Все тлен

Череда сменяющих друг друга событий, образов, запахов и вкусов, наконец, отдалась легкой головной болью и чувством вины. Густав вскочил с постели раньше обычного, не ощущая тяжести в движениях после бессонной ночи, но мучаясь вопросом: действительно ли, эта странная история могла произойти с ним? Родные стены отрезвляли светским холодом, а мамин бульон к обеду уж точно вернет юношу в прежнее русло. И забудутся танцы, громкая музыка, хохот, длинные рыжие волосы и усталые черные глаза. Бледная щека, помнящая ее поцелуй перестанет гореть. Это было маленькое глупое путешествие в потаенный мир старшего брата, которое Густав, быть может, вспомнит на смертном одре. Теперь отступит и злобная зависть, что могла рассорить братьев раз и навсегда: тайная жизнь Басти ему ни капельки не понравилась. Густав жаден и ревнив до чертиков, когда дело касается старшего брата: его эталона, друга, отдушины. Юношеское одинокое сердце ранило каждое слово, обращенное не в его сторону, каждый взгляд Басти в окно, каждый недолгий побег из дома! Если бы Густаву позволяло воспитание, он бы повис на ноге разъяренного Бастиана, не смотря на хмурые лица папеньки и маменьки, злобную ухмылку Хельги и сконфузившегося Пауля. Интересно, как бы на эту сцену отреагировала бы Би?. Ведь Бастиан, прекрасный, добрый, гениальный Бастиан оставит его без капли сожаления и тревоги, а ничтожный маленький семнадцатилетний Густав зачахнет без громкого смеха старшего брата или же раствориться как тень младшего члена семьи, покинувшего мир живых еще будучи ребенком. Братец спустился только к полудню: неестественно-желтый, помятый взъерошенный, как мокрый воробей, с красноватой отметиной на лице от пассивно-агрессивной подушки, что мстила за недостойное обращение со своей особой. Ему повезло не столкнуться с рассерженным папенькой, что изо-дня в день грозился преподать урок старшему сыну, но из-за хлопот на фабрике, никак не успевал. Басти обещал ждать наказания и сожалеть обо всех совершенных «злодеяниях». Я бросил на него осторожный виноватый взгляд, он равнодушно притянул к себе мою тарелку с сэндвичами и принялся жевать, не внемля ни возмущенным причитаниям сестренки, ни вздохам мамы. Я ощущал себя настоящим гангстером, случайно встретившим в ресторане подельника, с которым вчера закопал тело богача у дороги и делил награбленное, а теперь лишний раз не решался поднять глаза. У меня все валилось из рук в тот день, я был бледнее и тише обычного, рядовой вопрос маменьки о том, что со мной не так, мог спровоцировать слезное признание о наших ночных похождениях с братом и рыжей ведьмой. От сердца лишь немного отлегло, когда Басти чему-то вновь громко и заражающе-весело рассмеялся. — Это немыслимо, Хельга! На такую лошадь, как ты, не найдется свадебного платья! Нужно шить на заказ! Отправляйтесь в салон немедленно, и прихватите малыша Густава. Он сидит тихо, как мышь: наверняка что-то задумал! Мы отвернемся, и из серванта снова пропадет банка вишневого джема! Я опешил от столь неожиданного обвинения, сестра Хельга схватила первый попавшийся предмет со стола и принялась колотить Бастиана по кудрявой голове: к счастью, в руках у нее оказался деревянный гребень, а не подсвечник или серебряное блюдо. Я никогда не был замечен за воровством сладостей; красавица Хельга с ее изящными балетным манерами напоминала кого-угодно, но не лошадь. Бастиан хотел выпроводить нас из дома: и мы с мамой прекрасно понимали это, однако, сестрицу вновь охватил предсвадебный мандраж. Таким образом, не успел я доесть сэндвич, как оказался пристегнутым на заднем сидении семейного автомобиля, радуясь хотя бы тому, что брат доверяет мне нашу общую тайну, или этот кудрявый баран напрочь забыл, что я попал на его ночное выступление и танцевал с Бьянкой?! Перспектива утонуть под грудой дорогих кружев, шелка и бисера меня совершенно не радовала. Добрая маменька первая подметила, что мне не место в свадебном салоне. Но неподалеку было одно значимое для Шваген-Вагенсов место, где мне разрешили гулять. Одному. Книжный рынок. Небольшой переулок, отделяющий Заводской район от Центрального с востока. Дальняя дорога, которая никому не нужна, со дня открытия парка и починки дышащей на ладан электрички, он практически опустел. Он пережил Вторую Мировую войну, но к семидесятому году окончательно исчезнет. Как и любая другая точка уличной торговли, он изобилует опасностями, я до сих пор не уверен, на законных ли основаниях мы с маменькой покупали там книги. При всей своей мещанской натуре, нечистоте и неприветливости книжный рынок являлся одним из чудных воспоминаний детства. Тогда мы с сестрой и братом могли не заметить чьих-то пьяных глаз, запаха табака и первого снега, падающего нам на плечи, в поле зрения были лишь книги. Большие и маленькие, цветные и черно-белые, мягкие и с твердой обложкой, хранившие невероятные истории, начиная с приключений пиратов до формул по физике. Мы не замечали ни тесноты, ни грязи, мы были детьми и были счастливы, когда обычно враждебный внешний мир относился к нам, немцам в послевоенные годы, с ноткой снисхождения. Лет пять тому назад отец запретил нам приходить сюда, потому-что Шваген-Вагенсам это не пристало, и мы послушались, потому что папенька всегда прав. Басти захаживал сюда и за похабными журнальчиками и за свежими пластинками, но и он был изгнан вонючими волосатыми хиппи. Я помнил это место хорошо и лелеял надежду купить одну редкую книгу, с неосторожными мыслями, присущими коммунистам. В обычном магазине ее не найти, кто знает, может быть, мне повезет сегодня? Моросил теплый дождик, я было растерялся при виде буйства красок: парк приносил осенние листья, продавцы раскрыли яркие зонтики, укрывая товар клеенками, что от чего-то тоже сказочно пестрили. Капли дождя собирались в лужи с разводами бензина, мелькали цветные волосы, цветные обложки книг, кричали красные, желтые, синие заголовки дешевых газет и журналов, издали виднелись витрины магазинов, тоже не лишенные яркости. Я глазел то туда, то сюда, припоминая ночной блеск цирковых костюмов джазистов и не думая о том, что кто-то может свиснуть у меня бумажник. Дождь чуть усилился, и я нехотя встал под красный навес, украшенный чуть выцветшими китайскими фонариками. Места едва хватало для двух человек, не считая толстого лысого торговца, выглядывающего из окна собственной квартиры, хитрец переделал подоконник под прилавок, и чтобы взять книгу или газету нужно было встать на деревянный ящик с надписью: «Свежие овощи. Январь 1956 года». Я не узнал этого человека, но узнал клетку с попугаями-неразлучниками, чирикающими без передышки и хлопающими крыльями. «Эти милые птахи живут у меня уже более двадцати лет! Настоящее чудо!» «Да ты их меняешь каждый сезон, они умирают зимой.» «Кто это сказал?! Ты?! Да что ты знаешь о птицах? Вороны живут триста лет!», «.то вороны, а это.» — Бедные птички! — С чувством декламировала маленькая рыжая женщина и обернулась ко мне с улыбкой. Длинные спутанные волосы, красный берет, старенький плащ шоколадного цвета с чересчур длинными рукавами. Кажется, ни одна из ее вещей никогда не была в порядке. Уверен, мое лицо выражало неподдельный испуг, так как толстяк измерил нас взглядом скептика, выслушивающего бредни четырехлетнего ребенка о привидениях в шкафу. На мгновении Бьянка застыла на носочках, легонько толкая клетку с птицами маленькой рукой, побуждая попугаев к движению. «Оо!» — ее черные глаза загорелись при виде меня, я смутился еще больше, даже сделал шаг назад, задевая макушкой проклятые звенящие китайские фонарики. Бьянка успела соскочить с ящика и резво заключить меня в объятиях. Это не было ее интимным жестом: в кругах, где появлялась Би, молодые люди обнимали друг друга в знак приветствия, к тому же сегодня она была в хорошем настроении. В ней всегда оставалась щепотка неряшливости и социопании: если нормальные люди бежали от дождя, то моя Бьянка добралась до Книжного рынка не иначе как вплавь. На дорогом шерстяном пальто в области груди остался мокрый след от ее прикосновения, но мне отчего-то стало жарко. Я поспешил отстраниться. — Что ты здесь делаешь, Густав? Я все-таки запомнила твое имя! Ты с братом? Нет? Я раньше не видела тебя здесь! Гуляешь? Ты не любишь гулять! Ты пришел за книгой? За какой? Почему? Почему ты никогда мне ничего не рассказываешь?! Стоило ли говорить, что мы были знакомы меньше суток, и она, грубо говоря, не давала вставить мне слово. Ее чересчур игривый голосок меня смущал, не стоит забывать, что Бьянка и была тем богачом, которого мы пришили ночью с братом-гангстером… — Рад был повидаться, но мне нужно идти… — Ты не ответил на вопрос о книге! — Бьянка нахмурила брови. — «Овод», — Нехотя повиновался я, — Автор, кажется, Вой. — Ха! Не найдешь! Ни за что не найдешь! — Она рассмеялась моему недоумению, — У меня есть ее книга, на немецком, целый сборник! Думаю, человеку по фамилии Шваген-Вагенс не составит труда. Я купила ее пару недель назад, ты опоздал, крошка Густи. — Что ж, поздравляю с приобретением, — Даже сердито промямлил я, — Возможно, найдется такой же экземпляр и для меня в этом месте. Не хочется лишать тебя ценной книги. Я продолжу поиски. — Нет, Густав. Я оббегу рынок в два счета и скуплю всю Войнич. — Бьянка моргнула, — Что ты на это скажешь? — Скажу, что я этого не стою, Мисс Бланш. — Спокойно заметил я не без улыбки. — Угостить тебя пиццей?. Пиццей она называла кусок соленого теста с луком, вымазанный томатной пастой, и сдобренный большим количеством перца и жалкой щепоткой сыра. Более отвратной уличной еды вы и представить себе не можете. Я отказывался, как мог, но маленький кусочек все же попал мне в желудок не без применения силы с ее стороны. Би, в шутку или нет, обмолвилась, что давно перестала ощущать вкус пищи. Я намеревался сбежать при любом удобном случае, но провел в ее компании почти два часа. Как старательный, влюбленный в науку студент, я наблюдал за Бьянкой с открытым ртом, получая невероятно-интересную лекцию о мироустройстве. Дословно невозможно передать, о чем мы говорили, но начиная с абсурдной клеветы на прекрасную непорочную Джемму*, мой учитель перестал чавкать и шкодничать, нахмурил брови и заявил: «В мире нет ничего более цикличного и вместе с тем многогранного, чем зло. Человечеству просто необходим научный труд, его постигающий. Изучим зло, все грани зла, и поймем, что нам делать дальше». Ее голос приятно огрубел, Бьянка перестала эпатировать, не найдя в моем лице достойной публики для своих выкрутасов. Быть может, я вчера застал ее, как ребенок пьяного артиста, переодевающегося в Санту: не в лучшем свете? Мне понравилась серьезная умная Бьянка, я даже ощутил стыд, что не все из ее долгого монолога было мне понятно. А понятно ли это Басти?. — Это современная мода? — Я осторожно потянул манжет ее одеяния, нечто, что было под плащом, напоминало пижаму или больничную одежду. — Это? Ах, это! — Бьянка силилась проглотить большой кусок. — Это последняя одежда, что у меня осталась. Этим утром ко мне в дом пожаловала пожилая особа, что просила денег. Грузовик сбил ее собаку, единственный друг оказался при смерти, у бедняжки не было денег, чтобы оплатить операцию. Я очень рассеянна в последнее время и Ула прячет от меня деньги, пожилая особа вызвалась помочь мне их отыскать, но эта жирная сучка носит их с собой. — Женщина зажгла сигарету, — Бедняжка согласилась взять золотом или драгоценностями, но этого добра у нас никогда не было. Идея с ломбардом мне понравилась и я отдала ей всю свою одежду. Пижама была на мне. Я предлагала взять и сапоги, они уж точно что-то стоят, но эта милая особа отказалась, заботясь о моем здоровье, ведь не за горами зима… Это ничего. Мне еще недолго жить в этом городе. Но Ула сказала, что если у этой бомжихи и была собака, то она ее давно съела. Странно, да? И я поцеловал ей руку. До сих пор не знаю зачем… У меня нет привычки целовать людей, даже близких. Бьянка сосредоточенно посмотрела на свою ладонь и продолжила рассказ. Я только моргнул, глядя на ее крохотные ножки в чудом спасшихся сапогах. Какой размер она носила: тридцать пятый? Она была похожа на славянку и немного на цыганку, но более всего на уставшего от мирской суеты необычного человека. Я очнулся лишь, когда Бьянка настойчиво потянула меня за руку в сторону Заводского района, где находился ее таинственный дом с двумя подружками-служанками и книга, что мне так приглянулась. Мрачные неухоженные здания навевали неприятные воспоминания. — Мне нельзя прийти к тебе, по крайней мере, одному. Я … болен. — Я не боюсь заразиться. — Отозвалась она, — У нас есть чай, если постараться найду и меду. Ты интересен мне, Крошка Густав. — Ты не поняла. У меня не все хорошо с головой. — Протянул я с легкой улыбкой универсальное оправдание, — Передай книгу через Бастиана, если это удобно. Только вот не знаю, на что была похожа наша прогулка, и надо ли ему об этом знать? Бьянка изучала мою нервную улыбку пару мгновений. Ее черные глаза смотрели прямо перед собой, не мигая. — Мне кажется, я встретила родственную душу. И это хорошо, что ты ненормальный. Ты придешь ко мне, Густав. Я обязательно это устрою. И она не врала. Я встретился с маменькой на крыльце, она не сердилась, услышав, что я был не один, ее глаза даже повеселели. «Как было бы хорошо, если бы ты друга нашел!» Я застенчиво улыбнулся. За ужином и в постели я думал о Би, вернее, о том, что ей, наверное, холодно. Что собака точно была, и жирная сучка Ула, которую я в глаза не видел, врет! Что у Бьянки есть какая-то страшная тайна, что ее мучает и заставляет совершать глупости. Мне даже казалось, что я слышал ее шаги под окном. Я вскочил и открыл окно среди ночи, осенняя буря ворвалась в мою комнату, обдала меня ледяным дождем и ветром и пронеслась вниз по лестнице красного особняка на улице Шолд. Я никогда ранее не чувствовал себя настолько живым.

И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет, Тебе найдется место у нас, Дождя хватит на всех. Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене, Прислушайся — там, за окном, Ты услышишь наш смех. Закрой за мной дверь, я ухожу. Закрой за мной дверь, я ухожу**

Ей действительно удалось передать «Овода» лично. Басти прихватил меня с собой на очередную прогулку. Он не мог вчера весь день дозвониться до Бьянки, ее не было дома. Я молчал, гадая, почему высшие силы так способствуют нашему сближению. Дом был отвратительный и ее соседки тоже. Бастиан долго уговаривал маленькую рыжую женщину в несвежей пижаме поехать с ним на музыкальный фестиваль в соседней штат. Бьянка торжественно объявила, что ее все-таки уволили. Они ругались, но брату это почему-то нравилось. Басти курил на улице, пиная жестяные банки и ругаясь, когда Би, наконец, обратилась ко мне. Книжка уже была заброшена на заднее сидение равнодушным резким жестом моего старшего брата. Она вновь устало посмотрела на меня, схватила мою руку и провела канцелярским ножом от кончика большого пальца до кисти, оставляя чудовищный порез. Я силился не завопить ни от боли, а от ужаса. Вид собственной крови ввел меня в некий транс. — Эйфория не может быть аморальна… — Какая уж там эйфория, больше на наказание похоже. — Я помрачнел. — Можешь дать мне бинт? Она кивнула и через пару мгновений туго перевязала рану чем-то белым и грязным, не забыв перед этим поцеловать мою руку. Так делала мама, но этот жест имел совершенно иной посыл. Я нарочно прикрыл книгой след от ритуала Бьянки, делая вид, что уже читаю, нехотя перебрасывался фразами с братом. Я не прикасался к скрипке уже несколько недель, думал, если повезет — заживет без семейного участия. Но удача больше не была на моей стороне. Только крепкая пощечина папеньки вывела меня из-под ее злобных чар. Отец хотел пожелать мне спокойной ночи, уж очень часто бизнес в последнее время отрывал его от семьи. Я снимал проклятый бинт в ту минуту, как бы мне тогда пригодилась дверь! Я резал себя раньше, и отметина Бьянки была воспринята отцом как след мазохизма. Ему, человеку, потерявшему руку на войне, уж точно не понять, зачем я порчу свою. Папенька чего-то от меня пытался добиться смешными угрозами, а я только плакал. Потому что я был глупым больным ребенком, а люди вокруг это как будто забыли и стали требовать от меня нормальности… Перекричать отца, когда он в ярости, в нашем доме мог только Бастиан. Мама металась между ними, Хельга наблюдала сцену со стороны. — Да вы все переубиваете друг друга, а я все равно поеду! Поеду на фестиваль! — Вопил старший брат, обнимая меня, — Густав! Скажи, что это случайность?! Ты порезался листом бумаги или еще как-то? Не заставляй родителей вновь вести тебя к доктору Гансу! Ведьма. Бедные птички на книжном рынке умерли после ее ласки. Она и тряпки свои отравила, прежде чем передать бомжихе, она и палец мой поцеловала, лишь для того, чтобы яд в рану попал. Она обязательно будет ходить под моими окнами, чтобы свести с ума и поссорить с братом. Не уверен, что милый доктор Ганс сумеет за пару сеансов это исправить.