Все тлен

Мы разбили всё, от себя до мебели, Что мы скажем друг другу утром? Были правы те, что в нас не верили? Да ладно, да… пусто. Ведь всё это в прошедшем времени, И разомкнуты наши руки. Я ничей, без роду и племени, А ты проснись — тебя уже кто-то будит. Облако белого пара вырывается из моего рта, устремляясь к потолку. В хижине Бьянки холодно и сыро. Меня не охватывает сковывающий ужас от очертания незнакомых стен и симфонии чужих запахов. Меня изучают ее руки. Полагаю, она и в двадцать шесть лет видела скверно, иной причины для ее мелких повторяющихся щекочущих движений, отдаленно напоминающих человеческую ласку, у меня нет. Разве что, ей просто давно хотелось меня потрогать. И трогать, не в смысле — взять за руку. От первого шейного позвонка до тонкой щиколотки, от кончиков пальцев до кончика языка. Я воображал, что провел ночь в разрытом муравейнике, я парализован, но их яд не убьет меня до конца, муравьи сожрут заживо. Я воображал, что намертво влип в паучью паутину, и маленькие пушистые лапки, смакуя, ощупывают свою жертву, решая, с какой стороны оторвать первый кусок. Возможно, она испытывала мою покорность и решимость следовать выбранному пути. Я больно приземлился на четвереньки, срываясь с подоконника второго этажа Красного особняка. Собственное сердцебиение заглушало шум ночного города. Казалось, дождевые капли, встречаясь с моей кожей, без промедления превращались в пар. — Ну, кого там еще черти носят?! Мы больше не торгуем марихуаной! Уходите! — Маленькая рыжая женщина буквально вывалилась из двери. Мгновение мы молча оценивали намерения друг друга. Я был не в лучшем виде, когда ступил на ее порог, в глазах Бьянки мелькнуло беспокойство, свойственное обычным смертным женщинам. Клянусь, она даже засуетилась, впервые в жизни постыдилась неубранных комнат, скрипучего пола и странного окружения. Я узнал зеленую вельветовую рубашку старшего брата на ее плечах, но отступать было слишком поздно. Резким движением скинув рухлядь со сломанных табуреток у стола, Бьянка все же нашла самую устойчивую и приказала мне сесть, но тут же подняла, сообразив, что я вымок до нитки. Мы перепирались не меньше пяти минут, орали друг на друга до хрипов, будто от того, сниму я мокрый свитер или нет — зависит будущее вселенной. Слова и их значения сейчас не имели смысла, просто два испуганных человеческих голоса слились в единый шумовой поток. Мы выясняли отношения на другом, понятном только нам языке. Она звала, и я пришел: оба не знали, что теперь с этим делать. Я впервые пил виски из крохотной чайной чашечки, обжег язык, а после плевался от ржавого привкуса здешнего кипятка. Бьянка не нашла ничего лучше, чем разбавить алкоголь чаем. Отвратительно. Она осыпала мой красный от воспаления порезанный большой палец крупными частыми поцелуями. Замечательно. Мы сразу провели четкую грань, я требовал этого. Кроме «Теории зла» нас ничего не связывает, мы лишь соавторы, ничего больше. Честь Бастиана Шваген-Вагенса останется неприкосновенной. Я ронял на грубые листы мятой бумаги крупные горячие слезы, тревожась о сохранности напечатанных букв, быстро вытирал нос и щеки рукавом. Бьянка следила за моей реакцией, не мигая, ее руки нервно теребили кончик рыжего локона под столом. — Ты понимаешь?.. Это ясно написано? — Голос Би тоже дрожал, — Иногда мне кажется, что я пишу, но не говорю главного. Мне понятны мои рукописи, а люди, что они воспримут из этих слов? — Я бы сказал, для врача у тебя вполне сносный подчерк. — Я рассмеялся, о, какой я бываю злой! Ее глаза округлились, руки судорожно потянулись за каким-либо тяжелым предметом, я вовремя пригнулся. — Мразь! — Весело крикнула Бьянка, маленькая чайная чашечка разлетелась на кусочки, встретившись со стеной. Несчастная табуретка все же не выдержала, и я очутился на полу, приземляясь прямо на копчик и любовно прижимая лист бумаги к сердцу. Мой нездоровый смех смогли унять только ее объятия, мы оба притихли, я ощущал нервную судорогу губ и частоту хриплого дыхания Бьянки. Я не мог осмыслить всего, что она написала в ту ночь, слишком молод был. Я понял лишь, что Би подарила мне смысл, о котором я так долго мечтал. Произведение искусства — есть отражение души своего автора, а то, что попало мне в руки на этой грязной кухне, было всей ее жизнью. Бьянка играла роль в реальном мире, красила волосы, лицо, примеряла карнавальные костюмы, позволяла себе многое. Этот текст был ее правдой, ее бунтом, радикальной точкой зрения на судьбу человечества. Я с трепетом должен был перенять «Теорию зла», лишь потому, что Би вложила в него всю свою жизнь, а что мне стоило пожертвовать своей ради столь великой цели? Я ведь был только призраком, а она предложила обрести материальную форму. Я восхищался силой музыки, ее очарованием и нетленностью, но ни одна из симфоний не произвела на меня столь сильного впечатления, как рукописи Бьянки. К тому же, музыка доступна не всем, перспектива превратить композицию нот в мелодию — тяготеет лишь к избранным. С этим бы справился Себастиан, но не я! Марать бумагу простительно каждому. Я не верил, что способен создать нечто, осмысляющее вселенское зло, с меня вполне хватило бы роли стража моего рыжего гения, первого свидетеля и читателя литературного чуда. Я все еще был изгоем, мальчиком, которого ровесники никогда не примут в игру, но теперь у этого мальчика появился воображаемый друг и огромный ужасающий секрет, один на двоих, более никому не известный. Теперь мальчик не чувствует себя несчастным, блуждая по детской площадке в одиночестве, он ощущает гордость и важность собственной персоны, и в компании других ребят, и за столом с вечно-занятыми родителями. Бьянка, выслушав мои мысли, сказала, что я идиот, раз ничего не понял. — Создание «Теории» это тяжкий крест и он раздавит нас обоих. Учти это, или оставайся на гребанной детской площадке! Но я был пьян и только улыбался ей, до конца не понимая, на что подписываюсь. Под утро Густав уснул в ее объятиях, вернее, Би его убаюкала. Расположив увесистую белокурую голову ночного гостя на своих коленях, женщина осторожно провела маленькой рукой по его волосам, поправляя спадающую на нос прядку. Густав только нахмурился во сне, умильная картина. Он уже был юношей, внимательный женский взгляд мог заметить колючую, легкую светлую щетину на его щеках. У Густава не так давно огрубел голос, позже, чем у всех его ровесников. В остальном же, даже в запахе, сохранялась примесь молока и девственной неопытности, чрезмерной семнадцатилетней мальчишечьей чистоты, у которой, как понимала Би, были все шансы обрасти многослойной грязью. На ее коленях спал детеныш опасного зверя, которого ей предстоит воспитать по своему усмотрению. Густав податлив и обучаем, нездоровую мнительность можно преобразовать в проницательность, а легкое безумие и впечатлительность лишь придают юноше шарма, если, конечно, не будут действовать на нервы. Однако главным в крошке Густи были зачатки смертоносного зла, его природная жестокость, которую глушили любящие мама с папой, братик и сестренка, скрипка, игрушки, семейные походы в церковь, даже Доктор Ганс. Одна искра из глаз Би заставила маленький рай Шваген-Вагенсов трещать по швам. Бесы из головы Густва давно мечтали вырваться наружу, им требовался только мощный толчок. Би резко наклонилась к лицу блондина, обжигая его губы жарким поцелуем. Глаза Густава неожиданно открылись, зрачки сузились от ужаса, в два настойчивых рывка в сторону он заключил серьезные попытки высвободиться из ее мертвой хватки, но через мгновение прильнул к ней губами в ответ, как взрослый, будто мог знать, что делать дальше. Бьянка рассмеялась, больно отталкивая его лицо жесткой ладонью. В темноте он мог увидеть только ее черные глаза. — Ты ведь сам говорил, что пишем «Теорию» и только! Сам говорил, что будешь мне помогать, а Басти не предашь! Стыдно, Густав! Блондин ощупывал влажные горячие губы, краснея и пряча взгляд. Жестокая проверка. Густав очнулся от лающей перебранки между Бьянкой и вернувшейся с ночной смены раздраженной Улы. Женщина бережно переложила голову юноши на подушку и с криками бросилась на подругу. Густав не сразу догадался, что причиной их ссоры стал он, лежащий на не заправленном диване в груде тряпок незнакомец. Прекрасный белокурый несовершеннолетний незнакомец. Густав приподнялся на локтях и смерил обеих женщин хмурым заспанным взглядом. Казалось, что это они были его гостьями, нагрянувшими не вовремя и потревожившими столь важную персону. Густаву еще предстояло осознать силу своей красоты и научиться грамотно ей пользоваться, не будь мордашка блондина такой хорошенькой, Ула бы запустила в нее грязным ночным горшком. Породистый профиль юного Шваген-Вагенса заставил ее осечься на пару мгновений. — Тебя потянуло на детей, идиотка… Надеюсь, этому сопляку есть шестнадцать! Я не буду носить тебе передачки в тюрягу! — Я скорее сдохну, чем что-то от тебя приму. — Не без улыбки сверкнула глазами Би, — Рита ушла еще вечером. Я согрею воду, ты можешь помыться. — Пф, позаботься лучше об этой принцессе с кислой рожей. — Ула встретилась взглядом с хмурым блондином. — Его зовут Густав и… — Я устала запоминать имена всех твоих любовников. — Чернокожая женщина выхватила из рук Бьянки полотенце и кусок хозяйственного мыла. Би обернулась к Густи, тот нервно натягивал сырой шерстяной свитер, рассеянно-озлобленно глядя в никуда. Неблагополучная обстановка покосившегося дома ведьмы принялась давить на него с двойной силой. Бьянка хотела дотронуться до щеки блондина, потому что вид его нахмуренных бровей показался ей милым, но Густав впервые наградил женщину холодным пронизывающим взглядом, выражающим прямую угрозу. Рука Би застыла в воздухе, а после упала на подушку. — Скоро расцветет, крошка. Тебе пора возвращаться домой. — Она по-кошачьи боднула его плечо рыжей головой, — Сам понимаешь, если тебя хватятся — будет беда. Мы обязательно встретимся, я найду решение. — Мари согласна передавать вести. Ей можно верить. — Безучастно отозвался юноша. — Можно разыграть сценку перед родителями, будто у нас роман, если, конечно, она не умрет, когда я чмокну ее в щечку под окнами нашего дома. — Ты создаешь впечатление человека, что умеет потрясающе претворяться. Но что-то мне подсказывает, что ты делаешь это впервые. — Бьянка зевнула, — Куда ты смотришь? Взгляд Густава был сосредоточен на сломанном табурете у двери. — Мой брат придет и починит его. Не без своих злобных шуток, конечно, Себастиан постарается привести этот дом в порядок. Потому что он похож на нашего отца. Ахах, сейчас я понял, что могу каждую ночь приходить и отрывать ему ножку. Перебить посуду, лампочки, а он со всей душой будет бросаться тебе на помощь. Я даже могу с тобой спать, а Басти будет думать, что ты принадлежишь только ему. Он с удовольствием воспитал бы наших детей, ни в чем не подозревая подвоха. Он никогда не подумает на меня, и это… Согласись, предоставляет некоторые преимущества? — Я бы сказала, что это мерзко, Густав. — Женщина вздохнула, — Есть куда более великие и страшные цели, чем подгадить любимому старшему брату. Проваливай домой и подумай над своим поведением, малыш. Не разочаровывай меня.

***

Мари однажды обмолвилась, что хотела включить в свой гербарий цветы асфодели. Не думайте, что мне было дело до нее или этого скучного хобби, мне нужен был очередной предлог, чтобы выйти из дома, и в этом случае практически не приходилось врать. Что-то внутри подсказывало: Бьянка должна была знать, где растет символ смерти. Мой вопрос действительно ее озадачил, подобно математику, столкнувшемуся с пустяковым правилом грамматики, Би нахмурила лоб и погрузилась в глубокое раздумье. Она не злилась, на мою детскую задумку, уж тем более не ревновала тому, что я хотел сделать другой, хоть и совсем юной женщине приятное. У Би не могло быть соперницы. Я пытался вывести Бьянку на свежий воздух любым доступным способом, она наверняка догадалась, но не стала противиться. «Теория зла» близилась к концу, мы могли позволить себе этот странный отдых. С момента начала нашего творческого союза в моей семье практически ничего не изменилось. Нам мастерски удавалось прятаться и врать. Доходило до того, что мы с Бастианом могли ехать в убежище Би в одной машине, болтать о разных глупостях, смеяться или подпевать бездарному вою маленького радиоприемника. Бастиан с энтузиазмом планировал запись новой песни его группы на какой-нибудь модной станции, я с охотой соглашался со всеми его надеждами. Он отчего-то легко поверил, что мне нравится общество Риты, молодой развратницы с грудным ребенком, и, не пренебрегая мужской солидарностью, выгораживал меня перед родителями. Я приезжал к Бьянке и был с Бьянкой, я читал ее письма, сидя рядом с братом за роялем, но он не мог сложить «2+2». День ото дня меня согревала мысль, что страшная правда не откроется никогда, и мы сохраним наш любовный треугольник до преклонного возраста. Меня не волновало, что они занимаются любовью, взгляды Бьянки в любом разговоре были направлены на меня. Пожалуй, мы научились доводить свои тела до экстаза, не снимая одежды. Строчки, сливающиеся в един текст, ясные мысли, материализуемые на бумаге, превращались в рукописи «Теории». Нашей «Теории»! И это не могло не приносить непристойного возбуждения. Общество Мари являлось хорошим прикрытием. Вечерами мы сидели на той же скамейке в саду, не говоря друг другу ни слова. Она без заминки передавала мне письма Би, а после я и не смотрел в ее сторону, мы молчали еще минут тридцать — никогда сорок. Я, погруженный в свои мысли, вооруженный легкой улыбкой, она? Право, не знаю, что с ней тогда было. Когда все утихнет, можно будет обойтись и без Мари, только бы Хельга оставила свою хищную слежку. Би утверждала, что я был злым, и мне теперь начинало это нравиться. Когда мы допишем «Теорию» я сам отнесу в дом Браунов первый экземпляр, для юной белокурой леди. Не ожидал, что Бьянка приведет меня на свалку. Был неестественно теплый октябрьский вечер, в воздухе стоял терпкий запах горелой травы, с легкой примесью жженого мусора. Солнце нехотя катилось вниз. Нежные прозрачно-голубые лепестки асфоделя отчего-то гармонично сошлись с осенним пейзажем, криками ворон и общим хаосом. Длинные рыжие волосы Бьянки развевались на ветру, в это мгновение ее маленькая, здорово похудевшая фигурка могла показаться красивой. Я опустился на колени, бережно срезая продолговатые жесткие стебли ее старинным канцелярским ножом, должно быть, это был первый раз, когда я взял оружие Бьянки в руки. Тогда я и не подозревал, что на нем когда-то могла быть настоящая человеческая кровь. Цветок смерти, выросший на брошенной земле, сдобренной мусором. Хрупкий и колючий, прекрасный в своем роде, непохожий на другие цветы. Брат полюбил не саму Бьянку, а тот образ, что придумал для нее в своей голове: Бьянку-тусовщицу, Бьянку-бунтарку, музу свободного элегантного джаза, жрицу неприхотливой любви. Она даже не была женщиной, в привычном понимании этого слова. Би была Автором и приняла на себя непосильную ношу. Она таяла на глазах, уменьшалась, как грифель карандаша. Но Бастиан не видел этого. Никто не видел, кроме меня. А я? Что я? Всего лишь тень. Закончится «Теория», умрет Бьянка и меня не станет. Я продолжу свое бесполезное существование, приму на себя удары хулы и похвалы, сойду с ума окончательно. В реальном мире ни что не будет меня удерживать. Даже улыбка старшего брата, интересно, как долго он будет плакать на ее могиле? — Ты заболеешь, встань. Я поднял глаза, рыжая женщина вовсе не смотрела в мою сторону, тонкие спутанные локоны скрылись под черным кружевным платком. Кажется, я действительно полюбил ее, в глазах защипало, и я принялся молоть какую-то чушь, лишь бы не расплакаться. — Знаешь, у моих родителей есть большое поместье в соседнем штате. Там очень красиво: свежий воздух, лес, пшеничное поле. У маменьки есть сад. Тебе обязательно нужно приехать к нам в гости и побывать там, Би! Взгляд ее сосредоточенных черных глаз остановился на моем лице. Солнце практически ушло за горизонт, бесцветные крохотные мотыльки один за другим поднимались к блеклым городским фонарям. Би приняла из моих рук охапку асфоделя, сосредоточенно нахмурилась, будто машинально пыталась вспомнить нечто далекое детское невинное. На моей голове очутился маленький венок. Клянусь, я покраснел, хоть и успел привыкнуть к непристойным жестам со стороны моего экстравагантного учителя. Странный подарок выбил меня из колеи. Я помню каждый твой стон, Хрупкий, как данный нам шанс, Ну что ж, спасибо за всё, Твой сон теперь не про нас, И недостроенный дом — Кривой оскал кирпичей — Он так похож на мой мозг В каждой из одиноких ночей.* — Мы могли бы отправиться туда вместе, этим летом. Зимой дороги заметает так, что… — Я беременна, Густав. — Нехотя произнесла она. — Зачем? — Густав. Мысль доходила до меня долго, как колющая боль от нежного венка. Мотыльки кружились над нашими головами. Тишина, вдалеке гул города и крик диких птиц. — Этого ребенка не будет, как не будет и меня. — Серьезно вздохнула Бьянка. — Тебе не обязательно умирать, когда закончишь писать! Мой брат безалаберный балбес, но он тебя не бросит! Вы поженитесь и заживете, как нормальные люди! — Мой голос сорвался на крик. — А, если, он не захочет, то я… Я ничего не умею и ничего не смогу вам дать, мне все равно, что ребенок не мой. Он будет произведением искусства, потому что его создали два самых талантливых и невероятных человека, два моих самых любимых человека! — Какой монолог. Браво, сэр Густав. У нас осталось несколько последних глав, и я исчезну. — Би зажгла сигарету, — Есть люди, у которых не может будущего и я среди них. Напишем «Теорию» и мир содрогнется, они узнают мою силу и мастерство. Я приведу людей к спасению, хотят они этого или нет. Мне не нужны дети, не нужна семья, даже роль Богоматери. Я сама Спаситель. Я сама Бог. — Разве я не могу пойти с тобой?. — Разумеется, нет, — Она шумно выдохнула дым, машинально беря меня за руку. — Я ведь уже говорила, позову тебя только один раз, и когда захочу сама. А пока еще, случай не представился. — Я умею играть на скрипке. — Что ж, это очень мило. Сыграй для меня напоследок, когда дело будет закончено. — Я сыграю для тебя на свадьбе моей старшей сестры. — Решительно произнес я, — Приходи. Будешь дорогой гостьей.