет, где его мама и папа? Маменька, ты вот нам десять конфет покупала каждый месяц, мы с Бастианом их делили пополам. И это только пять… Теперь что, по три делить придется, да? Нашей маме ничего было ответить на это, и потому за подобные вопросы Хельгу обычно наказывали. Украдкой, в слезах она говорила мне: — Ты не наш брат, Густав! Ты всех обманываешь, даже маменьку. Наш брат Адди, но он сейчас далеко — на облачке, смотрит на нас. Я никогда не буду тебя любить, ты нам чужой. Странно, но слова плачущей Хельги действительно меня огорчали. Я смутно помню, как маменька брала ее на руки и тихо говорила, о том, что они хорошо молились и долго плакали, о том, что Бог милостив. Он забрал у вас Адди, но послал взамен меня, о том, что это — большая радость. Не знаю, имели ли должный эффект слова маменьки на нашу сестру, но она смирилась. А впрочем, дело могло быть и в тех конфетах, которые я, чувствуя вину, сунул ей под подушку. Гордая Хельга приняла мой скромный дар, никто не узнал об этом. И да, теперь у Хельги было шесть конфет. Нет, все-таки школа заводского района, вот, что сплотило нас троих. Ты ведь помнишь счастливый взгляд маменьки, сумевшей накопить нужную сумму денег, чтобы одеть нас не хуже других и купить каждому портфельчик с нужными принадлежностями. Госпожа Кэролайн Шваген-Вагенс! Думали ли вы раньше, что будете радоваться таким мелочам. Вы закончили консерваторию с отличием, ваша старая скрипка пылилась где-то в шкафу. Ты ведь сам рассказал мне брат, что до того, как папенька ушел на войну, вы жили в большом уютном доме. У мамы был класс, который она учила музыке и много красивых платьев. У вас с сестрой много игрушек. Адди не болел. Война перечеркнула все. Я помню, как нас, немцев в 1945, встретила заводская школа. — Что это за фамилия у вас? Вы что фашисты?! — Нет, мы не фашисты. — Обычно отвечал ты всем и каждому, — Мы просто из старой немецкой семьи… — Фашист! Фашист! Твой папаша, наверное, моего убил! Так или нет?! Отвечай! — Мой папа в Перт-Харборде воевал, против японцев! — Ты быстро вспыхивал, тебе было обидно до слез, — У нас дома и письма есть, и фотографии… Нас не хотели слушать. Нас били. Всех троих, даже худенькую Хельгу. Зализав раны в ближайшей подворотне, и уложив волосы так, чтобы синяки не бросались в глаза, мы ковыляли домой. — Как прошел первый школьный день, дети? — Взволнованно спросила маменька, — Вы подружились с кем-то? Мы молчали, губы Хельги дрожали, она была готова заплакать в любую секунду. Ты незаметно наступил ей на ногу и гордо произнес: — Все хорошо, маменька. Нам очень нравится новая школа, спасибо! Мы шли туда каждый день. Нас били. Мы учились прилежнее всех и были готовы к любому тесту. Нас били. Мы тихо сидели где-нибудь около библиотеки, ни с кем не спорили, не отвечали на оскорбления. Нас били. А кошка Дженни, Боже мой! Как долго ты держал на меня обиду, помнишь? У нас была соседка сверху, девочка, что чаще других задирала нас, в школе и даже около дома. Маменька не раз приходила в их квартиру, шла на мировую, или же холодно просила, чтобы ее детей оставили в покое. Какой от этого был толк? Что она могла объяснить глупым детям, если и каждый второй взрослый, говорил о ней, как о «фашисткой подстилке». Маменьке дышали табаком и перегаром в лицо и посылали к чертовой матери! И кто, Себастиан? Поломойки, торговки, бабы, жившие на пособие, плевавшие на дорогу, которую мела наша мать, с красным дипломом консерватории?! Не спрашивай, за что я так ненавижу Заводской район! У девочки Дженни была кошка, она дурно обращалась с ней: пинала, таскала за хвост, могла не кормить несколько дней. Серая кошка искала защиты в нашей комнате. Мы гладили и носили ее на руках, кормили и жалели ее. Не знаю, как, но Дженни узнала, что «дети фашистов» имели наглость трогать ее пушистое сокровище, она всем рассказала, что мы будто бы мучаем животных. Тем же вечером на нашей двери выцарапали ножом надпись: «Здесь живут фашисты». Ты помнишь, маму это очень расстроило. Мой милый брат! Это не было порывом эмоций, я планировал свою месть несколько дней. Ты ведь помнишь, как утро воскресенья огласил нечеловеческий крик. Все, кому было не лень, столпились внизу, не сводя взгляда с окна Дженни. Да, кошка, с распоротым животом, подвешенная за собственные кишки висела за окном. Маменька говорила, что ей трудно представить человека, обладающего подобной жестокостью, маменька не сразу заметила, что у нас дома пропал нож. Ты все понял раньше. — Да как ты мог?! — Ты врезал мне сильнейшую пощечину, как только мы остались наедине, — Зачем?! Зачем ты сделал это?! Они жестокие, они злые, но кошку, за что кошку?! Ты плакал так горько, что и у меня по щекам потекли слезы. — Я ради вас убил. Я отомстить хотел. Мы оба вздрогнули, я и сам отвык слышать собственный голос. Я не раскаивался, но мы все рассказали маменьке. МЫ РАССКАЗАЛИ! Она долго плакала, ей было больно и страшно. Возможно, в тот день она впервые по-настоящему пожалела о своем решении. — Завтра мы идем к Доктору Гансу, Густав. — Холодно бросила она, — Ты исправишься, иначе надпись на нашей двери будет заслуженной. Совсем молодой, но все же старый приятель маменьки, он принял нас с улыбкой. Ты знаешь, я ненавижу этого человека, брат. Она, мрачно рассказала ему все: о моем молчании, спокойствии, свечке, что я без спросу взял в церкви в разгар службы, о живодерстве. — Синдром аутического расстройства, дорогая Кэролайн! — Торжественно произнес Доктор Ганс, — Это серьезно, но все же утешительнее стандартной шизофрении. Путем интенсивной терапии мы в состоянии, снизить последствия болезни до минимума… Когда мы уходили, он часто пытался взять маму за руку и приблизить к себе. Она мрачнела, отворачивалась, но не была в силах дать ему пощечину. Доктор Ганс согласился помочь ее полоумному сыну, она всем ему обязана! Я ненавидел себя за это… Мы вновь шли, молча, каждый погруженный в собственные мысли. Я каялся, мой поступок был глуп, ведь травля теперь только усилится, а маме придется снова говорить с этим мерзким типом. Сегодняшний вечер не предвещал ничего хорошего, но… — Роберт! — Мама быстро закрыла лицо руками, а после бросилась на шею однорукому мужчине в военной форме. Я услышал ее сдавленные рыдания. Так наша семья окончательно воссоединилась. От папы не было весточки около полутора лет. Я знаю, брат, ты один верил, что отец вернется, и он пришел. Вы с Хельгой весело скакали вокруг родителей, дергали отца за штаны и болтавшийся без дела рукав. Я? Я только стоял в стороне, понятия не имея, что меня могло ждать дальше. — Тебя зовут Густав, да? — Папенька резко перевел на меня взгляд, — Бастиант и Хельга сказали, что ты мой сын, а значит это — правда. Ну что ты стоишь? Иди к нам! Высокий, хорошо сложенный блондин с голубыми глазами — идеальный ариец, добровольно ушедший воевать на стороне Америки. Бывает и такое. С появлением в доме отца последовало много изменений, все говорило о том, что эта светлая комната будет заменена чем-то более просторным. Что же касается травли, то мои худшие подозрения подтвердились. Мы трое использовали любую возможность, чтобы избежать школы. Отец не понимал, почему мы не могли оторвать взгляда от книги, в час, когда остальные дети резвились на улице. Честно не помню, кто же из нас решился поделиться с папенькой нашей бедой. Он резко соскочил с места и вытолкал нас двоих на лестничную площадку, мы оба кубарем скатились на этаж ниже. Хельга оставалась в комнате. — Вы их боитесь?! — Отец был в ярости, — Вы боитесь этого сброда?! Какой позор! Вы стыдитесь себя, своего происхождения?! Ваша фамилия Шваген-Вагенс! Пойдите и постойте за себя! Вы мужчины или кто? — Но папенька! — Возразил ты, — Как ты не понимаешь! Их много, они нас бьют! — Запомни Себастиан, — Холодно обратился отец, — Если человека бьют, то он полностью это заслуживает. Пойдите и докажите обратное! Деритесь, спорьте, кусайте, убейте, если эти люди не понимают по-хорошему! — Бог говорил, что причинять зло другим — грех. — Неуверенно вставил я. — Да, но… если очень надо, Бог закроет на это глаза. — Дверь захлопнулась. Ты злился на отца, часто всхлипывал, тебе было трудно свыкнуться с его позицией. А я его сразу понял. Ветеран войны, он еще совсем недавно стрелял в «ближнего своего»и что же? Погоревал, исповедовался и все… Греха нет! То война, скажешь ты, а то, что творилось с нами в заводском районе не война ли, брат? Мы были достойными детьми своего отца — нам говорили драться, мы шли в бой. Нам плевали под ноги и в лицо, ломали пальцы и ребра, а мы стояли на своем. Маменька часто плакала, но мы впервые испытали эту злую жестокую радость. Мы перестали бояться детей заводского района. К нам более не лезли, мы не нарывались. — Простите, если я был с вами слишком резок дети. — Однажды произнес отец, после того, как мама впервые за долгое время достала из футляра скрипку, — Я просто хотел, чтобы вы были сильными. Вы не заслуживаете этой бедной школы, этой комнаты, этого низкого окружения, — Он поцеловал нас в лоб, — Поверьте, все скоро изменится! У нас будет огромный дом, самый красивый в городе! Вы получите лучшее образование, я все для этого сделаю! Мы вместе будем много работать, и никогда ни в чем не будем нуждаться! А маменьке мы купим белоснежную яхту, и назовем ее именем… — Ты обещаешь мне яхту со времен гимназии, Роберт! — Упрекнула отца мама. — Сказал куплю, значит куплю! — Папенька быстро нахмурился, — Мне, может быть, совсем чуть-чуть не хватает, Госпожа Кэролайн. Я смотрел на этих прекрасных, достойных людей и удивлялся — это моя семья? Я могу считать себя их частью? Боже, ты сделал меня самым счастливым ребенком на свете. Я, Густав Шваген-Вагенс, торжественно клянусь: когда я стану старше, моя семья будет такой же счастливой!