Все тлен

Скучно, скучно на местах. Мне слишком стало душно, душно в городах. И лица под копирку многоэтажка – принтер Штампует по утрам, и ты зовёшь гулять опять… Но бесит твоя жажда жить. Я пробовал всё то, о чём ты даже ссышь спросить. Миленькой улыбке по моим прикидкам Даже до двадцати лет точно не дожить. Да, в принципе людьми не стоит дорожить…* Игнорируя гневные возгласы матери, что до сих пор звучали отголосками в голове, Ула молча продолжала свой путь. Простая девушка с «черных» улиц Заводского района: крупная, нелюдимая, работящая. Она корила себя за проявленную слабость, за глупый «побег» из дома, за неосторожно соскользнувшую со щеки слезинку. Подобная чувствительность черной девушке вовсе не свойственна, но в последнее время в ней стали происходить большие перемены. Мать винит во всех грехах маленький покосившийся домик на окраине города, где пахнет Содомом и марихуаной, где живет маленькая рыжая ведьма, к которой Ула сейчас спешит на поклон. Спешит прямо из ворот церкви! Так вышло, так совпало нечаянно, ситцевое голубое платье в белый цветочек буквально трещит по швам и затрудняет дыхание, чьи-то умелые руки сделали едва заметный надрез на спине, что уже приближается к пояснице, к счастью прикрытой плащом и белой косынкой. Другого платья нет. Само появление Бьянки в городе окутано тайной, и Ула, быть может, знает об этом больше, чем все ее ухажеры вместе взятые. Сколько она себя помнит, в маленьком покосившемся доме жил мрачный грязный старик, обросший седыми волосами, напоминающими паутину. Он не имел родни, жил как брошенная дворовая собака, кормился Божьей помощью и подачками сердобольных соседей. Грубый, жуткий и неразговорчивый, неделями не покидающий своей берлоги, однажды зимней ночью он сам постучал в дом матери Улы. Мать разбиралась в травах и знала в народно медицине чуть больше рядовой хозяйки. К ней многие шли, если случалась беда. Протерев глаза и накинув куртку на ночные сорочки, мать с дочерью уже через четверть часа были на месте. Там, на куче затхлого постельного белья, трясясь в лихорадке и бросая обрывки невнятных фраз, лежала Бьянка. Старик не сумел объяснить, кем именно ему приходится девчонка. Он злился и просил не задавать ненужных вопросов. Дела у Бьянки и вправду были плохи: она пролежит в беспамятстве три дня, прежде чем сможет встать с кровати. Улу сразу же насторожил внешний вид незнакомки: на ней был добротный плотный кафтан, совершенно чуждый здешнему полупустынному климату, шерстяной платок. Что ж, теплые вещи еще можно объяснить ознобом, первым признаком затяжной болезни. Однако исподняя одежда оказалась в таком виде, будто девушку в лесу драли собаки. С собой — один скудный узел. Кто она такая? Откуда взялась? Почему в таком виде? Слишком много вопросов. Ула в суматохе поднимет с пола помятый паспорт — наверняка поддельный, дешевый, пахнувший клеем. Работа местных ребят. Что ж, Бланш Хэпперфилд, кем бы ты ни была на самом деле, милости просим в Заводской район — обитель работяг и заблудших душ, тщательно скрывающих свое прошлое. В другой раз она увидит Бьянку только через неделю, уже на ногах, курящую у окна в белой, мокрой от пота сорочке. Худую и растрепанную. Они не обменялись и парой слов, Ула, по своему обыкновению, плохо сходилась с новыми людьми. Старик в тревоге вырвал из рук черной девушки лечебную настойку и выставил ее за дверь. Ула плюнула через плечо и пошла дальше. Утром опять на работу, на табачную фабрику. О рыжей девчонке один за другим принялись судачить соседи, кто-то предложил даже вызвать полицию, только вот Заводской район — особое место, у него свои законы. Бьянка, как чувствовала, скоренько спрыгнула с постели, скупила весь порошок в местном магазине и принялась стирать, мыть посуду и драить полы. Несколько дней носилась по двору, как ужаленная, облепила все заборы и веревки мокрыми свежими тряпками, изредка останавливаясь, чтобы поздороваться с недоумевающими соседями. Да и старик подле нее повеселел, чаще стал выходить из дома, гулял по утрам в новой узорчатой жилетке, причесанный и выбритый. Только вот на вопросы о молодой «родственнице» сердился. Тогда Бьянка выкинула новую «штуку», что успокоила всех соседей — подсела как-то в разгар разговора к честным рабочим женщинам, что расположились около «косяка» трейлеров, где днем играли дети. Чем-чем, а языком она действительно владела: болтала три часа без умолку, собирая подле себя все новый народ, хохотала, брала деток на руки, вертелась, как юла. Публика ликовала, хохотала и Ула неподалеку. Честные женщины разошлись с довольной душой, как после хорошего спектакля, лишь позже врозь ловили себя на мысли, что за три часа разговора они ничего не узнали о незнакомке. Как-то ей все удавалось говорить о чем-то другом. Приятное впечатление взяло вверх над здравым смыслом — Бьянку оставили в покое. Быть может, и в правду, сердобольная внучка вырвалась из родительского гнезда к всеми забытому деду. Да если она перед этим даже прирезала собственного мужа, имеет ли это значение сейчас? Все-таки в Заводском районе свои порядки. Здесь видели ведьм и страшнее. Ничего, пройдется по местной «святой земле», отчистит душу. Ула с того дня, сама того не ведая, «прибилась» к покосившемуся дому, хоть «дома» в полной мере еще не было, была только Бьянка, ее хватало с лихвой. Они подолгу сидели на маленьком заднем дворике и смотрели в никуда. Молчали и курили дешевые мужские сигареты. — Что мне делать? — Спросила рыжая девушка новую подругу однажды. Ула окинула ее удивленным взглядом и беззвучно выдохнула дым. У нее прежде никто не спрашивал совета, тем более Бьянка, в голове которой, наверняка, зрели глобальные несбыточные планы. — Здесь есть небольшая табачная фабрика. Платят мало, но берут всех без разбору. Правда, работа скотская, по себе знаю. Бьянка ничего не ответила, быть может, она и спрашивала Улу совсем не о заработке, только вот на следующее утро действительно пришла в контору. Спокойно получила синюю форму, завязала волосы в жалкий ослиный хвост и принялась таскать тяжелые мешки с табаком наравне с остальными. Тем же вечером ее перевели на фасовку — считать она вроде бы умела, а ворочить не хватало здоровья. Странно, у нее был заранее припасен канцелярский нож, Бьянка лихо им управлялась. И вот, все пошло своим чередом. Старик умер ровно через месяц — она неплохо сыграла убитую горем внучку. Кто знает? Могла ли Бьянка действительно ощущать скорбь? Вот только быстро сменила она черные одежды на яркие пестрые блестящие тряпки. Ее маленький дом мигом наполнился громкой пьяной веселой компанией. Танцы, песни, шутки, марихуана. Ула сторонилась подобных вещей ранее, на «светских» вечерах Би ей не было места. Безмятежная праздная жизнь недолго радовала и саму хозяйку дома. Однако, однако, мама была неправа, называя этот дом рассадником разврата! Если здесь и грешили, то так невинно, целомудренно, по-детски. Ула за всю жизнь успела насмотреться на лица блудниц и пьяниц. Ах, если бы мама поняла, что гости Бьянки вовсе были не такими. Это были прекрасные, живые, излучающие свет и доброту люди, бесконечно талантливые и беззаботные, слепо полагающиеся на свою молодость. Девушки, красивые и спокойные в хорошеньких платьях, чем-то напоминающие греческих нимф, что с улыбкой садились прямо на ободранный деревянный пол, что принимали все скромные дары покосившегося дома. Степенные юноши, словно из черно-белых фильмов, порой до пошлости простые, до слез, подступающих к горлу. Музыканты, поэты, художники, непременно уличные, свободные, пьяные. Они говорили о Боге и искусстве, ругались матом и замышляли шуточные драки, в общем, делали все, чтобы сделать Бьянку Хэппирфилд счастливой. А она скучала. Скучала! Маленькая рыжая ведьма, что самолично создала этот чудесный дружеский мир практически из ничего, с равнодушным смехом его разрушила. Наверное, ей это было не впервой. На долгие два месяца Бьянка сделалась затворницей собственного дома, захламила комнаты, перестала поднимать и опускать шторы. Она будто наказывала себя за недавнее веселье. Бьянка стала грубой и до жути несговорчивой, ее стройные девичьи ножки обросли мясом и мелкими волосами, фигура сложилась вдвое. Да, теперь ей можно было дать не только двадцать пять, но и тридцать лет. Ула никогда не видела, чтобы человек за столь малый срок мог так измениться. Кто знает, может это и была ее натуральная оболочка, не требующая лжи и особых усилий, что она знает об этой девчонке? С каждым днем, Уле становилось приходить к новой подруге все труднее, однако, мысль, что ее здесь привлекал лишь каждодневный карнавал, удручала. Не хорошо бросать Бьянку в таком состоянии. Тоска, внезапно охватившая сердце ведьмы чуть отступила, когда из ее дома стал доноситься детский плач. Ей-богу, не приметив рядом знакомую с детства фигурку, Ула бы решила, что Бьянка родила сама, причем от святого духа! В мрачном маленьком доме нашла свое пристанище беременная Рита. Они с Улой учились в одной школе, но знали друг друга только заочно. Рита вовсе не походила на прекрасных девственных нимф, что коротали здесь вечера. Вертлявая, носатая, белобрысая, визгливая глупая бесстыжая девчонка. Забеременев, Рита ушла из дома, полгода таскалась со своим хахалем по всему штату, «славя» семью и сверкая пузом. Под конец он прогнал ее, та сунулась домой, пожила пару недель в родительском доме и, наслушавшись криков вдоволь, собрала вещи и пошла, куда глаза глядят. Представьте, Рите хватило наглости и глупости, просто заявиться к Бьянке с чемоданом и попросить ночлега. Они прежде даже знакомы не были! Просто Рита слышала, что живет здесь одна, неместная, любящая толпу, со странностями. Прогонит? Не страшно. Бьянка, лежа на старом сером диване, с головой укутанная исписанной мятой бумагой, недолго смотрела на Риту тупым немигающим взглядом. «Живи». Рита как на зло родила тем же утром. И Ула почти уверена, что Би сама хладнокровно обрезала младенцу пуповину своим излюбленным канцелярским ножом. С грохотом выпали из рук черной девушки бутылки свежего молока, когда она впервые увидела Бьянку с ребенком на руках, обернутого в какую-то серую простыню и обессиленную Риту на ее кровати. Тогда уж Ула не сумела скрыть своих эмоций. До сумерек в доме Бьянки не умолкали крики и ссоры. Рыжая ведьма хохотала во все горло, наблюдая за тем, как Ула устраивала молодой матери жестокий допрос. К вечеру все три девушки нервно хихикали на кухне, гоняя по кругу тлеющую сигарету. Ула переехала следом нянчить младенца, которого нарекли именем покойного деда. Рита быстро отошла от родов, только отряхнулась как помойная кошка и пошла дальше по жизни. Бьянка мало-помалу отложила исписанные листы в сторону и встала на ноги: курить при ребенке Ула не давала, приходилось выходить на улицу, когда заставляли покачать, когда поменять пеленки. Она все также плыла по течению, но уже в другом, куда более суетливом направлении. Ула жила с ними уже полгода, а сегодня ушла из семьи навсегда, обрубив последние нити, связывающие ее с мамой. — Доброе утро, .мразь. — Ула со злобой пинает жестяное ведро с грязной водой, — Так можно и всю жизнь проспать, Бьянка! Черная девушка потянулась за сигаретами, с ненавистью глядя на расползающуюся по полу лужу. Подобные всплески гнева не в ее характере, но, увидев Бьянку на полу, среди ее гребенных бумажек, наверняка, мертвецки пьяную, у Улы сдали нервы. Сегодня исторический день она навсегда ушла из семьи — а ведьма хочет испортить праздник, перетащим одеяло внимания на свою сторону. В доме беспорядок, впрочем, как и всегда. Интересно, почему Би приспичило мыть пол посреди ночи? Уж не избавлялась ли она от улик? Ула ждала мощную волну сопротивления со стороны подруги, обычно смертный, нарушивший покой ее гения, карался смертной казнью. Ула хотела скандала! А Бьянка только, опиревшись на руки, встала, с улыбкой окинула стены комнаты, бездумно кивнула девушке и стала собирать мятые листы в аккуратную стопочку. Нелепая, лохматая, до тошноты веселая. Дружеского приветствия и полета ведра она как будто не заметила. — Где Рита и малой? — Разочарованно буркнула Ула, бросая взгляд на пустую кроватку. — Отправились в гости к «папочке». — И ты отпустила?! — Кто я такая, чтобы ставить преграды между влюбленными? — Бьянка, наконец, встала, сверкая безумными черными глазами. Сколько кофе она выпила за эту ночь? Что делала? Отпустила, конечно, когда у ведьмы появляется вдохновение, она сметает все на своем пути. Рита, видимо, смекнула, что с Би лучше не связываться ближайшие сутки и, прихватив сына, уехала к любимому. Несчастная дура не оставляла глупой надежды создать с ним нормальную семью. А Бьянка закончить свою сумасшедшую книгу, от которой даже у Улы кровь стыла в жилах. Что ж, дом не рухнул, и это уже хорошо. Бьянка удовлетворила свои звериные потребности в самовыражении. А если молодая мать не вернется к вечеру с ребенком на руках, девушки отправятся по уже знакомому адресу с охотничьим ружьем на плече и Би вновь прострелит зад солью одному знакомому мудиле, чьи черты унаследовал их любимый карапуз. А пока можно курить траву, принять душ, сменить ненавистное платье на любимые джинсы и со всей любовью, доступной простой хорошенькой девушке из Заводского района, благословить этот день! Откуда в их доме желтый чемодан?.. Тревога не свойственна Себастиану Шваген-Вагенсу, это скорее печальная привилегия Густава. Бас сын своего отца: такой же искренний, добродушный, несколько поверхностный, сильный. Конформист. На этом званом ужине ему бы рассыпаться дерзкими мальчишечьими шутками, веселить гостей, но настроение подавленное. Семейство священника Брауна принесло ужасное известия: их старшего сына Арнольда забирают во Вьетнам. Арни Браун — первая любовь сестры Хельги — спокойный, мирный, отстраненный от вселенской суеты и сейчас держится молодцом. Он улыбается, окидывая взглядом хозяев дома, родителей и младшую сестру Мари. Говорит, что постарается попасть в соединение к военным санитарам, поганое американское правительство загребло Арни на фронт в лихорадочном порядке, еще месяц, и он ушел бы в монастырь, как и мечтал много лет, замаливать грехи человечества… Родители, наверняка, примут его смерть спокойно, как Божью волю, закон природы, здесь ничего не поделаешь. Они не злые, просто странные, слишком благочестивые и смиренные для двадцатого века. Тринадцатилетняя Мари не может скрыть красных от ночных слез глаз, за ужином молчит, не смотрит даже на обожаемого ею Густава. Тот в свою очередь бледнеет, как полотно, даже Густи понимает, что святоше Арни на войне не выжить. Роберт Шваген-Вагенс ломает серебряную вилку единственной рукой: Арни всего двумя годами старше Бастиана, однажды очередь идти на фронт придет и ему. И это «однажды» может наступить очень скоро. Кэролайн — красивая и степенная — единственная стремится поддержать разговор, с тем же Арни, все о монастыре. Вернешься и примешь духовный сан, всего лишь на год из родного гнезда, ничего страшного, милый! Мать все понимает, но «хоронить» такого славного паренька при жизни — выше ее сил. А Хельга в гневе: ужин был посвящен ее помолвке с Паулем, а превратился в импровизированные поминки. Она несколько раз, сидя за столом, безмолвно желает Арни скорой смерти. Бедняга уже разбил девушке сердце, отказавшись от ее любви, и выбрав Бога. Для Хельги Арнольд Браун умер уже давно. Одного за другим, голос Кэролайн приободряет сидящих за столом, так чудесно, ловко и искренне, что даже на лице, убитой горем Мари, появляется легкая улыбка. Роберт бросает на жену потрясенный влюбленный взгляд, наверняка, завидует сам себе и своему счастью. Густав так же улыбается маменьке, понемногу выходя из оцепенения. Басти же продолжает ритмично постукивать ложечкой по дну голубенькой чашечки, погруженный в свои мысли. Он не успеет вырваться из дома до концерта в баре, он не увидит Бьянку. Джаз стал первой любовью Себастиана, старинный, нарядный, элегантный, со старых, купленных на улице пластинок, с экранов черно-белых фильмов. Блеск, краски, смех, красивые девушки с алыми губами и закрученными до невозможности волосами, танцы! Джаз медленно сдавал позиции грязным лохматым музыкантам с улиц, не знающим даже нотной грамоты. Хиппи отвоевывали первенство в городе. Басти чувствовал неминуемую культурную войну и был готов стать ее добровольцем. Родители скептически относились к покупке гитары и странному внешнему виду старшего сына. «Перебесится! — Твердо решил для себя Роберт, не отвлекаясь от дел драгоценной фабрики». Мать суетилась между дочерью, решившей немедленно выйти замуж, и больным младшим сыном. Бастиан не встретил серьезного сопротивления со стороны родных, лишь столкнулся с сухим немецким скепсисом, и вполне разумными доводами отца. Ах, если бы кто-то решился запретить этому парнишке наслаждаться собственной молодостью! Чужая музыка, блестящие голубые глаза брата и сигаретный дым по-настоящему пугали только Густава. Очень привязанный к Бастиану с детства, юноша воспринимал его «бунт», как попытку отделиться от семьи, значит и от него самого. Однако, несмотря на жалость и любовь к братишке, Басти твердо решил создать свой мир, где на него бы не давили стены поместья, груз фамилии и семейные предрассудки. Для полного счастья, в его новой свободной жизни не хватало дамы сердца, и, кажется, Себастиан нашел своего рыжего ангела. Они занялись любовью через два часа после знакомства, прямо на заднем сидении отцовского Форда, в прокуренной машине. Бастиан стал мужчиной внезапно, также внезапно потерял голову от любви. Гитара, Винстон, смех рыжей девушки, звезды, восторг, абсолютно незнакомые люди, ставшие впоследствии его ближайшим музыкальным окружением, второй семьей. Новое имя: Бас. Ее большие черные глаза и несколько случайных свиданий, пропитанных горячей страстью, апельсиновым дезодорантом и светлым пивом. Глупцы, привыкшие к робким признаниям в саду, пропитанным слезами письмам и увядающим цветам в вазах, довольствуйтесь крохами со стола настоящих влюбленных, делящих одну сигарету на двоих в гримерке случайного бара. Они поженятся, создадут семью. Бастиан напишет сотни песен о своей любви к Би, и если его выбор не оценит высшее общество, то не пойти бы ему к черту! ............................................................................................................. — Ха-ха-ха! Бомба рухнет на церковь? Серьезно?! — Бьянка захлопала в ладоши, — Ты так ей и сказал? — Она действовала мне на нервы. — Она ребенок, Густав! — Не все ли равно? — Блондин брезгливо окинул стены бара, — К тому же я не соврал. Эта мысль действительно не давала мне покоя весь вечер. Только не приписывай своим рукописям мои рассуждения. Я был пессимистом и до того, как познакомился с тобой. — Ты напугал бедного влюбленного в тебя ребенка, детка. — Бьянка покачала головой. — Точно так, как ты моего брата? — Сукин сын! Верно подметил. Я, наконец, встретила родственную душу. Жизнь прожита не зря. — Я не такой, как ты, Би. — И в чем, интересно, наше различие? Ты не берешь в руки нож, только потому, что от тебя прячут острые предметы родители. Ты не мараешь бумагу? Может быть потому, что у тебя к этому нет способностей? Впрочем, как и к музыке. — Мне это не нужно. Я нормальный человек. И не желаю оправдывать свой садизм глупыми теориями. За свои грехи отвечу перед Богом. — Думаешь, у меня на небесах связи и я сумею избежать страшного суда? Нет. Просто некоторые вещи стоят вечных мучений в аду. Ну да, к черту, это все лирика. — Вздыхает, — Они ведь даже не догадываются, о каких вещах мы говорим с тобой. Бастиан, мои подруги, твои родители, все эти пьяные рожи в баре. — Закончишь книгу — всем все станет ясно, ты перевернешь этот мир. — Знаю, Густи. Порой мне кажется, что все это мне не по силам. Однако отступать поздно, слишком много жертв было принесено поиску истины. Ничего, придет время, нам с тобой будет проще вспоминать о совершенных злодеяниях. Это даже войдет в привычку. — Все тлен.