Все тлен

Орест: …Слова, которые я произношу, чересчур крупны, они раздирают мой рот; судьба, которую я несу в себе, чересчур тяжела, она переломила мою молодость. Юпитер: Я не люблю тебя, но жалею. Орест: И я тебя жалею. Сартр «Мухи»

Тонкое холодное острие канцелярского ножа протыкает теплую мягкую плоть, издавая неожиданно-хлюпающий звук. И вот по лезвию к рукам стекает нечто кроваво-красное, липкое и пахучее. Пробую на язык: сладенькое. Но не приторное, как дешевые химические конфеты. Изысканно-домашнее. Крошка Густи утверждал, что «маменька» пекла рулет специально для меня. Смешно, аж подавиться можно. Я крокодилоподобное маленькое счастливое существо, уминающее свежую выпечку (нет, вы когда-нибудь видели, как крокодилы пожирают мясо, не жуя? Фантастика!). Я спокойна и рада, как глухая старуха на семейном застолье, что не замечает ссоры между собственными детьми в разгар праздника. Я животное, понимающее слабость людей поглощать пищу, глядя на экран телевизора в баре или гостиной. Передо мной мечутся, играя роли, две прекрасные фигуры. Выясняют отношения, говоря о чем-то важном: душка-Басти улыбается, пряча грустный взгляд, бледный чересчур-серьезный Густав злится или пытается это делать. Милое зрелище! Забавное зрелище! Это мой телевизор, мои красивые куклы на экране и, если программа вдруг мне наскучит, или рулет будет съеден — я ударю по «ящику» кулаком, и он затихнет. — Мы играем в пабах, нас приглашают на разные музыкальные вечера. Денег пока немного, но нам хватает. Все хорошо, — Вздыхает, — А когда родится ребенок, станет еще лучше. Басти Шваген-Вагенс, душка-врушка. Убеждает самого себя, что доволен местом в этом доме, среди моего цирка уродов, где он, со своей слащавой мордашкой — белая ворона. Он принес в эти стены свет и каплю уюта, диковинные вещи вроде шампуня, занавесок и крема для обуви. Измазал дешевые бумажные листы клеем для обоев и криво-косо попытался сделать мрачные комнаты лучше. Кажется, Бас даже вырос за последнее время, загорел, отпустил волосы, он не утратил прекрасной улыбки и оптимистичного взгляда на вещи, но в его голубых глазах день ото дня все отчетливее можно было прочитать страшное осознание: наши псевдо-семейные отношения это — не романтическое приключение молодых музыкантов, а театр абсурда, где Бастиан — клоун. Его старания и чувства никому не нужны, он в ловушке, и это так ужасно, что нельзя произнести вслух. А Густав недоволен, его очаровательный носик с горбинкой морщится при каждой фразе старшего брата, он думает, что я присвоила себе его самого близкого человека. Но Бастиан сам сбежал из-под гнета старинной немецкой фамилии, сбежал, и трижды пожалел об этом. Мне же нужны только деньги на реализацию «Теории» и хлеб насущный. — Но почему вы не можете жить с нами в одном доме? Все же было так хорошо! Мне тебя так не хватает, братец! — Жалостливая мольба прозвучала даже ядовито из уст Густи, — Родителям просто нужно привыкнуть… Какие у тебя планы на будущее? А как же образование? А скрипка? Ты забросил игру? — Отложил до лучших времен. — Продашь, да? — Густав с нервной усмешкой тряхнул челкой, — Купишь сигарет, колы, похабных журналов? — Куплю коляску, Густав! Не выводи меня. — Бастиан ударил ладонью по столу. У юноши задрожали губы. Все-таки это клюква. Июльская болотная клюква. Крошке Густи хватило мгновения, чтобы понять — брат в ужасе. Девичья эмпатия отомрет, как только он потеряет невинность и станет мужчиной. Она уступит место слепой тирании. Я знаю людей. Августовская клюква приторна и отдает вином, этот красный джем готовили из ягоды, что сорвали в июле… — Густав, полгода назад я был оболтусом, богатеньким сукиным сыном. Сейчас у меня нет денег и возможности поступить иначе. — Тебе всего лишь нужно вернуться домой… Вам обоим нужно вернуться. — Какой глупый у меня ребенок. — Мы так не договаривались. — Первая фраза, непосредственно обращенная ко мне, — Ты говорила, что не хочешь Басти вреда, но посмотри, что с ним стало за жалкие два месяца. Ты врала… — Белоснежный мягкий пушок над его губой лоснится на солнце, Густав быстро вытирает слезинку, — Я ведь даже не думал, что у меня может быть нормальная жизнь. Консерватория, будущее… Я слишком слаб для твоей «Теории», мне жаль своей юности, Би… — Я никогда всерьез на тебя не рассчитывала. — Я поступлю в Консерваторию, получу возможность учиться музыке, зарабатывать деньги, создать свою семью… Знаешь, мне кажется, отец прячет от нас повестку для Басти во Вьетнам! Повестку на настоящую войну, Бьянка! Что получит мой брат, если останется в этом доме, пока я продолжу налаживать свою жизнь, закрыв глаза на все это? — Меня. — Не задумываясь бросила я, доедая последний кусочек. — Нет! — Голос Густава сорвался на крик, — Нет, нет и нет! Не получит, он не получит тебя! Не дразни меня, женщина! Он ничего о тебе не знает! Ты бросаешь ему в глаза пошлые слова и яркие тряпки, а он готов верить в любую чушь, ведь он любит тебя! Хотя бы твою оболочку… Это даже не твои рыжие волосы, это не твой дом, и не твое имя. — Будто у тебя есть хоть что-то свое, мальчишка! — Я злобно рассмеялась, — Какое имя тебе дали при рождении? А к какой цели ты идешь? Не ври, что сам выбрал, за тебя решили родители. Ты даже женщину выбрал, как поношенную детскую куртку, после старшего брата. — Пусть поношенную… Пусть после брата… Умоляю, скажи, что между нами было хоть что-то помимо «Теории»! — Во мне нет ничего кроме «Теории». Ничего настоящего. — Тяжелый кухонный тесак оставил трещину в хлипком столе в двух сантиметрах от моей ладони. Дорогая швейцарская железка, такой не достать в Заводском районе. Крошка-Густи привез не только рулет в качестве гостинца из родительского дома. Он понятия не имеет, как обращаться с холодным оружием. Я не боюсь. Его глаза переполнены болью, ему стыдно, стыдно, что все так далеко зашло. Бастиан трется во дворе у почтового ящика, быть может, действительно, пережидает очередной призыв на фронт в моем логове. Быть может, любит и чувствует груз ответственности. Наплевать. Однако, нужно отучить Густава играть с колюще-режущими предметами. Это дурная привычка не приведет ни к чему хорошему. Я вытираю рукавом сладкие липкие губы, быстро хватаю дрожащую бледную руку Густава, не выпускающую рукоять ножа, сжимаю до хруста. Осторожно поднимаю глаза, меняя рядовую глупую улыбку на настоящий оскал. Он дергается, принимая серьезную попытку к бегству, но я еще в состоянии удерживать жертву в мертвой хватке. — Бессовестный, — Сдавленно протянула я, глядя на него исподлобья, — Вместо занятий музыкой угрожает ножом. А ну-ка брось эту гадость и иди домой — учи гаммы, практикуйся в игре на скрипке! Ты ведь что-то там хотел доказать брату или самому себе? Доказать, что имеешь право носить фамилию «Шваген-Вагенс»? Так, бери смычок в зубы и проваливай! Щенок… Я в тебе не нуждаюсь, я ни в ком не нуждаюсь. Плотно-связанные кипы бумаг чаруют свежим ароматом типографской краски и желтоватым цветом листов. Сердце сжимается от умиления при рождении каждого экземпляра «Теории», непросто вновь и вновь набирать текст вручную. В и без того маленьком домике становится теснее, быть может поэтому, из него начали уходить люди? Откинувшись на стену, я полулежала на табурете, закинув ноги на другой. Густав был прав, Басти починил его, пусть и от нечего делать. Меня мутило. Уже неделю не переношу резких запахов, рвет после каждой выкуренной сигареты несколько раз на дню. Непросто голову поднять с подушки утром, что говорить о написании последних глав? Но я должна, осталось не так много времени. — Сходи в больницу. Какой у тебя срок? Ведь меньше трех месяцев? С этим еще можно что-то сделать, по крайней мере за деньги. Будто у твоего патлатого хахаля их нет?! — Набожной суеверной Уле тяжело говорить об аборте, она ждала от меня инициативы, затем решила действовать напролом, — Ну что ты лыбишься? Слишком стерильно для твоей грязной натуры?! Ну, сунь зад в горячую воду, выпей отвар из лаврового листа, да хоть крюком от вешалки, Бьянка… Избавься от него, пока не поздно! — О ком ты говоришь, черт возьми? — Болезненно отозвалась я, закусывая кончик карандаша. — О твоем ребенке, рыжая сука! — Ноздри черной девушки угрожающе расширились. Я скривила такую рожу, что у меня свело челюсть, я вовсе не хотела сердить Улу, я дорожу ей больше, чем другими, так и знайте. Гримасы — моя скверная привычка с раннего детства. Однажды я получила сапогом по лицу от одной из самых терпеливых нянечек в приюте после такой проделки. Моя сдержанная подруга инстинктивно сжала кулаки, нет, Ула была намеренна довести этот разговор до конца. — В любом другом случае, я бы убеждала себя, что есть выход. Но у этого малыша будет такая мать, как ты, значит он обречен. — Девушка присела рядом, не глядя в мою сторону, — Да ты и не слышишь меня, только делаешь вид, будто под куполом. Я же вижу, что с тобой происходит: собираешься на тот свет. Скатертью дорожка, нечисть. Так, что тебе мешает избавиться от ребенка сейчас, пока он ничего не чувствует? Или, может быть, ты хочешь родить и подкинуть Шваген-Вагенсам внука? — Ребенка не будет. — Тогда зачем все это?! Я вздохнула, извечная моя проблема выразить простыми словами безумные мысли и грандиозные планы, но Ула, кажется, была настроена меня понять. — Первые главы «Теории». Они не мои, они принадлежат моей матери, а я лишь продолжаю ее дело. Такая вот интересная семейная традиция… — Перестань хохмить. — Я говорю серьезно. Пожалуй, я достигла ее мастерства, но между нами все равно есть значительная разница. Она моя мать. Ула нахмурила брови. Я моргнула, продолжая рассуждение: — Она выносила ребенка и произвела его на свет. Высшее мастерство женского тела. Жизнь из ничего. Я себя имею ввиду. — Так себе произведение искусства, — Промычала она, — Каждой бабе под силу родить, не одна бредовых книжек не писала и «Теорию зла» не распространяла. Это только вы с мамашей — артистки. Причем здесь ребенок? — Лучшее, что может создать женщина — новую жизнь. И матери это удалось, чем я хуже? Я всего лишь хочу ее понять, стать такой же, пройти тот же путь. «Теории» необходимы эти девять месяцев, а после… — Ясно! — Ула живо встала с табуретки, скрестив руки на груди, — Мне что-то читали в детстве о ведьмах, что своих детей в жертву приносили. Оставляли где-то на лесной опушке и внеземной силы ждали. Тот же случай? — Да, если мыслить, так плоско. — Я обиженно надула губы и даже отвернулась от нее. — Только знаешь, Би! Каждая баба родить может, но не каждую следует матерью звать, тебе, я думаю, это не под силу. — Ула усмехнулась и продолжила каким-то не своим голосом, — Бедная маленькая девочка, хочет порадовать маму. Маму, что ее во время войны бросила ради бредовых идей и укатила с первыми встречными. И ладно бы она хоть сколько-нибудь о тебе думала или завещала продолжить свое дело? Что ты о ней знаешь, что она начала писать «Теорию» и погибла?! Вздор! Она всего лишь от тебя избавилась и решила начать новую жизнь! Возможно, создала новую семью, а тебя и этот мусор навсегда забыла! — Ула швырнула на пол несколько свежи-напечатанных листов, — Тебе всего лишь было грустно в детском доме, и ты придумала сказку про то, что мама делает великое дело — философский труд пишет. Еще пару глав и точно заберет. Смешно! Дура ты… Сама сдохнешь, пацанов погубишь и ангела, что под сердцем носишь. Тьфу! Еще умудришься к ребенку привязаться напоследок, тогда уж точно крыша поедет… — ...Довольно обидны твои слова, — Я отложила карандаш в сторону и улыбнулась, — Уж совсем ты из меня делаешь жертвенно-положительного героя. Я тщеславна и хочу увековечить имя своего гения. Знаешь, я сейчас почему-то очень люблю тебя, Ула… — И я люблю тебя, — Холодно, но искренне отозвалась девушка, — Поэтому ухожу отсюда. Хочется запомнить тебя живой. Я злобно-гениальное плачущее существо. Нам с Улой не удастся свидится больше. После ее ухода ребенок будто понял, что ему не долго придется оставаться в этом мире и решил поиграть с нами.

Мама, почему люди жестоки ко мне? Я никогда еще не видел в жизни столько камней. Тыкали пальцем в меня, да и во все. Кто им право дал винить меня в уродстве.*

Классическое последствие нервного истощения — сонный паралич, приобрел в моем случае изощренную форму. Лежа на старом диване подле бедного Басти, я впервые встретилась лицом к лицу с нашим сыном. Я не заметила, как уснула, глядя в потолок. Живот, что начинал усердно расти вдруг пропал и я увидела в двух метрах от меня белокурую головку. Я всегда воображала ребенка таким, каким он вовсе не должен родиться: похожим на моего любимого мужчину, на Густава Шваген-Вагенса. Хоть этого семнадцатилетнего сопляка и мужчиной трудно было назвать… Я видела скверно, голова продолжала болеть от токсикоза и бумажной работы. Я вздрогнула, когда ребенок коснулся моей ноги, от одного осознания, что он здесь, вздрогнула. Знаете, тот возраст малышей, когда детишки начинают активно ползать и имеют самый умильный рекламно-подгузниковый вид? Он ловко присел к моим ногам и улыбнулся, я не запомнила лица, меня трясло. Ему не нужен был спящий папочка Басти, его интересовала я. — Мама? Пожалуй, мне не следует на него сердиться, ведь сын не сделал ничего пугающего. Всего лишь устремился ко мне на четвереньках, так быстро, как только мог. Я попыталась крикнуть или разбудить Бастиана, но у меня перехватило дыхание. Ребенок шустро полз по одеялу, приближаясь к моему лицу, исказившемуся в ужасе. И я увидела черные глаза, свои черные глаза. Я не просто проснулась от собственного крика, я перебудила весь дом, продолжая вопить и плакать, пока Рита не всучила мне стакан ледяной воды дрожащей рукой. На них самих с Басти было страшно смотреть, должно быть, у меня был безумный вид. Я продолжала тихо плакать, пока перепуганный мною Эндрю хныкал в соседней комнате. Из-за его поскуливаний, я долго не могла сообразить, где заканчивался кошмар и начиналась ни менее страшная реальность. Бледный, как бумага Бастиан целовал мою горячую от слез голову, должно быть, корил себя за лишнюю выпитую бутылку пива этим вечером, думал, что произошедшее его вина. Бастиана следовало полюбить хотя бы за бесконечную нежность и воскресший здравый смысл, но мне тогда не было до него никакого дела. Я пришла в себя лишь, когда он накинул мне на плечи куртку, и сказал, что мы сейчас же едем в больницу. — Это был всего лишь кошмар, красавчик. — Я силилась улыбнуться, изгибая дрожащие губы, — Женщины становятся такими чувствительными во время беременности. Ну куда мы поедем, если ты выпил? Мне уже лучше. Честно. Я лживое грязное существо. Мамы такими не бывают… — Мне жаль, но мама не может тебя оставить или взять с собой, — Твердила я, поглаживая живот и опасаясь собственного голоса в тишине, — У мамы… Есть одно важное дело, уверена ты бы меня понял и поступил бы так же. Прошу, не заставляй меня чувствовать себя… — Не заставляй меня чувствовать себя виноватой! У меня есть очень важное дело, и если бы ты хоть что-нибудь соображала, то поняла бы. — Я бы очень хотела носить тебя на руках, как другие женщины, петь тебе песни, хоть у меня и нет слуха. Я бы мечтала воспитать тебя. Но у меня есть «Теория» и я должна… -Я должна отправиться с ними и написать «Теорию зла». Это правое дело, дочка, придет время, и ты будешь мной гордиться. И я гордилась, слабо соображая, чем именно. Я копировала твои рыжие волосы, твое имя и ценности, мама. Я перестала соображать где заканчивается твоя жизнь и начинается моя, мне трудно вспомнить, с какими мужчинами ты делила ложе, а с какими я. Что из «Теории зла» твое достижение, а что в нее было вписано моей рукой. — Я совсем некрасивая, а наш мальчик будет таким красивым! Просто ангелочек и у такой Сатаны, как я! — Умеешь же ты шутишь. — Хмуро усмехался Бастиан, морщась от горькой водки. Мне не хотелось верить, что ты была сумасшедшей, но, если безумие — это часть величия гения, я приму за честь разделить его с тобой. Купол, которым я накрыла себя стал слишком тяжелым и превратился в тюрьму. Ребенок, невольно заточенный вместе со мной в вакууме, казался живее и реальнее окружающих людей, испуганных, кричащих и что-то бесконечно требующих. Исчезла Рита, инстинктивно догадываясь, что я могу причинить вред ее Эндрю. И за окном зима сменялась летом, росли кипы бумаг в тесной комнате, все глубже в череп проваливались глаза Бастина, фоном маячил образ Густава со скрипкой, опадали рыжие волосы. Нам с сыном не хотелось возвращаться в реальный мир, он становился невыносимым. Кроваво-красная пахнувшая клубникой жидкость растекалась по бокалам. Мне хотелось быть красивой сегодня, я достала со дна шкатулки красную помаду. Бастиан воспринял грим, в который однажды влюбился, как угрозу. Недоверчиво глядя на низко-градусный алкоголь на пустом столе, он сложил руки на груди. Басти много пил в то время, боролся с зависимостью как мог, но я и ее не восприняла в серьез. Последняя глава была написана. Мне было, что отмечать! — Ты это зря, Би, — Хмуро протянул парень, — Тебе нельзя пить — ребенок. Да и мне… Отец убьет, если узнает. Мне и так дома показаться стыдно. — От одного бокала этой жижи ничего нам не будет! — Я рассмеялась, — Будем считать, что это наше первое свидание. Я сделала сегодня кое-что… невероятное. Мы праздновать. Будь здоров, душка! Я легонько коснулась его бокала, улыбаясь протяжному «дзынь». Открытая бутылка пролетела над моей головой, разбиваясь о стену позади. Красные брызги попали на единственное, подходящее по размеру мне платье. Комната наполнилась ароматом клубники. Я вздрогнула, по куполу прошла первая трещина. — …Мне тоже не нравится мое имя. — Лицо Бастиана исказилось от рыданий, он встал, опираясь о корпус старого стола, — Оно, должно быть слишком архаичное… Но я не «душка» — Всхлипывание, — Не «красавчик» и не «зайка»… Никто из твоего зоопарка. Я не твоя мебель или игрушка. Я Себастиан, Бастиан, Басти… Бас. Видишь, сколько имен, ты можешь использовать их все. Бьянка, что у нас происходит? Я думал, что мы станем семьей… Но с тобой я как будто рассыпаюсь. Беременные женщины, конечно, могут совершать глупости, но это полный идиотизм! Его красивые плечи содрогались от рыданий, черные вьющиеся волосы лежали на столе. О, как он был прав в это мгновение! Он был Бастианом в кругу семьи, когда его, безупречного ребенка, ругал отец за какую-нибудь мелочь. Он был Басти среди друзей, Басти, что всегда одолжит денег и развеселит пошлой шуткой. Басом на сцене с басом в руках, что громче всех кричал публике, улыбаясь и источая свет: «Спасибо!» Он навсегда останется Себастианом Шваген-Вагенсом на черно-белых фото и фамильных портретах в траурных рамках. Красивым талантливым юношей, что умрет не от шальной пули во Вьетнами в неполные двадцать три, а в этой комнате из-за разбитого сердца. И каждый, каждый будет знать меня ни как гения, а как чудовище, что загубило такое чудо, как он. — Убирайся! — Я громко ударила по столу кулаком, задыхаясь, — Ты ничего мне не должен, понял?! Я тебя отпускаю! Я никогда тебя не любила! Я использовала тебя! У нас не будет семьи, Басти! — Бьянка! Бьянка, пожалуйста, прости меня! — Парень сорвался с места, пытаясь меня обнять, — Я напугал тебя! Я — неудачник! У меня ничего не выходит, вот я и сорвался на тебя, будто тебе сейчас легко… У нас все еще наладится! — Не-е-ет!.. Дни странно переплетались между собой. Мы с моим красивым белокурым черноглазым сыном, похожим на обоих своих отцов, но больше всего на меня, гуляли по бесконечным коридорам библиотеки. В этих стенах я выросла, здесь мама научила меня читать: письмо я освоила самостоятельно. Однажды, я заметила, что у меня сломан нос. Уж не знаю, как это случилось. Однажды ко мне пришла миссис Шваген-Вагенс, Кэролайн, мама моих мальчиков, которых я, играясь, загубила. Она совсем не сердилась на меня, но мне почему-то было стыдно. Она не могла любить меня, но жалела. Она сказала, что я очень больна и просила меня собраться и поехать с ней. Я обещала быть готовой к утру, но снова обманула. Я отнесла экземпляр «Теории зла» в редакцию, она была готова. Мистер Уиздом. Это имя я прочитала на двери. Он был очень мил со мной, и все время держал меня за руку. Не знаю почему, но мне это нравилось. Он сказал, что у меня, наверное, случилось какое-то горе и такие вещи печатать в газеты пока нельзя. Он попросил меня прийти позже. Мистер Уиздом. Я сжала телефон до хруста в пальцах на улице, живот заболел еще в стенах редакции, кровь стекала вниз по ляжкам, жаль платья. Не знаю, откуда у меня взялась монетка, может быть попросила на улице. — Густав? — Бьянка?! Я думал ты… Никогда больше не захочешь говорить со мной! Прости, что я тебя ударил! — Мистер Уиздом сказал, что не будет печатать мою «Теорию»… — ЧТО?! Что значит не будет?! Кто этот Уиздом?! Что он решает?! Не плачь! Я… Я убью его! Убью, я больше не испугаюсь! Я отомщу за тебя! Ведь я лю... — Густав… Я хотела узнать о Басти… — Телефон выпал из моих рук, как только я подняла глаза. За стеклом стоял молодой мужчина с отрезанным ухом, он держал в руках новый портфель. Уж не знаю, что во мне осталось от той соблазнительной женщины, что его изуродовала, но нам хватило мгновения, чтобы узнать друг друга. Должно быть, полицейские псы шли по следу моей свежей крови. Я думала о Густаве, когда переступила порог пустого дома. Убьет… Что тогда будет? Почему он снова ничего не понял? Я всего лишь хотела извиниться перед Басти… Красная пахучая липкая жижа капала на пол из-под моего платья. Было так больно, что я завопила: «мама!», падая на колени. Тело само содрогалось в конвульсиях, я сломала все ногти, царапая пол и мебель. Кажется, мой сынишка решил сам расправиться со мной. Я плакала, но мне не было грустно. Мистер Уиздом ведь сказал, что я могу прийти потом. Все-таки я несчастное мертвое существо. Лейтенант Арчи Браун застыл с куском хлеба во рту, пожимая руку через порог своей безумной, материализовавшейся фантазии. Перед ним стоял невысокий белокурый мужчина с почти мультяшными черными глазами. — Меня зовут Вален Шваген-Вагенс, вы расследовали дело смерти моего дяди. Я могу войти?