По дороге одной

Сяо Синчэнь бежит так быстро, что перед глазами всё сливается в сплошную разноцветную полосу, до жжения в лёгких и застрявшего где-то в горле крика. Страх парализует, мышцы дубеют и Синчэню кажется, что ноги двигаются недостаточно быстро. Он чувствует боль во всём теле, в каждой мышце и особенно сильно внизу живота. Нательные штаны пропитываются насквозь липкой, мгновенно остывающей кровью, но именно сейчас всё это отзывается слабыми отголосками, потому что всё его тело и душу затапливает кромешный ужас. Он подгоняет и не даёт просто упасть и забиться в страхе в любое подвернувшееся место, способное укрыть. В ушах стучит, но даже сквозь этот грохот ему всё время мерещится, будто он слышит позади себя постороннее движение. Ну конечно же, за ним гонятся! Он сбежал посреди дня! Это чудовище ни за что в жизни не отпустит его! Синчэнь сердится на себя за то, что не в силах бежать быстрее, но всё равно пытается. И не может. Давно сбившееся дыхание подводит окончательно, и он давится непонятно чем, потому что во рту абсолютно сухо. Теряется на секунду, и тут же в лицо бьёт ветка от дерева, он мгновенно чувствует жжение под глазом и то, как расходится кожа, а по щеке уже струится тёплое и густое. Он зажмуривается, на какой-то короткий миг и именно в этот момент ноги подводят его. Синчэнь вскрикивает, широко распахивает глаза и понимает, что дело не в нём. Просто под голыми исцарапанными в мясо ступнями пропадает земля. Это он осознает уже в полёте и когда ударяется о землю, из груди вышибает остатки воздуха, а сам он прокатывается ещё несколько чжаней вперёд. В сознании успевает проскочить мысль, что это конец. Его протаскивает кубарем с такой неконтролируемой мощью, что в нос и рот набивается земля, прежде чем он внезапно останавливается, врезавшись спиной во что-то твёрдое. Раздаётся отчетливый хруст. Тело прошибает острой болью, а потом сознание меркнет. В себя он приходит от какого-то громкого звука. Синчэнь разлепляет веки, уставившись на собственные пальцы — буро-красные, почти чёрные, и эта картина заставляет вспомнить всё. Он в ту же секунду пытается взметнуться вверх, но вдруг… он даже не обращает внимание на ломоту во всём теле, потому что его ноги… они отказываются слушаться. Будто бы не его. Он вцепляется в рваные штанины и пытается подтащить к себе ту, что лежит сверху, но конечность тащится, как кусок мяса. В неверии Синчэнь щипает себя за икру и ничего не чувствует. Накатывает паника. Воздуха мгновенно перестаёт хватать. Он старается вдохнуть и понимает, что грудь сковало рыданиями. Он плачет громко и неконтролируемо, и сам же шарахается от этих звуков, затыкает себе рот ладонью. И даже так он издаёт слишком громкие всхлипы. Нельзя. Нельзя, чтобы его услышали. Но очередной судорожный булькающий вздох оглушает, и он зажмуривается, накрывая рот уже двумя руками и утыкаясь лбом в рыхлую землю. Ничего. Отмоется потом в реке, сейчас главное скрыться от преследования. Синчэнь вслушивается, но к удивлению ничего, кроме звуков ветра и трели птиц, не слышит. Где-то вдалеке доносятся звуки телеги и лошадиное ржание, но вроде как звук отдаляется. Он приподнимается на локте, пытаясь выглянуть наружу, но сам же себя ругает. Куда он лезет? Нельзя сейчас полагаться на слух, нужно спрятаться! Отползти хотя бы в кусты. Канава, в которую он свалился, недостаточно надёжна. Пусть тут и воняет гнилью, сбрасываемых торговцами окончательно испортившихся овощей и фруктов, это не остановит того, кто собирался замучить его до смерти. Перед глазами встаёт размытый образ его мучителя, а в ушах притворно ласковый голос. Шершавые ладони, шарящие по телу, ощущаются даже сейчас. Он будто наяву слышит успокаивающий шёпот, только обуздавший в одно мгновение тело страх при одном воспоминании заставляет не расслабляться, а наоборот — бежать так далеко, насколько это возможно. Только вот он не может бежать. Поэтому нужно спрятаться. Синчэнь ещё раз смотрит на свои ноги, какие-то короткие и худые, и со всей дури бьёт кулаком по бедру. Никакой реакции. Ладно, думает он, разберётся с этим потом. Упершись рукой в камень, об который он приложился спиной, Сяо Синчэнь пытается подтянуть себя, и тут же на него обрушивается невероятная по своей силе боль. Он вскрикивает и рушится обратно. Из глаз брызжут слезы. Он не понимает, где больно, кажется, везде, но отчетливо чувствует острую резь внизу живота. Она такая сильная, что хочется свернуться калачиком и орать. Синчэнь сцепляет зубы, дышит часто, медленно переворачивается набок, подкладывает под щёку обе руки и снова чуть не воет. Он замирает, уставившись на пропитанную кровью и грязью тряпку, обёрнутую вокруг его левой руки. Обмотана только ладонь, но он видит, что отёк уже спустился на запястье. Наверное, там, под повязкой, уже всё сгнило — от руки неприятно пахнет и, скорей всего, её придётся отрубить. Он теряет себя по кусочкам и скоро совсем умрёт. И никто его не спасёт. Синчэнь даже позвать никого не может. У него никого нет. Кого обычно зовут дети, когда им больно? И он просто тихо плачет, потому что больше ничего не остаётся. Он не знает, сколько уже лежит в этой вонючей канаве, когда чувствует, что силы покидают его окончательно. Даже боль притупляется, становится глухой, как если бы его засунули в бочку и сбросили в воду. Слышит бьющие по деревянным бокам волны, но не чувствует их. Он закрывает глаза, наконец-то чувствуя только жаркое летнее солнце и запекающиеся на лице мокрые дорожки слёз. Сознание медленно уплывает. В какой-то момент под сомкнутыми веками становится темно, но он всё ещё чувствует окружающий его мир и к своему кошмару нависшего над ним человека. Он не открывает глаза, но знает, что за ним пришли. Первым порывом Сяо Синчэня сжаться, чтобы стать менее заметным, но он не может и только крепче зажмуривается, думая, что если он не видит того, кто перед ним, то и его не видно. Но потом… — А-Ян. Он распахивает глаза скорее от произнесённого чужим голосом имени, чем от ласкового мягкого тона. Нависшая над ним старушка смотрит обеспокоено и хмуро. — Кто ж с тобой так, маленький? Он не знает её, первый раз видит, но всё равно становится невыносимо жалко себя. Из груди вырывается глухой всхлип задушенных рыданий и по телу проносится очередная болезненная вспышка. — Ай! А-аа… больно! Больно, бабушка! — Вопит он. Резь в животе начинает разгораться по новой. Он умрёт! Прямо сейчас! Он умирает! Его начинает трясти, буквально колотить, и Синчэнь, наконец, даёт своему горю выход. Завывает во весь голос, запрокидывая тяжёлую голову. Лба касается прохладная сухая ладонь, плечо сжимают, придавливая мечущееся в агонии тело. — Тшш… Я помогу тебе. Вылечу. Слышишь? Сяо Синчэнь слышит, но не понимает. Не верит. Никто не сможет помочь ему! Такое не исправить! Он никому не нужен! — Прямо сейчас у тебя всё перестанет болеть, — обещают ему. — Клянусь. Только успокойся. — Не-ет! Это он уже взвизгивает, и тут же из головы вышибает вообще всё. По будто бы обожжённой щеке расходятся горячие зудящие волны и, кажется, он прикусил язык. Ему дали пощёчину! Снова хочется зарыдать, теперь от обиды, но старуха наклоняется к нему, хватает за подбородок, заставляя смотреть на себя и говорит, чеканя каждое слово: — Ты снова будешь бегать. Я сделаю это прямо сейчас. И потом любая царапина на тебе будет заживать в мгновение ока. А когда ты вырастешь, то сможешь отомстить обидчику. Хочешь? — К-как? Он спрашивает, сможет ли бегать, вторая часть её слов проходит мимо его ушей. Старушка то ли понимает это в его сверкнувшем надеждой взгляде, то ли просто чем-то недовольна, кривит рот. — А-Ян. Ты хочешь жить? — Хочу. — Что ты хочешь? — Жить. — И? — Бегать. — Что я сказала после этого? — …отомстить? Но я не смогу… — Ты станешь сильным заклинателем, поверь мне, ты сможешь всё. Заклинателем? Но разве… как? Грудь сдавливает от непонятного чувства. Смесь ужаса и удивления. Радости и боли. — Просто отдай мне свою боль. — Я не знаю, как. Старушка отпускает его, перестаёт удерживать на месте, убедившись, что он больше не собирается орать как припадочный. — Я сама заберу. Синчэнь облизывает сухие губы, хочет приподняться, но теперь уже не даёт отозвавшаяся острой болью рука. Он шипит сквозь стиснутые зубы. Нужно потерпеть, если она, конечно, не обманывает, но перед глазами ползут чёрные круги. — Что… мне нужно… сделать? — задыхаясь, говорит он и проваливается во мрак. Ему снится, будто он может ходить сквозь стены. Парит вдоль кишащей людьми площади, проходя насквозь торговые лотки и серые дома. Он не слышит голосов, вместо них в ушах засело настойчивое жужжание. Подняв голову к небу, Синчэнь с удивлением обнаруживает, что обычно голубое полотно отчего-то складывается в разноцветные ромбы, будто какая-то игрушка. Ему становится весело, и он думает, что раз теперь умеет летать, то сможет долететь до неба и поиграть там. Он отталкивается от воздуха, а в следующий миг открывает глаза, мгновенно понимая, что всё было не по-настоящему. Старушка правда никуда не делась, сидит на коленях перед ним и держит руку на животе, чуть выше того места, где болит особенно сильно. Она уже начала забирать у него боль? Нет, гадюка всё ещё сидит внутри, он чувствует её каждой косточкой. Всё такая же горячая, но… словно другая. Тяжелая. Ему вдруг становится жарко. И во всём его теле: в костях, мышцах, венах будто бы разливается кипяток. Синчэнь, не сдерживаясь, шипит. — Ох, напугал ты меня, — качает головой старушка. — Скоро станет легче. — Что это? — стонет он, потому что горячка достигает груди, затем быстро поднимается к шее, и вот тут ему начинает казаться, будто бы кожа вот-вот лопнет. — Помогите! — не сдерживаясь, кричит он и тут же затыкается, потому что рот прихлопывает чужая ладонь. — Хочешь, чтобы тебя схватили? Синчэнь смотрит во все глаза на морщинистое лицо с добрыми голубыми глазами и отрицательно мотает головой. — Тогда полежи тихонько. Сейчас ядро облегчит твою боль, и я заберу её полностью. Нужно немного подождать, а то помрёшь ещё. — Ты же сказала, что это не больно-о… а-я-яй! — Не больнее, чем подыхать бездомной собакой в канаве. И то верно, думает Сяо Синчэнь, сжимая зубы. Они молчат несколько минут. Синчэнь смотрит мутным взглядом в небо, вцепившись в лохмотья на груди, и быстро-быстро дышит. По вискам непрерывно текут слёзы, теряясь где-то в уже давно мокрых от пота волосах. Старушка, кажется, вообще ушла в медитацию. Он изредка косится на неё, но затем снова возвращается к небу. Над ними кружит огромная тёмная птица. Ждёт, пока подохну, думает обречённо Синчэнь, и совершенно неожиданно, вместо плотной тишины в ушах, он вдруг слышит то, как рассекают воздух мощные крылья. От удивления он открывает рот и дёргается, а затем резко переводит взгляд на свои ноги, потому что вдруг… пальцы на ногах шевелятся и он чувствует саднящие порезы и, впервые за долгое время, он радуется боли. Он хочет закричать от радости, но получается только хрипло прошептать. — Получилось… Старушка открывает глаза, тоже смотрит на быстро шевелящиеся пальцы и улыбается. — Что ж, свою часть договора я выполнила. — Спасибо! — Выдыхает Синчэнь и падает спиной на землю. — Можешь забирать, что хочешь, — губы сами расползаются в улыбке. Боль отходит тихими волнами, а вместо неё накатывает сонная нега. — Только не понимаю, какой тебе прок от моей боли, — зевая, говорит он. Глаза слипаются. — Не спи, А-Ян. Ты, конечно, уже согласился, но я должна объяснить по уму, это часть сделки. Слышишь? — Да… — Я заберу у тебя часть твоей души. Небольшой осколок, — торопливо поясняет старушка, когда Синчэнь переводит на неё настороженный взгляд. — В нём собрана вся твоя боль. — Ты хочешь откусить у меня кусок души? Но как же я тогда буду? — Если передумал, то ладно. Так тому и быть, но тогда мне придётся забрать обратно… — Нет, — говорит Сяо Синчэнь резко. — Это не больно? — Не больнее, чем сейчас. Тем более, всё уже почти прошло, — говорит она и ласково гладит его по щеке. — Прошло ведь? — Д-да… вроде. Спать хочется. — Скоро ты поспишь, но пока нельзя, нужно, чтобы ты был в сознании. — Ладно. — Хорошо. Только не закрывай глаза. Старушка переносит ладонь, которая до сих пор покоилась у него на животе чуть выше. Сяо Синчэнь силится не провалиться в сон и старается вообще не думать о плате за свою никчёмную жизнь, поэтому наблюдает за спокойным морщинистым лицом. Блеклые губы быстро шевелятся, но он не слышит ни звука. Какое-то время ничего не происходит, а потом слышится щелчок, а за ним — хруст раздробленных костей. Тело обдаёт таким жаром, будто он упал в костёр. Синчэнь со свистом втягивает воздух, дёргается, уходя от прикосновения, но старушка придавливает его обратно, и на секунду ему кажется, что её лицо искажается в злобной гримасе. Но нет, это игра воображения от охватившей его паники. На удивление боль быстро притупляется и теперь ощущается лишь слабым подергиванием. Будто из рёбер вытягивают нитки и некоторые узелки застревают между костями, отказываясь покидать тело. Старушка отрывает ладонь от его кожи и дёргает рукой. И Сяо Синчэнь теряется в каком-то водовороте. В голове вмиг пустеет, перед глазами пляшут красные всполохи, хотя он всё видит и осознаёт. И понимает, что он уже не лежит на земле, придавленный непонятным чувством, а будто парит как во сне… над землёй и… Сюэ Яном. Маленьким, худым, побитым, но хорошо узнаваемым. И понимает, что сам он уже не человек, а будто бы… какая-то субстанция. Даже не дух. Небольшой осколок души. Рядом сгущается что-то тёмное, нехорошее. Он перетекает тем, что теперь является его телом, и даже так чувствует овладевшую им дрожь. Синчэнь бы закричал, если бы мог, потому что то, что секундой назад было старушкой в человеческих глазах, на самом деле оказывается чёрным сгустком энергии, по своей форме напоминающий паука с пятью головами. И да, он отчетливо слышит насекомий стрекот. Наверное, Сюэ Ян тоже что-то слышит, потому что сначала хмурится, а потом его глаза в ужасе распахиваются и он с криком «отпусти!» начинает брыкаться. Стрекот становится громче, переходит в рык и вдруг Сяо Синчэнь чувствует толчок, будто бы его запустили, как мяч для игры, и он летит, сам не понимая куда, слыша какие-то посторонние голоса, но не имея возможности остановиться. Ему очень хочется назад в своё тело, точнее, в тело Сюэ Яна, которое он почему-то ощущает своим. Но его словно куда-то засасывает, и он не может противостоять этой тяге. Ему так сильно больно и непонятно, как вообще можно чувствовать такую боль и не умереть на месте. Но он не может, потому что весь соткан из этого чувства, а то, чем он стал, не может умереть. Словно сгусток крови, который невозможно пощупать. Он такой маленький, как осколок разбитой чашки, лёгкий и невыносимо тяжелый одновременно. Сяо Синчэнь не знает, куда его несёт и сколько времени он летит над миром, перестаёт наблюдать за жизнью внизу, когда оранжевые краски внизу сменяются на грязно-белые, а за ними мир снова вспыхивает сочной зеленью. В один из таких дней Синчэнь видит свет. Он высоко в небе и притягивает своим свечением. Сяо Синчэнь, кровоточащий и уже свыкшийся с постоянной болью, мечтает, чтобы это был тот самый свет перерождения, и летит на него, впервые сумев контролировать свои движения. Может, он и до этого мог, просто у него не было на это сил. Свет оказывается далеко не в небе, а на самой верхушке какой-то горы, что была скрыта до этого густым туманом, а вспышки на самом деле оказывается обыкновенными бликами горного озера. Но он даже не разочаровывается, не умеет, ему просто больно и холодно. Но вдруг он чувствует исходящее отчего-то, что вблизи от него, тепло. Оно притягивает и заставляет двигаться туда сквозь туман. Источником тепла оказывается женщина. Ему становится так отчаянно хорошо, что он без колебаний опускается в протянутую ладонь и внутренне затихает, а снаружи продолжая дрожать. Будто бы сквозь вату он слышит детский голос. — Наставница, это она, да? Её вы звали? — Да. Голос наставницы. Он узнает его из тысячи других! Его поймала Баошань Саньжэнь! Сяо Синчэнь не знает, как, но он плачет и жмётся к родной ладони ещё сильнее. — Но почему же она такая маленькая? И… красная, — спрашивает девочка, и вдруг он понимает, что и этот голос ему хорошо знаком. Сестра. Малышка Юй! — Просто это осколок, — говорит наставница и в её голосе слышится озадаченность. — В нём нет ни капельки зла. Его как будто вырвали из тела. — Разве такое возможно? Тот человек… он умер? — Не знаю… Даже если и нет, то для него это очень плохо. — Мы можем её пристроить? Точно! — Взвизгивает радостно сестрица Юй. — У нас как раз есть мальчик… — Прошу тебя, не кричи так. Ты правильно думаешь. Поможешь мне подготовиться? — Правда можно? — Только не спеши, договорились? Сяо Синчэнь замирает, слушая разговор двух и не веря в то, что снова видит родных. Ему даже не важно, что происходит, он укутывается в успокаивающее тепло рук и на какое-то время перестаёт чувствовать давящую со всех сторон тяжесть и изнеможение. А потом его тихонечко встряхивают и совершенно неожиданно снова становится очень холодно. Ещё хуже, чем было! Он кидается обратно, но его легонько подталкивают вперёд, и он зависает в воздухе будто бы над куском чистого льда. Нет, это не лёд, а человек. Ему плохо видно из-за инея покрывающего белую кожу, но тот абсолютно точно не живой. Кожа даже не белая, больше отдаёт синевой, губы слились по цвету со снегом, а одежды совершенно не для этой погоды — с мехом, и… вдруг. Он прислушивается. Будто бы голос издалека, но на самом деле из этого человека. Его зовут? — Не бойся, — говорит сестрица Юй, вцепившаяся в руку наставницы. Сяо Синчэнь бы хотел так же. И он летит на этот зов, прямо к холодному как сама смерть телу, а затем открывает глаза. Даочжан глядит в светлый потолок, который абсолютно точно ему знаком, но нет, этот потолок не тот, в который он глядел, засыпая и просыпаясь долгие годы. По телу проходит мороз, и он заторможено натягивает скатившееся в сторону одеяло на себя. Вроде бы когда он рухнул на кровать, за окном было солнечно, несмотря на раннее утро. Где-то, совсем рядом, за дверью, раздаётся треск, а затем громкий вскрик: — Иди к демону! Совсем ослепла что ли?! — Я не слепая! — Тогда смотри, куда прёшь! Кто вообще привёл эту дуру? А-Мянь в разы умнее! — Я пожалуюсь наставнику Суну, и он отходит тебя плетью! — Да хоть ферулой. Брысь, — шикает Сюэ Ян на ходу, вваливаясь в помещение с порывом тёплого ветра и принося с собой запах спелых диких груш. В этих краях всегда так пахнет с наступлением осени. В первые два года даочжан удивлялся настолько настойчивому аромату, а теперь он кажется ему родным. Сюэ Ян захлопывает дверь ногой, потому что в руках у него поднос с какой-то невероятной горой тарелок. — Так и знал, что ты уже встал. Давно ты столько не дрых, — насмешливо говорит он, проходя к низкому столику. Видимо Синчэнь и вправду проспал все возможные приёмы пищи, желудок отзывается на запахи из тарелок бурчанием. Ночная охота была лютой и длилась девять дней, и даочжана просто срубило, стоило коснуться головой подушки. — Что с тобой? — спрашивает Сюэ Ян. — Бледный какой-то. Он заваливается на кровать и стягивает сапоги прямо так, лёжа, попутно трогая его запястье. — Сон… — хрипло отвечает даочжан и передёргивает плечами. Ему всё ещё холодно и горло саднит. Сюэ Ян хмурит брови, глядя на него, и привычным движением затаскивает на себя, укрывая их одеялом. Снова трогает запястье, качает чему-то своему головой, целует в кончик указательного пальца и принимается растирать его ладони. — Опять тот, про вечную зиму? Ты весь холодный. Сяо Синчэнь вглядывается в его лицо и не может произнести ни слова, а затем, будто не в себе, вытягивает свои руки из хватки, сползает по его телу вниз, прячась под одеялом и прикладывается ухом куда-то в центр живота. Сюэ Ян вцепляется ему в плечи и глухо спрашивает: — Даочжан, ты что это делаешь? — Мне приснилось, что я осколок твоей души, — шепчет Сяо Синчэнь. Он чувствует, как сбилось дыхание Сюэ Яна и напряглись мышцы. Синчэнь, естественно ничего не услышав и вообще не зная зачем это сделал, выползает обратно и глядит на его лицо. Сон был таким реальным, что смотреть на абсолютно здорового Сюэ Яна странно. Отдалённо он ощущает радость и облегчение, но поверх этого, заглушая положительные эмоции, стелется чёрным налётом горечь. — И как тебе эта мысль? — спрашивает Сюэ Ян, тоже пытаясь что-то выглядеть в нём. Голос у него непринуждённый, но ему давно не удаётся обмануть даочжана. — Пока не понял, но… что у тебя на лице? — Где? — Тут, — он трёт пальцем под крылом носа, но делает только хуже. Теперь небольшое пятно напоминает один толстый ус. Смешок вырывается сам по себе: — Это тушь? — А, может быть. — Уже вёл лекцию? — удивляется Синчэнь. — Писал письмо, — Сюэ Ян дёргает ртом. — Отправил одному несмышлёному молодому главе весточку, от чего бывает искажение ци. — Это важно? Они стараются контактировать с другими орденами и кланами только по большой нужде или действительно важным делам, а о том, что Сюэ Ян жив, до сих пор знает только самый узкий круг людей. — Не то что бы, просто вернул долги. Не переживай, я ничем не выдал себя. Так что там со мной в тебе? Напрягшиеся было плечи даочжана вмиг расслабляются, и он хохочет: — Я сказал это не так. — Да, у тебя это прозвучало более романтично, — хитро прищуривается Сюэ Ян. — Расскажешь, каково это?