Все тлен

Нет ничего лучше двадцати двух лет. Д.Гиллис «Сансет бульвар» Всё, что сделано мною — то дары тебе, Всё — от великого до малого. Но только ты сам-то где, Среди разлитого тобою алого. Хохочешь чернотой зубов своих, Над людьми скалишься; Но не станет веры в Тебя ни в ком из них — Значит, и ты нигде не останешься. Дельфин — 713 Переполненный вокзал, толкотня, ропот, отдельно прорывающиеся крики то тут, то там, гул железных колес. Спешка. Растерянность. Ругань. Люди в поношенной, теперь уже псевдо-зеленой военной форме с поклажей и без запрыгивают в тесные железные вагоны. Поезд стоит еще несколько мгновений и с приглушенным воем трогается с места, скрываясь за горизонтом. Густав остается на перроне с сухим криком, застрявшим в горле. Поезд уезжает без него, оставляя парня в чужом опустевшем городе. Это и ночным кошмаром в полной мере нельзя назвать. Учитывая сколько ужасных вещей Густав видел за годы войны, ему должна сниться кровь и куски горящего человеческого мяса, а не уходящий в никуда состав. Он то терял билеты, которые при эвакуации американский военных никому не были нужны, то почему-то опаздывал, не смотря на свойственную ему собранность и пунктуальность. Однажды, во сне его даже выкинули из вагона, смеясь, сослуживцы. «Куда тебе ехать в Америку? — Кричали они, — Мест нет! Мы лучше возьмем в дорогу мешок вьетнамского риса!» И Густав поступил бы так же на их месте. Обидно, но ничего! Можно дождаться следующего рейса, вновь купить воображаемые билеты и нагнать своих на другой станции. Однако, череда нелепых случайностей вновь и вновь отрезала его от дома и прибывание Густава на вокзале затягивалось на дни, недели, месяцы и годы. Сердце сводила тупая нервная судорога, тревога отравляла кровь спросонья, а не леденящий страх. Он должен был любить поезда, и долгий, бесконечно долгий побег из Вьетнама, голод, жару, и нездоровую веселость солдат, возвращавшихся на Родину. Они тогда надеялись, что быстро найдут работу и помогут своим осиротевшим семьям. Бен пускал крупные кольца дыма изо рта и с усмешкой говорил, что у Густава просто больное воображение. Ему обычно ничего не снилось, или снились вещи конкретные: теплый камин в особо холодные ночи, кусок жаренного мяса, политый томатным соусом, когда желудок сводило от голода, в детстве снился красный велосипед с высокими колесами и многое другое. Один раз все же Бен стоял на сцене в дорогущем костюме, коего отродясь не носил, перед многотысячной публикой, красный от смущения и неожиданного мирового признания. Над ним мерцала яркая надпись: «Фестиваль общества плоской Земли». Хорошенькая девчонка с огромной грудью повесила Бену на шею какое-то подобие медали и вручила плоскую золотую тарелку, по форме оскверненную Землю и напоминавшую. Бен криво улыбнулся фотокамерам и неуверенно помахал рукой, при этом обратив внимание на то, что у других участников фестиваля тарелки были керамические, глубокие, и полные разнообразной еды. А большегрудая девица чавкала, уминая горячую итальянскую пасту, стоя прямо за его плечом, в глазах ее читалось упрямое собачье: «Не дам. Мое!» Бен говорил еще много, но не говорил главного: в этом странном сне на вокзале он друга ни за что бы одного не бросил. А Густав был уверен во Вьетнаме, что пустит пулю в лоб, если Бена не станет, но дома, в Америке, ему осточертел его сигаретный дым и хохот после случайной отрыжки. Светлые волосы, едва ли не спадающие до плеч, грустный пьяный взгляд, тонкие черты лица, высокий рост, бледные музыкальные пальцы в шрамах от ожогов, породистый арийский профиль. Нос, с легкой прежней горбинкой предательски огрубел, его трижды зашивали в окопах. Плечи и руки окрепли, под кожей появилась скудная жировая прослойка, теперь тело Густава имело очертания мужчины, а не подростка. На нижней челюсти не хватало двух коренных зубов. В прочем, это было заметно, только если парень хохотал во все горло, что случалось не часто. Пребыв на гражданку они с Беном судорожно нацепили дешевые шмотки из секндхэндев и перестали стричься, пытаясь слиться с молодыми людьми, следящими за пестрой модой битников. В самых высоких, Богом забытых квартирах Заводского района частенько случались перебои с водоснабжением. Густав и Бен редко мылись, и по тому за ними тянулся резкий запах одеколона, смешанного с дезодорантом, прямо как от рыцарей Короля Артура. Они никогда не будут красивее, чем шестьдесят девятом году. В выражении лица Густава сохранялась возвышенная отстраненность от внешнего мира, пусть он и заложил пару медалей в местный ломбард и ужинал тухлятиной, которую лишь после кулинарных фокусов Бена можно было считать едой, он оставался чужаком в Заводском районе. Прекрасным чужаком с футляром для скрипки и гордо поднятой головой. Не похожий не на барыгу, не на простого работягу, не на пьяницу, живущего на пособие за счет жены с пятью детьми, не на веселого музыканта, легко идущего по жизни с веселой незатейливой мелодией, в любую минуту готового сорваться с голой задницей на очередной фестиваль под открытым небом. Ему трудно было заработать на кусок хлеба, не марая рук. Он все еще требовал от общества особого отношения к своей персоне. С Густавом было сложно — в сердцах признавался Бен. -Просто сдохнуть, как сложно! — Декламировал хозяин кабака, где он играл последние пару месяцев, — Твоя музыка здешним ребятам не по вкусу, уж извини, мужик. Повезло, что целым с войны пришел. Руки и ноги на месте, быстро другую работу найдешь. Таких забегаловок в городе много, можно попробовать попытать счастья в другом месте. Худенькие девочки в белых кухонных фартуках говорили, что у Густава большой талант и он не должен играть для всякой сволочи в Заводском районе. Густав отвечал, что у него оригинальная форма мазохизма и ему нравится эта публика, одной официантке дважды или нескольким из них. Густав никогда не запоминал их лиц. Да и сейчас ему не то чтобы жаль, что нечем будет платить за квартиру, просто у него с друзьями были планы на этот вечер. И гребанное увольнение их немного осложняет. Мрачный бордовый зал округлой формы, с обилием тяжелых пыльных портьеров, неплохо скрывающих следы от пуль на старых обоях. Американцы любят стрелять. Рулетка и хохот вокруг нее. С десяток разбросанных по кругу небольших столиков. Внушающих размеров деревянная сцена, с современной подсветкой, но хлипкими дощечками у фортепиано. Каждого новичка предупреждали — инструмент нельзя обходить сзади, иначе можно не только оконфузится перед пьяным сбродом, но и ногу сломать. Здесь собиралась нервная публика. Впервые в жизни она курила дорогие тонкие сигареты, а не второсортный табак, купленный на улице. Косой манящий свет падал на ее нежные смуглые плечи, крупные пряди темных вьющихся волос спадали на тонкую шею и высокую здоровую грудь, что поднималась и опускалась при каждом глубоком вдохе девушки, заставляя окружавших ее мужчин давиться слюной. Она, черт возьми, очень боялась, поэтому глупо смеялась и улыбалась всем, даже Густаву, на которого ее предупреждали не смотреть. Он осек ее прямым осуждающим взглядом, все еще слушая прощальную речь хозяина заведения и покорно исчезая в дверях со скрипкой. Вульгарным жестом девушка поправила тесное платье, сползающие вниз. «Красивая, как смертный грех» — именно о таких женщинах напишет Стивен Кинг. Трогательные детские щеки и пухлые губы. Зеленая клубника, которую нетерпеливый ребенок сует с грядки прямо в рот, пока не видит мама. Незабываемый вкус. Вам лучше не знать сколько лет было Реджи в том году, иначе нас всех ожидают серьезные проблемы с законом. Ее поили итальянским вином и угощали сицилийским сыром, Реджина не могла оценить их вкус. Под бархатистой смуглой кожей пахнущей жасмином пульсировала горячая цыганская кровь. Она была красивее и веселее всех девушек табора. Она хорошо говорила по-английски, и научилась дерзко отвечать полицейским. Она любила цветное кино, где девушки танцуют в ярких нарядах, она вечно витала в облаках. Она не отказывалась от подарков случайных ухажеров, позволяла целовать себя в щеки и губы. Ее не хотели брать замуж мужчины табора, а после изнасиловали чужаки и выбросили из машины посреди пустоши Техаса. У Реждины не было братьев, что могли бы отомстить за ее честь, но теперь появились Бен и Густав. У нее больше не было семьи, но она находила смутное утешение в том, что могла сменить длинную юбку на джинсовые шортики, что идеально подходили к ее стройным ногам и красивому заду. В том, что распустила волосы и начала курить. В том, что время от времени прижималась девичьей грудью, то к Бену, то к Густаву, потому что не умела выразить признательность за спасение как-то иначе. И если первый, хохоча, мягко выскальзывал из ее объятий, то Густав запустил сапогом Реджи в голову. Должно быть, в это мгновение она в него и влюбилась, смирившись и с тем, что ее новые приятели, кажется, гомики и крутят любовь. Но они всего лишь договорились не трахать ее. Бена и Густава объединяло куда более глубокое чувство. Он сжал футляр от скрипки крепче и двинулся вперед. Нужно досчитать до десяти и успокоиться, время не ждет. Один. Все тот же бордовый зал, сигаретный дым, хохот. Два. Бен ждет на крыше. Ему понадобится не больше десяти секунд, чтобы вскочить на подоконник, разбить стекло и сделать первый выстрел. Три. Осторожные шаги прямо у него за спиной, некто резко касается плеча Густава. Две пары голубых глаз переглядываются. Густав ощупывает руку, как после ожога. Четыре. Маленький рост, короткие светло-русые волосы, убранные назад. Коричневый плащ с длинными рукавами. Угрожающий мутный взгляд исподлобья. Пять. Надменный и беспринципный на первый взгляд. Опасный и жестокий. Лишь манера прижимать к себе пояс от плаща и держать руки плотно к телу выдавали извиняющуюся походку испуганной кошки. Шесть. «Прошу прощения». Тихий голос, британский акцент. Этот тип появлялся так часто в поле зрения Густава, что будет неловко назвать его «незнакомцем». Лицом к лицу они еще не встречались. Семь. Плащ исчезает в дверях. Блондин, как бы протрезвев, закрывается в кабинке туалета. Лысый амбал с сигарой во рту наклоняется к смуглой щеке Реджи, проводит ладонью по ее плечу. Восемь. На лбу Густава выступает холодный пот, футляр от скрипки на коленях, светлая челка спадает на нос. Девять. Бен на крыше, щурится выглядывая внизу маленького человека в коричневом плаще. Его усталое лицо трогает легкая улыбка. «Незнакомец» бросает наверх короткий взгляд и натягивает на уши аккуратную кепку-хулиганку. Не обольщайся, Бенджамин Штокман. Ему плевать, он просто мимо проходил… Пожалуйста, береги себя. Десять. В руках Густава — пистолет, в ресторане — перестрелка. — Они ненавидят нас. — Хто? — Спросит Бен, крепко держа зубами ключ от консервной банки. — Они… Люди. — Бросил Густав, глядя в никуда, — После Вьетнама мы для них лишние, дефектные. У нас больше нет дома и Родины. — Ненавидят? — Бен усмехнулся, как бы пробуя на вкус это слово, — Тем лучше. Гораздо страшнее, если бы они, ну… Любили. Встретили бы цветами и пряниками. Разве легче нам было бы? Нет. А так… Ненавидят. И мы их взаимен. Мы можем творить, что вздумается, ведь общество ненавидит нас. Мы им ничего теперь не должны. Они оправдывают нашу гадкую жизнь и жестокость этой самой ненавистью. О… Как бы мы взвыли, если бы к нам проявили сочувствие. — …Ты идиот, Бен. Ты ничего не понимаешь. У тебя образование — четыре класса! Ты. — Хорошо, хорошо! — Со скрипом открывает консервную банку, — Кукуруза! Желтая. Будешь?. Все мелькающее вокруг — дешевые декорации. Крики, толкотня и стрельба — шумовые эффекты из американских вестернов. А люди, мечущиеся из угла в угол, плохие актеры, а герои, которых они играют — ублюдки, недостойные жалости и пощады. Густав давно задумал прищемить яйца бандитам, засевшим в городе, и Бен согласился, что это будет «улетно». Ступая по мрачным закоулкам города, томившегося под горячим июльским солнцем, они очутились у маленькой мясной лавки. Бену, американскому еврею французского происхождения, было все равно, где жить. Густав осторожно настоял на родном техасском городе, не упомянув, что здесь, на улице Шолд живет его семья. Бена угнетала пустыня, сухой климат и цены на выпивку. Он вырос в хвойных лесах, полных дичи, купался в ледяных горных реках, и впервые со времен Вьетнама соскучился по проклятому дождю. Он часто ныл поначалу и подбивал Густава уехать дальше, в глубь страны. Возможно, накидывал варианты в виде других городов в тот момент, когда парни услышали стук топора и предсмертный крик обезглавленной курицы. Черные здоровенные мужики в грязных халатах, посмеиваясь, курили, не отвлекаясь от работы. Голова несчастной цыпы едва не коснулась сапога Бена Штокмана. Жара, вонь, грязь, мухи. Кровь… Густава вывернуло наизнанку прямо себе под ноги. Бен задумчиво надул губу и весело произнес: — Ни что не сделает этот обблеванный город хуже! По стенам и полу кабака бежит человеческая кровь. Но Густаву все равно. Сейчас и в будущем, когда он решит охотится на уток и кроликов в роще у Поместья. Им с Беном не нужно денег, они ни разу о них не упомянули. Это охота, развлечение для благородного сословия. Пульс стучит в висках, в горле пересохло, Густав быстро захлопывает за собой дверь автомобиля. Последний раз смотрит в сторону злополучного здания. Ни одна из худеньких официанточек в белых передниках не пострадала, как и работники кухни. Они не донесут, себе дороже. Не слышно полицейских сирен в ближайшем квартале, значит, им все удалось. Машина трогается с места, скрипя шинами и оставляя тормозной путь. Надо будет от нее избавится этой ночью. Старенький серый Форд сослужил им достойную службу. Адреналин отравляет кровь. Синее шелковое платье Реджи порвалось в суматохе, она металась на заднем сидении в одних трусах, сгребая в кучу мятые грязные купюры. «Да! Представь себе, Густав! Я умею считать!» Деньги — чисто ее инициатива. Реджи долго облизывалась на крупный перстень, лапающего ее бандита. Планировала сорвать при первой возможности, даже заговор, отгоняющий от драгоценных камней неудачу и злых духов вспомнила. Но когда его тяжелая голова рухнула на стол, и тело в последний раз содрогнулось в конвульсиях, Реджина не рискнула потянуться к еще теплой руке мертвого. — Красиво, правда?! Вам нравится? — Девушка обняла, сидящих впереди мужчин за плечи, демонстрируя аккуратные красные ноготки. Бен улыбнулся, придерживая руль, он был рад, что кто-то начал разговор на отвлеченную тему, даже такой бестолковый. Густав молча сунул Реджи кожаную куртку. Маленький человек в коричневом плаще появился там не с проста. Снова. — Прикройся. Бен. Бенни. Бенджамин Штокман. Беджи, Бежамин, Вениамин… Веселые совиный глаза, глупая улыбка, крупные черты лица, загар. В самый голодный год высыхало массивное тело, но оставались щеки. Темный колючие волосы крупными завитушками, постоянная растительность на лице. Здоровенные лапищи. Балагур, душа компании. В окопах Вьетнама ему набили пацифик на левом плече. Вышло из ряда вон плохо, на бугристом бицепсе парня навсегда останется нечто, напоминающее порванный бейсбольный мяч. Безбашенный недоумок, знающий пять языков, но свято уверенный, что земля плоская. В нем было что-то не приласканное, умилительно-трогательное, домашнее. Густав любил его до острой боли в животе. До слезливой ревности и девичьих обид. Густав мечтал, что бросит Бена первым, уйдет и не вернется, оставив друга в пустой квартире с предсмертной бледностью на лице. Он не желал ему зла, нет! Но их союз опасен и недолговечен, он нездоров. И если Бен выкрутится, скрепя зубами. То Густав, брошенный им однажды, просто ляжет в постель и умрет. Всего через час он положит увесистую белокурую голову на плечо Бена и перестанет думать о смерти. Ровное глубокое дыхание друга успокаивало, как и всегда. Отец убил бы его, застав так близко, в объятиях мужчины. Их окружат ребятишки из цыганского табора, визгливо кричащие «золото, золото!» Светлые волосы Густава казались им чем-то сказочным потусторонним. А он сам прекрасным принцем из далекой страны. Не по-цыгански застенчивая четырехлетняя девочка обрывками фраз опишет красивую историю о золотоволосой дочери барона, что соткала любимому рубаху из своих кос. И ни одна вражеская пуля или стрела его не ранили. Реджина, красивая и несчастная, наденет новое платье, укутается в маленькую белую шубку и будет обливаться потом у костра, сестрам на зависть. Ведь еще нужно подумать, что хуже: быть изгнанной, носить меха и делать, что вздумается, или оставаться в таборе и страдать от жестоких обычаев стариков. И он перестанет думать об аккуратно-пришитой пуговице на рубашке Бена, черт знает, откуда взявшейся спустя два месяца. О двух едва-заметных белых кошачьих волосках на его брюках. О его частых отлучках. О маленьком человеке в коричневом плаще, что следит за их компанией около двух месяцев. И хорошо, если Бен нашел подружку и планирует где-то осесть. Солдаты, выблеванные Вьетнамской войной собирались в банды, прыгали с крыш и открывали болоны с газом, быстро попадали за решетку. Густав не разрешал этому идиоту бросать его одного в знакомо-незнакомом городе. — У тебя будет много женщин и много детей, — Говорила старая цыганка, — Все они родятся с золотыми волосами. Ты проживешь долгую жизнь, у тебя будут деньги и имя, но… — Никаких «но», старуха! — По-доброму перебил ее Бен, отгоняя от Густава, — Ты сейчас что-нибудь сморозишь, а он еще неделю спать не сможет! Он параноик! В этих, пахнувших дешевым бухлом и табаком людях, сосредоточилась вся паршивая жизнь Густава Шваген-Вагенса. Утром он купит развалившийся домик Бьянки, подняв соседей, занимающихся этим вопросом с кроватей, и выпишет чек с длиннющей непроизносимой фамилией «Шваген-Вагенс». Ему расскажут байки о маленькой рыжей ведьме и двух ее «ебырях-сектантах», что писали в этих стенах безумные книги и сгинули на войне. Предложат переделать эту халупу в «дом с привидениями», семейный аттракцион. Густав совершенно серьезно спросит стариков: как они считают, земля плоская? Купит дешевого бухла на улице, поминая любимого старшего брата. Басти исполнилось бы двадцать пять лет в этот безумный день. Войдет в их мрачную тесную квартиру на девятом этаже, оставляя следы из такой отборной грязи, какой Бен не видел со времен каникул на ферме в детском доме. Они напьются, закусывая дешевыми овсяными хлопьями и выплеснут содержимое желудков в ванной, кто в раковину, кто в унитаз. Им будет так плохо, и так хорошо, что они поцелуются, в первый и последний раз. Прям в губы. Прям по-настоящему. Но ничего не почувствуют кроме дружеского тепла и молодости. — Что ты скрываешь от меня, Бен? Этот парень в ресторане, маленький британец… Вы как-то связаны? Ты строишь какие-то дела без меня?. Наверное, голос Густава прозвучал слишком страдальчески-задушевно. Ведь Бен не покатился со смеху, а сконфуженно отвел взгляд, быстро помог блондину встать на ноги и заботливо оттряхнул пыль с его брюк и пиджака. По щеке Густава проскользнула маленькая горячая слеза. Угадал. Из их квартиры отвратный вид, на соседнюю серую многоэтажку. Там нет брошенных этажей, разбитых окон и в разы реже случаются перебои с водой и отоплением. Да и живут там, по меркам заводского района, люди. Они добираются на автобусе, ходят в кино и церковь, исправно платят налоги. Ну, маленький британец, коричневый плащ которого висит в шкафу, нет-нет, да и скручивает счетчики. Предварительно встав на чемодан. Он курит и слушает «Битлз», он варит кофе без сахара. Он год, как слез с героина. Он вяжет зеленый жилет для своего белого кота Маркуса. Он часто врет, что кот стоит кучу денег, но Маркус бродяга, хоть и избалованный самодур. Ему, как и Густаву, двадцать два. Он помешен на чистоте и внутреннем мире. Он протестант, но пошлет вас матом далеко и надолго, не сомневайтесь. Будьте тише, снимите обувь, вымойте руки и ведите себя, как джентльмены. Может быть, только тогда… — Чарли! Чарли, открой! — Сильный мужской голос разрывает умиротворенную тишину. — Пожалуйста! Колеблясь с мгновение, маленький британец выглядывает в узкую щелку. Пушистый кот, надувшись, прыгает ему на плечо. Бен стоял на лестничной клетке с Густавом на руках. Он вскрыл вены. — Мне правда больше не к кому обратиться! Прошу…