Все тлен

Доктор заранее извинился за неполадки с электричеством в кабинете, но мы не могли ждать. Мигающая бледно-желтая лампочка очутилась прямо над моей головой, имитируя условный прожектор. Я не видел его лица, лишь блеск старых не меняющихся с годами очков говорил о его присутствии. Меня посадили на привычный детский деревянный стульчик, что пошатывался из стороны в сторону, при малейшем движении, я боялся, что хлипкие ножки не выдержат моего веса, и я со скрипом шмякнусь на пол, как оступившаяся балерина на сцене. Доктор Ганс, безликий коротко постриженный немолодой мужчина в сером свитере с высоким горлом, наблюдал за мной, сидя в кресле. Никто не мог описать цвета его глаз, формы носа, лба или ушей, потому что их не было, они стирались из памяти после окончания сеанса, вы не узнаете Доктора на улице, но жуткий гипнотизирующий голос останется в вашей памяти надолго. Прямо передо мной было зеркало, а вовсе не его фигура, притаившаяся во мраке; занятно наблюдать, как от чьи-то слов твое лицо бледнеет, а на лбу появляется испарина, порой собираются горячие слезы, и прорываясь, бегут по щекам, оставляя солено-липкие блики, но чаще — ты не можешь лишний раз дотронуться до пуговицы на рубашке, вид собственного отражения заставляет осечься и взять себя в руки. А прямо позади — кресла для маменьки и папеньки. Нет-нет, да и обернешься, задрожит стул, увидишь свою испуганную физиономию в зеркале, услышишь вкрадчивый голос Доктора Ганса, что превращал мое детское неполное имя в собачью кличку. — Я думаю, ты не слишком серьезно относишься к терапии, Густи. Будь умницей, подними голову. Я нервно улыбнулся, стараясь зацепиться хотя бы взглядом за какой-нибудь статичный предмет в комнате, чтобы не упасть. Я знал, что отец внимательно слушает, закусывая кончик уса, а его взгляд беспорядочно блуждает по кабинету, в котором он, в отличие от меня не видит ничего насильственного и жуткого. А мама осторожно плачет, потому что вердикт Доктора Ганса обычно расстраивает нас обоих. — Мы ведь условились на бабочках, Густи. Твоя тяга к насилию не должна приносить кому-либо вред. Ты оставляешь на своем теле раны, думая, что можешь делать с собой, что вздумается, но это не так. Ты ведь расстраиваешь своих бедных родителей. И это происходит вновь и вновь. Они проявили к тебе милосердие, подарили тебе семью, а ты ведешь себя, как неблагодарный ребенок. Я инстинктивно помотал головой, еще не расставаясь с улыбкой, осторожно возразил: — Всех слов в мире не хватит, чтобы выразить, как я благодарен, что вы приняли меня… — Но твои поступки говорят об обратном, Густав! — Прикрикнул отец и тут же осекся, когда маменька дотронулась до его плеча. Я чувствовал их взгляд со спины, свет лампочки-прожектора и власть, что имеет Доктор Ганс надо мной в этих стенах. — Ей Богу, сэр Роберт, не надо делать за меня мою работу. — Сверкнул очками Доктор, — Мы ведь не хотим довести Густи до слез, как в прошлый раз. Мы просто поговорим. И Вы, право, требуете от бедного мальчика слишком многого. Вы относитесь к нему, как к нормальному человеку, а это не так. Густи болен, очень серьезно болен, и чудесного исцеления не предвидится. Мы можем только приглушить симптомы… Итак, Густав? Ты порезал себя, потому что вновь завидуешь брату? — Нет! — Испуганно вскрикнул я. — Это не правда, я люблю своего брата! — Но я ведь не говорил, что ты его не любишь. Зависть здесь не при чем. Не для кого ни секрет, что у Себастиана безупречное будущее, он наследник состояния ваших родителей, талантливый музыкант, красавец, достойный приемник фамилии, он идет по жизни без лишних забот, он нравится девушкам, его любят все, каждый мечтает стать его другом, а что касается тебя…? Призрак. Так ты себя называешь? Маленькое домашнее приведение. У тебя нет перспектив, и нет возможности что-то изменить в жизни. Поэтому, чтобы не порезать его руку, ты режешь свою. Тебе на мгновение от этого легче. Но если бы в вашем доме появилась кошка, она долго бы не прожила… — Не сравнивайте. Я не садист. — Сдавленно буркнул я, — Когда я убил кошку Дженни, в этом был смысл. А сейчас ни что не имеет значения. Мне незачем истреблять кошек. — А если бы на месте кошки был живой человек?. Твой самый близкий человек. У меня дрогнули губы. — Мы ведь условились на бабочках, Густав. — Подытожил Доктор Ганс, — Я разрешил тебе причинять вред только им. У тебя внутри, мой дорогой, много зла. Но я помогу тебе от него избавиться, потому что в твоем случае, зло — это дефект. Подумай на досуге о чувствах к брату. Чем быстрее ты это признаешь, тем лучше… — Спасибо, Доктор! Мы все поняли! — Маменька вскочила, — Простите, я совсем забыла, мы ведь готовимся к свадьбе дочери, у нас столько дел! Мы, мы. обязательно продолжим терапию, но не сегодня! Вставай, пойдем, Густав! Вытри слезы. Она засуетилась, как никогда раньше, едва ли не в прыжке сорвала наши пальто с вешалки. Отец не без нотки недоумения быстро встал, желая что-то сказать Доктору Гансу на прощание, но решив, что тот не стоит его внимания, равнодушно кивнул, резким движением поднимая собственную шляпу с пола, устремляясь за нами с мамой. — …Кэрри, мне тоже не нравится этот тип. — Едва слышно произнес отец ей на ушко уже в машине, — И то, что он сказал сыну, было грубо, но только после этого цирка Густав приходит в норму. Ты повела себя глупо, когда убежала… Маменька подняла на него большие мокрые черные глаза, полные неподдельной ярости. Отец лишь вздрогнул и отвернулся к окну. А я все еще слабо соображал, где я, и что происходит. Но знакомый пейзаж за стеклом напоминал дорогу к дому. Маменька деликатна, и потому насильно мой порезанный большой палец никто не обрабатывал и не бинтовал. Я получил все необходимые для этого медикаменты из ее рук, и обещал сам позаботиться о себе. Однако след от нашей последней встречи с Би упорно не хотел заживать, я равнодушен к физической боли, но факт того, что на ладони останется шрам от ее страшной ласки вызывал смешанные чувства. Я не мог сказать, что это сделала она, просто не мог и все. Сам факт, что между нами возникла неудобная двусмысленная связь, вызвал бы больше вопросов, и к Бастиану в том числе. Я был зол на нее за эту проклятую метку, за унижения у психолога, за преследующее меня чувство виды и ужаса, что мой детский условно невинный возраст подошел к концу, и она возбудила во мне новые чувства и желания. Я стыдился этого и прогонял непристойные мысли прочь. Но вечером после посещения доктора в моей голове ничего не было кроме гула, из груди будто вынули что-то мерзкое и выставили на всеобщее обозрение, а если бы не маменька, заставили бы сожрать. Я не злился на отца, мне всего лишь хотелось, чтобы вся эта неприятная история закончилась, и я позабыл бы эту странную женщину, даже путем насильственной правки мозгов. За мной теперь усерднее приглядывали, я практически не оставался один, меня же бойкотировали, лишив части семейного тепла, отчасти я и сам всех сторонился. Многое, сказанное Доктором Гансом, следовало обдумать. Отец уехал на несколько дней, Басти вообще общался с нами, путем записок оставленных тут и там, крошек на столе и скрипа дверей посреди ночи. У маменьки разболелась голова после утренней сцены, она отправилась спать раньше времени, и я спустился на кухню, в надежде перехватить брата хотя бы на полчаса и поговорить за чашкой чая. Я был уверен, что мама просила Бастина уделять мне больше времени, и потому моя компания могла быть им расценена, как домашняя обязанность старшего ребенка в семье. Я даже повеселел, когда парадная дверь открылась, на ходу подбирая какое-нибудь едкое приветствие, бросился к порогу, как собачонка. Улыбка спала, когда я встретился взглядом со старшей сестрой, не то чтобы я не был рад видеть Хельгу, но вид ее шатающиеся-пьяной походки ввел меня в ступор. Она тряхнула копной кудрявых темных волос, неловко сбросила меховое манто с плеч, так что оно упало на пороге, ухмыльнулась и попыталась расстегнуть сапоги. Я со вздохом опустился на одно колено, помогая ей с молнией. — Какие глупости! Ты думаешь, я настолько пьяна? — Прошу тебя, будь тише. — Прошептал я, сидя у ее ног, — Мама спит, а ты выглядишь…плохо. Не стоит ее снова расстраивать. К моему удивлению, сестра не стала возражать и послушно притихла. Хельга балерина, она ест меньше канарейки, один бокал вина из рук подружек мог выбить ее из колеи. — Они уже вправили тебе мозги, дорогой Густав? — Хитро прищурилась Хельга. — Кто они? Я был у психолога, если тебе интересно, Доктор Ганс мне поможет. — Не сомневаюсь, неужели им доставляет удовольствие следить за этой экзекуцией? Они настолько жестоки?. — Ты говоришь о наших родителях. — Холодно отрезал я, убирая шубку на место, — Я не стану их с тобой обсуждать. Они делают это ради меня и моего душевного здоровья. И любого, кто скажет о них плохо, заставлю ответить за свои слова! Я принесу тебе воды, Хельга… — Оу, — С настоящим умилением протянула она, — Заботливый младший братец… Мой красивый заботливый младший братец… Я бы не отказалась от чашки чая, на улице так холодно. Сестра провела рукой по моим волосам, не замечал за ней проявления тактильной ласки раньше, меня это даже тронуло. К счастью, Хельга быстро взяла себя в руки, устремилась на кухню босиком, хоть ее и бросало из стороны в сторону, в брюках клеш она напоминала качающуюся на волнах русалку. Я тихо рассмеялся. За столом она вела себя, как истинная леди, только блеск пьяных глаз был мне непривычен. Я и не думал спрашивать, с кем она провела этот вечер, хоть между нами и разница полтора года, она практически замужняя дама, а я маленький мальчик, не мне читать старшей сестре морали. — Ты часом не влюбился, Густав? — Она улыбнулась, я густо покраснел. — Ты сам не свой эти несколько дней… С каким это загадочным другом ты покупал книгу? — В кого я могу влюбиться, Хельга? — Замялся я, — Я ведь ни с кем не вижусь, практически не покидаю стен Поместья и Красного особняка. Все наши горничные старухи, садовник точно не в моем вкусе. — Ха-ха-ха, а дочка Священника Брауна Мэри? — Мария Браун? Она ребенок. — Пожал плечами я. — Все может быть, братец. — Хельга крутила белоснежную чашечку на пальце, — Вдруг ты воспользовался ее горем, ведь ее Арни забирают на фронт, обманул и ждешь удачного момента, чтобы обесчестить? М? — Ты очень пьяна, Хелл. Лучше иди спать. — Прогоняешь? А я, может быть, заметила, как тебе одиноко, ведь мы не чужие друг другу люди. Ты можешь открыть мне сердце, или ты решил, что я шпионка Доктора? — Она ущипнула меня за щеку. — Я думаю, что тебе это будет неинтересно, вредина. — Ха-ха-ха, хочешь, я первая открою тебе сердце? Вот спроси меня, с кем я была? Спроси! — Сестра притопнула ногой от нетерпения. — Где Вы были, юная леди? Вы знаете, который час?! — Ты так похож на отца, тебе бы только усы и копия! Копия! — Довольная Хельга захлопала в ладоши. — Я была с Арни. С Арнольдом Брауном. Мне не понравился этот ответ, хоть Арнольд и благовоспитанный юноша, неправильно проводить вечера с одним мужчиной, а планировать свадьбу с другим. Я судорожно думал, как сменить тему разговора, хранить очередной семейный секрет было выше моих сил. — Спроси же, что мы делали так поздно, Густав! — Я не думаю, что должен это знать… — Я сглотнул. — Ты думаешь, мы целовались, думаешь, я предала Пауля перед самой свадьбой? — Нет! — Запротестовал я, — Конечно же, нет! Ты любила Арни, но… Но… — Успокойся, никаких поцелуев не было. Этот святоша не умеет целоваться. — Хельга наклонилась к моему уху, — Мы трахались. Белоснежная чашечка выскользнула из моих рук. Я укусил губу до крови. — Подонок. Ничтожество, как он мог? Как посмел?!.. — Ему не выжить во Вьетнаме. — Протянула Хельга, выпячивая нижнюю губу, — Это понятно всем. Это ничего не значит. — Я не хочу тебя слушать. Это останется на вашей с ним совести, Хельга! Я никому не скажу, никогда, но мне противно… Мы будто все сошли с ума в эти три дня. Я встал и направился, было, наверх. Сестра резко схватила меня за перебинтованный палец и сжала до хруста. На глазах выступили слезы в одно мгновение, я не подозревал, что она такая сильная. Мамин добрый взгляд, что достался ей от природы, передавал нечеловеческую злобу, Хельга выше меня почти на голову, и в ту минуту, я понял, как уязвим. — Ты хочешь нас опозорить, Густав? Выставить семью в плохом свете? Не Мария, тогда кто? Кто та женщина?! — Зашипела Хельга, — Ты не сумеешь вечно это скрывать! У меня пока нет доказательств, но я обязательно их добуду, Густав! Я знаю, что ты замышляешь что-то ужасное! — Почему, Хельга? — Я нервно сглотнул, пытаясь вырваться, не поднимая шума, — Я ведь ничего тебе не сделал. Ты не в себе сегодня, ты сделала много глупостей и тебе стыдно, я понимаю… — Потому что я никогда не смогу тебя полюбить, Густав. Убирайся. Не припомню иное утро, когда бы мне так хотелось попасть на службу в церковь. Только аромат свечек, звуки церковной музыки и святые тексты могли смыть с меня всю ту скверну, что прилипла к телу из внешнего мира. На часах и не было семи утра, когда мы с маменькой покинули дом. Ей до сих пор было совестно за терапию с Доктором Гансом, и потому она не могла подобрать нужных слов. Мое рвение к Богу ее обнадежило, это был всего лишь побег от земного безумия. Уже переступая порог, я представил, как Арни стягивает монашескую рясу и прижимает Хельгу к себе, они уединяются за алтарем, а в зале дети поют молитвы в светлых одежды, и люди, что заняли места поближе, могут услышать любовников. Украдкой от маменьки, я выплюнул сгусток слюны прямо на асфальт, настолько мне было мерзко. Я силился узнать в каждом случайном прохожем, что спешил куда-то в столь ранний час черты Бьянки. Сам не знаю, боялся ли я этой встречи или, напротив, ждал ее. Я подолгу вглядывался в городскую тьму вечерами, мысль, что она вот-вот пройдет под моим окном не давала покоя. Не уверен, что Би вообще знала, где находится наш дом. Мне до конца не верилось, что я мог быть ей интересен, а впрочем, если в ее жутком аморальном мире не хватало очередного шута для полной коллекции уродов и городских сумасшедших, я бы мог сгодиться на эту роль. К слову, я даже умею играть на скрипке и со мной не скучно долгими зимними вечерами. Я так и не понял, что означает метка на моем большом пальце, и есть ли у Басти такая же? В моем сердце понемногу начал распускаться цветок покоя и радости, я просто почувствовал себя в безопасности, под присмотром ангелов на фресках и скульптуры распятого Христа. Я смог дышать спокойно, горячо молился о смирении и кротости души, просил Бога отогнать от меня зависть и оградить от соблазна. Мама была рядом, дорогая мама! Как я счастлив, что хотя бы она осталась прежней: прекрасной, доброй, любящей, верной. Мне даже кажется, что она меня любит, и Бастиан любит, только он об этом забыл, и папенька полюбит, если я перестану его расстраивать. Душа наполнялась церковной музыкой и мрачные мысли отступали. Я не сразу почувствовал, как кто-то положил мне руку на колено, так далеко я упорхнул в светлое недалекое будущее, где извинюсь перед всеми за детское поведение и разобью лицо Арнольду. — Тебя что, спрятали от меня в клетку? — Прозвучал знакомый голос, — Мне больших трудов стоило сюда прийти. Я быстро закрыл рукой рот, чтобы не вскрикнуть, боковым зрением увидел выбившийся из-под черного кружевного платка крашенный рыжий локон, рукав старого плаща и жесткую руку, поместившуюся на моем колене. Уверен, она улыбалась. Встать и уйти во время мессы я просто не мог. Справа действительно оставалось свободное место, будь я предусмотрительнее, сел бы в самую глубь толпы, Бьянке бы не хватило смелости дотронуться до меня в этом случае, однако, войти в храм со своими сатанинскими мыслями в голове хватило! — Я тебя обидела, крошка? Ты просто ничего не понял, Бастиан тоже не понял, но он, по крайней мере, от меня не бегает. Хотелось бы мне однажды приласкать вас обоих разом. — Би потянулась к пуговице моих брюк, и я ощутил ее огненное дыхание, по телу пробежала дрожь. — От вас обоих так и веет моим вдохновением… «Ведьма! В храм вошла ведьма!», и мне хотелось кричать об этом на всю округу. Мама сидела чуть левее, и больше всего мне не хотелось, чтобы она обернулась в мою сторону и увидела Би, уткнувшуюся носом в мое плечо и трогающую меня ниже пояса. Я сохранял видимое спокойствие, не мог ведь я скинуть ее со скамейки, не привлекая внимания толпы? Все разом ахнули, и Бьянка чуть отстранилась, поднимая голову к куполу. В окно влетела белая птица. Люди вокруг принялись перешептываться и креститься, потухли редкие свечи. Я больно сжал ее руку и обернул к себе, глядя куда-то вглубь ее желтого лица. — Я думал, что у вас есть какая-то цель, Мисс Бланш! Я думал, что вы постигаете истину, совершая великое дело, и потому так живете! Я думал, вы непризнанный гений, и мне улыбнулась удача встретить вас, будто вы одна владеете смыслом жизни или по крайней к нему приблизились! Но вы просто глупы и развратны, как ваше окружение. И вы сделали таким моего старшего брата. Я презираю вас, Бьянка. Я быстро встал и, не обращая внимание на удивленные взгляды прихожан, вышел из храма. Мама нагнала меня через пару мгновений и обняла со спины, громко плача. — Мой бедный мальчик! Ты заболел, у тебя дрожат руки, а лоб такой горячий! Пойдем, скорей пойдем домой! Я вызову врача. Я пролежал в бреду около трех дней, смутно помню сменяющие друг друга родные лица у моей постели. Бастиан был уверен, что я подхватил грипп именно в «Фиолетовом фламинго», отец вернулся из соседнего штата, отменив срочные переговоры, Хельга договаривалась с родственниками будущего мужа, насчет палаты лучшей больницы города, если мне не станет лучше. Мне снился один и тот же похабный сон. Думаю, я в жизни столько не трахался, как в моей комнате без дверей со смеющейся Бьянкой. Так ясно помню ее шершавый язык, спускающийся от пупка все ниже, ее горячее тело в моих объятиях, прерывистое дыхание, стоны. Я практически ничего не знал о сексе, но мое семнадцатилетнее подсознание изобразило столь жирно и натурально наше многочасовое соитие, что мне не хотелось просыпаться и принимать горькие таблетки. О том, что я бормотал в бреду, мне к счастью не сказал ни один член семьи, иначе бы я точно удавился со стыда. Мари ждала маменьку на заднем дворе в нашем крохотном садике на скамейке, мой нездоровый внешний вид ее расстроил. Она собирала последние цветы для гербария, аккуратная плетеная корзиночка стояла у нее на коленях, ветер трепал милые девичьи белые кудри. Мари была грустна, как и всегда, ее попытка взять меня за руку, точнее мой холодный взгляд, напугали девочку. — Простите, Мари. Люди в последнее время убеждены, что могут меня касаться без моего согласия. — Я нехотя ей улыбнулся, — Это фамильярно. Девочка согласно кивнула, ее трясущаяся рука протянула мятый засаленный конверт. — Она просила передать. — Кто она? — Обернулся я, измеряя маленькую Браун взволнованным взглядом. — Та рыжая женщина… — Как же она просила?! Как же смела просить вас и втягивать в свои грязные игры?! — Я вырвал конверт только чтобы спасти ее белые ручки, предназначенные для молитв и вышивания крестиком от Бьянкиного письма. — Вы говорили, что я ваш друг, Густав. Мне захотелось помочь, я передам столько писем, сколько потребуется, только бы вы поправились! — Нет! — Возразил я, — Этого не нужно! Ничего не нужно! Остерегайтесь эту рыжую ведьму, а лучше передайте в руки полиции, на ней, наверняка, много греха! Я вернулся в дом, вытирая холодный пот рукавом домашней рубашки. Письмо было запечатано, Мари не посмела бы вторгнуться в чью-то частную жизнь. Я наглухо закрыл дверь в ванной, подпер ее изнутри деревянным ящиком с влажными полотенцами, упал на колени, разворачивая конверт и прислушиваясь к каждому шороху. «Здравствуй, милый маленький Густав! Прости, если сумеешь, мой нездоровый интерес к тебе и это глупое откровение, я потревожила тебя и твою любящую семью напрасно. Я принесла вам много горя. И теперь мне жаль. Ведь ты, единственный во всем мире меня угадал, угадал мою цель — создать научный труд, постигающий мировое зло, найти тот самый смысл жизни. Я смеялась над тобой, смеялась над Бастианом и другими людьми, смеялась, потому что мне тяжело нести одной это бремя. Когда-то давно у меня была семья и другое имя. Мать служила в библиотеке в годы войны, ее и звали Бьянка Хэппирфилд. Нам выдавали теплую еду и одежду, мы могли скрыться от бомбежки в книжном хранилище, и мы не боялись, хоть по нашим улицам ходили фашисты. Людям была нужна надежда и двое чужаков создали в нашем маленьком городе тайное общество. Они обещали написать «Теорию зла» — научный труд, постигающий причины человеческой жестокости. Они утверждали, что разработав Теорию, человечество откажется от войны, геноцида, репрессий и несправедливости. Изучив досконально зло, люди поймут, как с ним бороться. Авторы попросили поддержку от других членов общества, люди, включая мою мать, отдали им последние сбережения. Мать оставила реальную жизнь и полностью углубилась в Теорию. Я продолжила выполнять ее работу в библиотеке, чтобы прокормить нас обеих. Никто не знал, что я осталась одна. Это понял, лишь одноногий французский солдат, что скрывался в стенах библиотеки. Он научил меня читать, думаю, он полюбил мою мать и попытался вернуть ее к нормальной жизни. Несколько месяцев мы были настоящей семьей. Но однажды она исчезла вместе с Авторами, что «Теорию зла» людям так и не передали. Солдат погиб от рук гестапо, меня поместили в приют. Я была лучшей студенткой Медицинского Университета, но перспективы нужной профессии не могли ответить на все мои вопросы. Авторы Теории, к которым примкнула мать не оставляли мой разум. Клянусь, я каждый день ждала, что она прогремит на весь мир, и я одна буду знать, что это заслуга моей матери, что неустанно верила в успех этого святого дела и верно ему служила. К четвертому курсу я окончательно разочаровалась в мирской жизни и решила отправиться на их поиски, надеялась мыть полы в доме, где они трудятся, посвятить и свою жизнь поиску Истины. Спустя пару лет я нашла хижину, в которой теперь живу в Америке. Ее хозяином и был старик, что когда-то создал общество вместе со своим другом. Однако при встрече, он мне заявил, что всех много лет обманывал, сбежал с фронта и жил на деньги, что жертвовали несчастные люди. Они кочевали из города в город, кормили людей ложными надеждами и удирали. Когда мать, наконец, поняла их схему, наложила на себя руки. Старик слезно каялся, говорил, что жизнь его за это уже наказала. Я осталась в его хижине, требуя передать мне наброски Теории. Он прогонял меня, я вытерпела многое, прежде чем найти его дом, могла и остаться спать на улице у порога. Наконец, он передал мне дневники моей матери, Бьянки Хэпперфилд, в них действительно было то, что я так долго искала: первые главы «Теории зла». Мать написала немного, но указала мне верное направление. Я принялась за работу, а старик умер, клянусь, не я отправила его на тот свет, хоть и хотелось. Я постигала зло в разных его проявлениях. Я стала терять над собой контроль. Я думаю, что умру, закончив последнюю главу, потому что я очень устала и мне не хочется жить. Меня тронуло, что ты поверил, что я способна создать нечто великое и совершенное, меня тронуло, что ты пристыдил меня в церкви и сказал, что презираешь. Мой милый Густав, я скоро исчезну из этого города и твоей памяти, так запомни меня, не как безумную развратную женщину, а как твоего гения, и возможно, твоего старшего соавтора и учителя… » Слезы бежали из моих глаз от одного вида засаленного конверта, от формы ее подчерка, от запаха бумаги и клея. Я едва ли мог понять смысл этого страшного послания. Кажется, я уже так ее полюбил, что бросился бы к ее ногам, даже если бы она позвала меня искать потерянную сережку во всех мусорных баках города. С трудом уняв ноющее сердце и приведя себя в нормальное состояние, я решил дождаться ночи и отправиться в Заводской район к своему учителю.