Неправильная сказка

      Поутру Арселю выдали кольчугу, меч, щит и шлем. Дозорных Павлик в столицу отправил, объявил им, что у него дело секретное нарисовалось, о коем знать никому не надобно. Тревожно было богатырям царевича оставлять, но успокоились тем, что с ним был могучий великан-иноземец, да и сам Павсикакий далеко не хлюпиком уродился: подковы гнул и лошадок к земле пригибал. Вот и разошлись добры молодцы: кто в родну сторонку на побывку, кто — искать на жопу приключений.       По дороге царевич всё удивлялся, почему добрый конь под иноземцем брыкался, нервничал и не слушался. Рука у Арселя вроде крепкая, плетью понапрасну не хлещет, подмышки ни парфюмом, ни потом не пахнут, а животина шарахается. Всё-таки великая разница между русским духом и нерусским.       Ехали долго ли, коротко ли — не заметили, время за разговорами быстро летело. Дважды солнце садилось, а Дремучий лес по правую руку всё не кончался. Царевич срезать предлагал, но Борджиа соваться в чащобу и не собирался.       — Что ж за тайный путь такой, если мы у всего мира на ладони? — изумлялся Павсикакий, не понимая тонкостей плана.       — Обход называется. Им все нормальные герои ходют. Идём себе на виду, а никому невдомёк, куда мы путь держим и что замышляем.       Царевич бровь приподнял даже: Арсель реально наивный такой, или притворяется? Вспомнил, как он беспомощно на земле сырой лежал, не дышал. Ну да ладно, ехать вместе спокойно и очень любопытно, что за тайный путь знает иноземец.       — А скажи мне, добрый молодец, есть ли у тебя какая думка, как нам Змея победить?       В мужском теле, отбивая задницу о жёсткое седло и сдерживая до кровавых мозолей в ладонях норовистого жеребца, бывший трёхголовый аспид о плане «себя победить» не помышлял. Он думал о том, что летать привык, вжух — и в небесах без пробок, вредного гнуса, кочек и ухабов. А тут… вроде и сила в руках-ногах, и ум ясный, а неуверенность всё же подтачивала. Не проколоться бы на пустяшной малости!       О царевиче так и вовсе очи закатывались.       В первую ночь Змей не спал, сидел над Павликом и глазами сверкал так, что волки, какие в этих краях были, ушли поглубже в лес дремучий. А Горыныч царевича рассматривал, обнюхивал и тосковал. Родись Павка девкой, уже сватов бы к Никодиму заслал, в мужском теле навек бы остался… А так… Загадка природы: юноша, стать богатырская, а кожа нежная, белая, волосы золотые шёлковые, губы мягкие, пахнет мёдом, молоком и яблоками наливными. Обхватил Змей буйну голову, закачался: совсем плохи дела. Так ведь и до греха недолго. Скалапендра точно про болезнь енту знает, у неё в журналах заморских много картинок, от которых Горыныч плевался особенно ядовитой слюной. Надо корешок какой-нибудь пожевать или настойки из пятен мухомора хлебнуть. А помочь с этим может только главный зельевар Дремучего леса.       — Давай к Яге заедем! — вдруг проговорил Арсель, царевич аж вздрогнул от неожиданности.       — Зачем к этой кликуше?       — Она может знать про погибель Змееву, живёт примерно столько же, прикрывается справкой о маразме, а ума-то палата, главное, суметь подкатить. Есть у тебя цацка какая? Перстенёк али подвеска?       — Нету. Что я — ёлка, цацки по себе развешивать? — надулся Павсикакий. — Имя дебильное есть, а побрякушек сроду не было — будем считать, что Яга моя должница. — Пришпорил царевич своего коня и помчал вперёд, Горыныч аж застонал за свою задницу — галопа ей не пережить.       Но делать нечего, рванул и его жеребец. Скакали часа два, пока Павлик пары не выпустил, и Змей не взмолился по нужде остановиться. Глядь-поглядь, тропка заветная, знакомая в лес манит. Коней на опушке оставили, не привязывая, чтобы животины отбились, если чего из лесу незваное выйдет.       А дальше пробирались Арсель и Павлик через такие буреломы, что и представить страшно. Помертвелые лапы-ветки норовили схватить путников и к себе притянуть, скрипели ругательства, шипели по-змеиному. Хотел было царевич их мечом рубить, так попутчик не дал. Объяснил строго, что старые деревья — не нежить, не враги, они так в топь гиблую не пускают, удержать пытаются. Подивился Павсикакий — откуда бы итальянцу такие тонкости про Дремучий лес знать? А тем временем дошли богатыри до бескрайнего болота, куда ни ступи — жижа чвокает, трясина пузыри зловонные выпускает, словно тухлой квашеной капусты переела. Тут новое удивление случилось: пошарил Арсель под большим червивым пнём и достал шерстяной клубочек, пошептал над ним, не иначе как по-латыни, и пульнул через топь. Покатился клубок вприпрыжку, а за ним гать образовалась — дорога через болото. Вступил царевич сапогом на доски, ходят ходуном, но не тонут, жижу зелёную не пропускают, лежат на гиблой трясине надёжно. По этой гати шли богатыри, может, час, а может, и четыре. Но когда в третий раз каркнул над ними ворон, исчезли и болото, и чудесная дорога — очутились попутчики на сухой полянке. Мухоморов — не ступить! Видимо-невидимо! Посреди полянки дикая яблоня раскинула ветки тяжёлые. Хотел царевич яблочко сорвать и отведать, а Арсель не дал. Почти из рук плод выбил, да так резко и с тревогой, что царевич каждому объяснению поверил. Дескать, кто этого плода съест, уснёт вечным сном, а проснётся, только когда его поцелуют семь гномов. Прискакали! Павсикакий аж икать стал. Но чувство странное душу согрело: оберегает его Арсель, смотрит по сторонам, вслушивается в каждый звук, идёт на шаг впереди, всю паутину себе на морду собирает. Плечами поводит, словно ему в теле неуютно, а смотрит подчас так пристально, как на великую драгоценность. Вскоре иноземный богатырь и вовсе странно себя начал вести. Закрутился на месте волчком, а когда остановился, плюнул трижды через левое плечо любопытной белке в глаз, и потянул царевича идти задом наперёд.       Так и корячились они, пока им по затылкам веткой не щёлкнуло. А когда прилетело, обернулись робята и увидели избушку на курьих ножках. Стоит, сердешная, лапы куриные в валенках, шалью обмотанная, а на завалинке рядом курит трубку странный мужик неопределённого возраста. Лицо вроде молодое, безбородое, а глаза как три мира стары, волосы то ли седые, то ли шибко обесцвеченные, тонкокостный, кожа аж прозрачная, все реки-вены видны. Увидел мужик путников, чуть трубку не выронил, привстал, припадая на правую ногу, и прищурился.       — Давне-е-енько тут русским духом не пахло… — затянул он как по писаному, но Змей прервал.       — А бабуля где, блаженный?       — Я за неё. Правнук ихний, Яго. Бабушка совсем здоровье в этой сырости посадила, улетела на целебные грязи. Избушка вон тоже артритом мучается, и у той стены, что вечно к лесу, радикулитные прострелы. Чем лечить — ума не приложу. Валенки ей с Лешим сваляли, шальку с Кикимором связали.       — Уринотерапию пробовали? — мрачно произнёс Горыныч. — Шучу. Картохи сырой потри и приложи компресс медовый, и фундамент хороший сделай, чтобы курьи ножки на сырой земле не стояли. Устали мы, как собаки дикие, внучок. Бабка-то когда вернётся? К завтрему?       — Не! Так скоро не собиралась, — Яго рассматривал парочку с головы до ног, и улыбка делалась всё лукавее. Царевич на Борджиа дивился. Вот кого спроси, как избушку от радикулита лечить, посмотрят же как на придурочного, а то и словом некрасивым обзовут. А Арселюшко советует — не скупится. Неравнодушный к чужому горю, выходит.       Горыныч терпеть такие ухмылки, как у Яго, ненавидел: вроде как с издёвкой.       — Слушай, правнук. А бабкино мастерство тебе ведомо? Раз ты за неё оставлен.       — Умеем немного! — тут же ответил Яго. — А за чем пожаловали?       — Давай-ка царевича в дом проводим, покормим да спать уложим, а потом и поговорим.       — А я спать не хочу! — возмутился Павсикакий. — Время детское! Нечестно так! Мы, между прочим, вместе на Змея Горыныча идём!       — О как! — язвительно хохотнул Яго и по-старчески закашлял, пародируя бабку. — На самого Змея? Ну дела-а-а!       — А что, дядька, думаешь не сдюжим? — подбоченился царевич и на попутчика глянул, чтоб поддержал.       — Да он вас на одну лапу положит, второй прихлопнет, даже мокрого места не останется! — продолжал Яго.       — Вот уж не заливай! — рассердился Арсель. — От двух богатырей остаётся два мокрых места!       Яго трубку за пояс спрятал и позвал путников в избушку. Там на удивление было чисто, сухо, прибрано, приятно пахло лесными травами. На столе жрал из крынки сметану толстый пушистый кот. Яго снял башмак и метнул в наглую скотину.       — Баюн, ты вконец оборзел?! Ты скоро на окно не запрыгнешь! Я тебя уже кормил сегодня, морда ты усатая! — заорал Яго, а огромный котяра облизал сметану с длинных усов и зыркнул зелёным оком.       — Сметаны жалко? Сам-то, поди, со своей поджелудочной такую жирную жрать не станешь. Так что, пропадать продукту? Или всё же скормить любимому котику?       — Котик уже напоминает поросёнка! — проворчал Яго. — Глаза разуй, вон гости у нас. Я бы им сейчас оладьев напёк.       — Какие оладьи мужикам, мон шерри?! — в ужасе мявкнул кот, откуда-то выцарапал скатёрку и положил на стол. — А ну, скатерть-самобранка, пожалуйста, напои и накорми нас, и оформи коту ухи из щучьей головы.       Тут же развернулась скатёрочка, а на ней яства, словно только что из печки иль с огорода. И ушица, и картошка отварная с маслом, и жареная курица, и вареники с капустой, и пироги с ливером, и салат из помидоров-огурцов… Путники аж скатерть слюной закапали. Сели пировать. Кот три тарелки ухи навернул поверх сметаны и ну сказки рассказывать про охоту да рыбалку, барон Мюнхгаузен отдыхал просто.       Яго, царевич и Змей с баек и меда хмельного ухохатывались. А через час и вовсе их разморило.       — Вам вместе стелить-то? — пьяно спросил Яго, Горыныч чуть не кончился и по лбу постучал.       — Сдурел совсем? По раздельности! — и царевича на лавку перенёс. Сам на полу на медвежьих шкурах разлёгся, а Яго с котом на печку полезли.       — Ну и долго ты, аспид крылатый, будешь добру молодцу мозги пудрить? — раздался с печи абсолютно трезвый бабкин голос.       — А ты, старая, сдурела совсем, пол менять? — парировал с полу Змей. — Я попутал сначала, а потом гляжу, хромаешь так знакомо…       — Не виноватая я. Зелье молодильное испытывала. Мышей не нашла, а кот наотрез отказался. Пришлось принести себя в жертву науке — как видишь, формула ещё не совершенна.       Горыныч спьяну аж размечтался на минуточку: дать стопочку такой микстуры Павлику опрокинуть. Да только Яго в него головкой чеснока запустил.       — Ишь что удумал, аспид! Никодим с Василисой тебе все четыре головы открутят за сына.       — Да понял я, понял, — Змей на бок повернулся, чтобы не храпеть.       — Так у него же три? — сонно мявкнул Баюн под Ягиным боком.       — А четвёртая голова та, которой все мужики вперёд мозга думают! — прошипел Яго. — Спи, давай, оглоед! Завтра будешь пятьдесят килограмм картошки на компресс избушке чистить — сметану отрабатывать!       Горыныч только хмыкнул: вон какие проблемы у людей. Он хоть об землю и шваркнулся, да мужиком остался, а тут «хрен победи что» получилось.       — Бабка… а у тебя там… всё по-старому али по-новому? — ржикнул Змей, понимая, что по-свински так с пожилой женщиной, но Яго, похоже, уже крепко спал.       Нечисть спит крепко и недолго, так что в пять утра Яго и Змей уже пили кофей на завалинке и плевались кусочками желудей.       — А я уж губу раскатал, что у Яги кофе бразильский появился.       — Откуда ж, аспид, ему бразильскому взяться? Из цикория и желудей мелю. Говорят, для сердца полезно, а эффект тот же. Взял бы и подкинул мне настоящего кофейку, раз такой богатый?       — Бабк, я тебе тут плантацию разведу, если от хвори поможешь…       — Чавой-то поник весь? Что за болезня?       Горыныч махом выпил чёрт-те что из чашки и начал говорить. Пока Яго слушал, симпатичное лицо несколько раз розовело, потом бледнело, а по лбу ровной бороздой пролегла морщинка.       — Так вот, дай мне тако снадобье, чтобы не думать больше о царевиче. Смотреть и не маяться. Ни ему жизнь не портить, ни себе.       — Зелье отворотное всегда быстро приготовить, Змеюшко, — Яго погладил костяную ногу. — И инструкция простая: выйдешь в чисто поле в ночь беззвёздную, выпьешь из склянки и назовёшь имя.       — И всё?! — подпрыгнул Горыныч.       — И вся премудрость. Только… сердечные дела — это те иш-шо институты. Тут иногда против всех законов природы и науки получается. Ты ж его любишь, аспид.       — Мозгой понимаю, бабка, что это неправильно, а сердце — в кровь! — Змей покосился на Кота, замочившего кухонные полотенчики в ушате и теперь делающего из опары булочки.       Почему Баюн не сбегает от Яги? Огромный котяра словил мысль, как позднюю ночную бабочку, оскалился в усмешке.       — Да куда уже она без меня… сумасшедший учёный со справкой неопределённого полу. А если ещё что учудит? Нет, тут постоянный пригляд нужен и природный баланс.       — А я, Баюн? Мне что делать?       — С людьми всегда непросто. Чаще все сказки, понятные сердцу, неправильные. Вот только не руби с плеча, пока не спросишь у царевича, а что он о тебе думает.       — Кот, это ж содомия!       — Жизня это. А завтра мож метеорит на землю упадёт, и всему конец, — Кот намастерил булочек, обсыпал мучкой сладкой, корицей, маком и унёс в избушку, в печь ставить.       В дремучем лесу, где вековые деревья верхушками в небо упирались и держали его, не было видно рассвета, не видело это место солнышка, но всё равно пара лучей сюда лазутчиками пробирались, скакали по земле солнечными зайцами, понежить пытались. Горыныч разогрелся, выпуская наружу тепло, подсушивая всё вокруг, гоня сырость из кустов. Избушка вылезла из валенок, довольно закудахтала, а Яга… Яго… засмеялся, как пацан.       Очи протирая лазоревые, царевич из окошка выглянул. Горыныч глянул жадно и позвал умываться. В кадке вода была теплой, пахла бочкой, но не цвела. Разделся Павсикакий по пояс и ну плескаться. Змей сверху на макушку золотистую поливал и зубы стискивал. Царевич из-за плеча поглядывал, обжигался о глаза и думал: мудрено как-то происходит. Вот мама-красавица пошла за батю точно не за короной царской, с Никодимом тепло и весело, забываешь, что он самодержец… А Борджиа там в Италии в каком титуле, интересно? Хорошо бы спросить…       Яго молча сходил за зельем в глиняной птице-свистульке и Горынычу отдал.       — Это и есть погибель Змеева? — ахнул царевич и потянулся. — Яд?!       — Хуже, — пробормотал Арсель и даденое на поясе спрятал.       Павсикакий заулыбался довольно — полдела сделано, теперь бы найти супостата.       — Благодарствуем, Яго Ягович. Передам я батюшке, царю, что пора вам в курортную зону перебираться и лицензию оформлять.       — Передай-передай! — Яго прищурился на разгорячённого, как печка, Змея. — Ох, и неведомо тебе, Павсик, что уже победил ты Горыныча без меча и ратной силушки. — Змей ему лишь кулаком погрозил.       Из избушки донеслись запахи булочек и настоящего кофе. Видимо, кот опять развернул самобранку, потчевать гостей, на которых по сказочным законам лимитов нет. Горыныч рванул поскорее от зазнобушки своего, а Яго прихватил Павлика за край расшитой рубахи.       — Помни, царевич, Змею ничего людское не чуждо. Ударится он крепко оземь — человеком станет,  разгневается докрасна — взмоет Горынычем в небеса.       Царевич пытливо на Яго посмотрел.       — То есть когда ирод в облике человеческом и убить его можно?       — Ну, в общем-то, да… — мужик сник почему-то,  — ты и меня сейчас можешь мечом покрошить.       — Тебя-то зачем?! Ты ж помог, обогрел, уму-разуму научил! — царевич взял Яго за костлявые плечи. — Ерунду хватит болтать!       — Вот и я… о том же, Павсикакий Никодимыч. Взвесь в мозгу всё увиденное, а не рукоять меча на гневной ладони. И ему… — Яго махнул косматой головой в сторону Арселя, скрывшегося в избушке, — не дай глупость утворить.       — Какую? — не хотелось царевичу беды для сердешного попутчика.       — Сам поймёшь. Коли судьбе угодно будет, или… даже при открытых глазах не увидишь. Так вот.       Царевич пожал плечами: загадки он с детства любил, но эта явно не на голодный желудок решалась.       За завтраком первой проглотили выпечку кота, но и про дары скатёрки не забыли. Баюн сидел гордый, как слон, топорщил гусарские усы и смотрел как шеф-повар заправский.  Яго с котом переглядывался до нервного тика, пока негласно порешили отпустить царевича и Змея на все четыре стороны, дальше испытывать судьбу.       Собрались богатыри скоренько, распрощались с радушными хозяевами. А как из избушки вышли, сморгнули три раза, глядь — стоят они у кромки Дремучего леса, на поляне пасутся их добрые кони, а на небе яркое солнце сияет. Кони, наскучавшись, как собаки к хозяевам бросились, только не облизали. Даже к Арселю жеребец сразу подошёл, мягкими губами в ладони ткнулся, словно извиняясь за прошлые конячьи финдибоберы. Змей простил, конечно, и со стоном в седло полез. Не при чём тут жеребец, коли задница со всем организмом летать привыкла. Вон как Павсикакий ладно на коня вскакивает, словно там у царевича из железа всё.       — Поторопимся, Арселюшка, в путь-дорогу! Что там Ирод поганый с мужиками творит, мы же не знаем?       — Крестиком вышивать заставляет, ноги брить и носки стирать, — пробурчал Горыныч, незаметно подушечку под задницу мастряча, которую из избушки прихватил.       Блин, опять забыл записку оставить!        Царевич за сердце взялся.       — Вот же аспид лютый пытать-то горазд! Это ж уму непостижимо! Веди нас скорее, друже, тайным путём!       «Зря я про носки сказал!» — ругал себя Горыныч, пока скакали, как  оглашенные, часа три.       Давно пересекли они границу Полстапятого царства, и начались земли дикие, нехоженные, неизведанные. Кощей, помнится, тут нефть пытался искать, да бросил дурацкую затею. Селились здесь племена немытые-небритые, кочевые, да чуда-юда всякие.       Удивлялся Павсикакий, откуда итальянец знал обычаи и язык тёмных племён, где можно чистую воду раздобыть, да как схорониться от вихрей-ураганов. Совсем потемнели черты красивого лица царевичевого попутчика, погрубели, словно каменную маску обтесали, глаза золотистые, аки гречишный мёд, янтарём застыли, да только тепла в них будто и не было. А внутри чернота червём подтачивала. Не по себе было царевичу, да он виду не показывал, знал, что не к бабке на калачи едут, любой трухнуть может.       В аккурат рядом с границей Змеевых земель пролегло поле мёртвое, усыпанное костями белыми, ветрами вылизанными. Кровь в жилах стыла от хриплого карканья воронья, что стаями сидели на опалённых, голых деревьях и ждали новой поживы.       — Вот так и живём! — пробурчал Горыныч через губу, благо царевич не услышал.       Да и как было с лёту объяснить, что достались Змею эти места боевой славы от деда. Вот тот творил, что хотел без зазрения совести. Батюшка Змеев уже ратными делами и пакостями не интересовался, всё больше путешествовал. А сыну спихнул в удел жуткие владения и сестру-самодуру. Поле это Горыныч давно хотел распахать и удобрить. Деревьями и цветами засадить, да всё времени не хватало.       — Ну, Арселюшка, что делать будем? Где и что расследовать? — голос царевича внезапно раздался очень близко, по коже заструился — рухнуло сердце Змея прямо в мешочек с яйцами.       — Артамон я, а не Арсель! Аки пудель какой! — прорычал Горыныч.       — Сочувствую, друг мой ратный, и понимаю. Сам мучаюсь от родительской фантазии, — Павлик взял и обнял одной рукой.       И сломилась воля Змея со звоном. Словно меч булатный развалился на куски. А из тех кусков осколочком острым мысль в мозг впилася: «Ты что ж творишь, Горыныч, ты куда хлопца притащил — неужто Скалапендре вёл? Не ври — умыкнул для себя, ах ты чудище, вор-похититель, ничем не лучше своего деда, разбойник!»       Видит царевич, недоброе творится с сотоварищем, вовсе лицо потерял от страха, сбледнул весь и почти не дышит — небось вспомнил, горемыка, как оно, в Змеевых лапах быть, а после с неба падать. А матушка Василиса сказывала, что любой ужас смехом победить можно. Вот сейчас самый случай проверить её науку.       — А слыхал, Арселюшко, что Горыныч-то вовсе ходит как утка, только о четырёх лапах? И никто его походку никогда не видел — эка туша с боку на бок переваливается и тремя шеями качает: кря-я-я-кря-кря-як.       — Слыхал не раз, — скрипучим песочным скрежетом отозвался итальянец, только пока смех его не разбирал.       «Эко свело его, уж и зубов не разжимает… Беда. А ворота Чёрного замка в скале виднеются. Надо поднажать!»       — А слыхал, Артамоша, а мож и сам углядел, пока под брюхом у него болтался в небе-то, сказывают достоинства мужеского у Змея и нет вовсе, гладкое брюхо, как у свистульки твоей, токо чешуйчатое.       — Не видел, царевич-свет, не до того было, члены разглядывать… — кажись, зубы раскрошил, свят-свят, неровен час язык откусит!       — Тогда, может, правду люди сказывают, что Горыныч оттого невест ворует, что такого полюбить не родилась ещё душа на свет белый?       — Ар-р-р-р! — таки посыпалось, но не песок, а листья с деревьев да камни с утесов от рёва Артамонова, отчаянного и дикого.       Чернильным облаком взмыло в небо испуганное вороньё и солнце на какое-то время заслонило. Глянул Павсикакий на попутчика и дара речи лишился: растёт он вверх и вширь, облик теряя человеческий, струится огонь под тёмной кожей, обрастает тело гиганскими пластинами брони-чешуи, не одна голова уже, три высятся на длинных шеях, три пары глаз со змеиными зрачками не мигая смотрят. Нахлынуло на Павсикакия такое море ощущений — не расхлебать, аж в голове помутилось. Выхватил царевич меч.       — Ах ты, аспид поганый, сгубить меня решил, заманил к себе в логово, обманом в душу пролез! Ну так знай, встану я у тя поперёк глоток — подавишься всеми тремя!       У Змея тоска и досада набатом в ушах стучат, горечью в пастях разливаются. От оборота и так кровь в жилах кипит, вены разрывает, а поверху — словно коркой ледяной стынет от отчаяния. Заревел Змей в сердцах, так что вздрогнул царевич, словно кнутом его поперёк огрели, а больно кажной клеточке стало.       На шум откуда ни возьмись десять мужиков выскочили, тянут под уздцы тяжеловесных меринов, а те прут телегу с бочками. А в бочках грязь, ил, гнилые ветки да каменья. Уставились они на Горыныча в недоумении, давно таким его не видели.       — Ты чаво воздух сотрясаешь, господарь сердешный? Что приключилось-то? Чистим мы реку, чистим, как ты и велел, собирались токма долго. Царевич-надёжа Павсикакий, чего ж ты на него с мечом-то?!       Павсикакий ушам не поверил: мужики гада крылатого, трёхголового, сердешным называют и по доброй воле порядок у него в землях наводят?! А как же… поле, черепами усеянное?! Как же мужики, на поруганье пограбленные?.. Стоп, а вот же они — мужики… Да не бывать такому! Не путать, не морочить более Горынычу россейский люд! Поскакал царевич на Змея, мечом замахнулся, а тот вдруг взял и склонил под булат все три головы…       Мужики с криками и палками отбивать Горыныча бросились.       Вспомнил Павлик, как ехали они вместе по свету белу и как ночи тёмные коротали, как грелся у тепла Горынычева, как у Яго гостили, как красиво Змей с ним говорил и что объяснял. Сколько раз мог аспид его, царевича, сгубить, а не тронул. Да и сейчас боль такая передалась, что не в сказке сказать. Дикая, ослепляющая, на грани безумия. Дрогнула богатырская рука, скользнул меч по могучей шее, лишь зарубку сделал. А чувство такое случилось, словно в себя царевич сталь булатную загнал и провернул…       Сузились змеиные зрачки, опустели золотые глаза, омертвились. Схватил Горыныч царевича поперёк тулова вместе с добрым конём и взмыл в небеса ярким залпом.