Неправильная сказка

      Царевичу дух перехватило на выходе из лёгких, но удержал душу — не вылетела. Ветер свистел в ушах и колол глаза, но зажмуриваться Павлик не стал. Он смотрел не мигая, какая красота под конем простиралась: мужики, неводами тянущие ил со дна Гниль-реки; орды дикарей, снующие по бескрайним степям; да и сами степи с горами и реками, как картинки из детской книжки. Всё кропотливо приводилось в порядок. От высоты уши болью заложило, и Павлику стало страшно: коня бы не потерять. А вдруг Змей казнь такую выбрал, возьмёт сейчас и бросит вниз. Крик, перехваченный спазмом, подкатил к горлу, и пришлось сцепить зубы. Царевич взметнул взгляд вверх и увидел два могучих крыла, рассекающих небо на свет и тьму. И лапы Горыныча с когтями-ятаганами держали бережно, не раня, но надёжно. Павсикакий крик сдержал, а вот конь закатывался ржанием, как плачем. Царевич и гладил его, и звал ласково, да только все слова ветер к Синим горам уносил. А сведённые судорогой пальцы не слушались, только спутанную гриву дёргали.       Вот уж Полстапятое царство под конём показалось. Павлик в сомнениях терзался, что Змей задумал. Швырнуть его прямо на царский двор? Убить на глазах родителей, или неподъёмный выкуп потребовать? И такой гнев его опять обуял, что закричал царевич во всю глотку да на всю атмосферу. Вздрогнул Горыныч, среднюю голову поворотил и в глаза Павсикакию заглянул. Внимательно так. И страх с гневом ушли куда-то, даже стыдно стало. Царский дворец, как кукольный, внизу стоял, точно украшение на торте. И такое царевичу всё родное и устроенное показалось, спокойное и цветущее. Люди только бегали, к налёту готовились. Пошёл Змей на снижение, один вираж заложил, второй, третий, присмотрел ряд стогов помассивнее и туда Павлика с конякой со сверхмалой высоты и сбросил. Не успел царевич головы поднять — унёсся Горыныч в небеса, как стрела, только дымный след остался.       Подскочил тут добрый люд, царевича и коня на руках во дворец отнесли. Там Никодим и Василиса сына обняли, слезу на радостях пустили. Уж и не ждали дитя назад из Скалапендровых лап! А тут Змей сподобился… Стали царь с царицей Павсикакия расспрашивать — молчит отрада глаз родительских, думу думает. Решили отступить, дать время от переживаний отойти. А у Павлика горло от крика совсем осипло, отпился он горячим чаем, проведал вороного коня, а потом к отцу с матерью за обеденный стол пришёл. Поклонился царевич родителям в пояс и поведал о том, что с ним приключилось. Царь с царицей только переглядывались: и знали же — Горыныч не враг никакой, а сердце за непосвящённую детинушку кровью обливалось.       — А мужики на чужой стороне по доброй воле находятся без надсмотрщиков и цепей, помогают земли бесплодные обживать! — развёл руками Павсикакий. — Змея по-доброму величают и слушают. Ничего я, родители, не понимаю… Зачем Артамон меня с собой утащил? Чего хотел? Почему задуманное до конца не довёл?       Не успел царь Никодим ответить-объяснить, как потемнело небо ясное, затянуло его едким дымом, налетел второй Змей, только меньшего размера и с одной башкой. Посшибал пару башенок, вскрыл черепицу, да поворотники не включил. Смекнула царица, что только баба так парковаться может. А Змеиная сестра меж тем уже вниз камнем падала. На шум и свист выскочил воевода Афоня, он как раз в баню собирался, так в шайке и выскочил с веником на босу ногу. Увидел богатырь сию картину маслом, гаджеты отшвырнул и в натуральном виде бросился к телеге с сеном. Вытолкал её посередь площади, а дурная Драконица в аккурат рядом рухнула, вперив золотые глаза в огромного голого мужика. Как ещё не окосела в одно место смотреть. Ударилась Скалапендра оземь и превратилась в девку красоты неописуемой, только роста дылдистого. Лежит, не дышит. И Афоня не дышит, смотрит жадно на прелести такие и, похоже, к себе примеривает, потянет ли.       — Бери-бери, воеводушка! — скандирует царь с балкона, подпрыгивает. — Приводи в чувства и предложение делай. Дай бог, у энтой гадюки красивой амнезия случится! Ведь неслабо драболызнулась! А я тебе зарплату в два раза подниму!       Царевич в отца вцепился и велел всё ему без утайки поведать, пока Афонька Скале искусственное дыхание делал. Бросил Павсикакий воеводе флягу заветную. А Змеева сестра и без живой водицы продышалась, да как засосёт Афоню по самые помидоры. Народ, что вокруг собрался поглазеть, потупился и по делам разошёлся. Дело понятное, дело молодое. Царь прикрикнул на воеводу, чтобы разврат прилюдно не чинили и счастьем не хвастались, а волок Афонька Скалу в свою опочивальню.         И это Змеева сестра ещё рта не успела раскрыть…       Горыныч, тем часом, прилетел в свои владения, разнёс к едреням небольшую гору по камешкам. Всё думал кручину из груди выпустит, да только она шипами в живое вонзилась, кровит и не слабеет. Вот и солнце село. Настала ночь беззвёздная, как Яго и пророчил. Вынул Змей птичку-свистульку с зельем отворотным и залил содержимое в первую попавшуюся пасть. Вскинул морды в тёмные небеса и взревел дурным голосом:       — Павсикакий, свет очей мой, забываю тебя… отпускаю из сердца!       А вкус у зелья горше хины, злее васаби, острее кайенского жгучего перца — закашлялся, подавился Змей Горыныч, бросился искать, чем горло залить. Добрался до Гниль-реки, а выбор-то не велик был, опустил сразу три головы в воду и начал хлебать пополам с лягушками и илом. Хорошо, что мужики уже большую часть расчистили. Они-то потом Горынычу и рассказали, как подняли по тревоге хозяюшку Скалапендру, а у той-то ум короток. Обозлилась и рванула за братом в Полстапятое царство, разборки чинить.       Не было печали Змею — надо лететь за дурной сестрой вслед, чтобы чаво не натворила. Великое счастье, что у Скалки одна голова — ей с одной башкой выше крыши чудить-то, а было бы три, смылся бы Горыныч из отчего дома ещё в юности… и горя сейчас не знал бы.       Да и не велика беда вроде: от напасти своей неправильной Змей должен вот-вот излечиться, а с царем Никодимом Горыныч так и так собрался дружественные отношения налаживать — вот и проявит чудеса этикета, представит сестру чин по чину, и за прошлое поблагодарит без записки.       Только поторапливаться надо — Скалапендра о планах брата не ведала, могла и погорячиться.       Пока летел Змей, думал о царевиче. Сначала потихоньку думал, тайники памяти зондировал, пока не осознал, что Яго, видать, склянки перепутал… Тянуло не забыть навсегда Павсикакия, а (не на высоте птичьего полёте будет сделано) облегчиться. Помянул Горыныч неудачный научный опыт с костяной ногой «добрым» словом и сразу как-то легче стало — не на душе, живот отпустило малость. Решил Змей, как сеструху у Никодима заберёт, надо будет попутешествовать немного, мир посмотреть, себя показать. Как раз отец с матушкой должны были вернуться из кругосветки. Вот, значится, присмотрят за владениями и воспитанием дочки своей непутёвой займутся. А Горыныч новыми впечатлениями и беспорядочными половыми связями с прекрасным полом из сердца царевича вытеснит. Летит Змей и сам себе усмехается, да картинкам, что внутренний взор услаждают. Только не идут на ум ни парижанки, у Эйфелевой башни прохаживающиеся, ни красавицы гаитянские в гирляндах цветов, а вот он, золотко синеглазое, стоит у избушки на курьих ножках, кудрями мокрыми трясет, руками себя по шее и плечам оглаживает… Как есть Аполлон Полстапятого царства! Статный, ладный, сильный и вовсе не изнеженный папенькин сынок, хотя по статусу вполне мог ногти маникюрить и кудри вить, как иные царевичи.       В раздумиях таких Змей чуть нужное царство не пролетел, хорошо в него знакомая боярынька с балкона надкусанным яблоком запульнула да пухлой рученькой поманила. Только глядя на пышности эти, у Горыныча ничего, акромя аппетиту, не взыграло. Пролетел мимо давешней знакомицы филигранно, подбирая хвост и лапы, чтобы она его багром припасенным не зацепила.       Странно, криков и пожарного колокола не слышно, чёрный дым не клубится над столицей, эта вон улыбается и яблоки ест.       Осмотрев с высоты дворец, Змей увидел, как мужики восстанавливают черепицу и башенки. Значит, Скалапендра всё же долетела и даже приземлилась. Выходит, её тоже на конюшню отволокли, главное, чтобы не испугали дурёху! Учёный Змей сел хоть и аккуратно, но шумно, чешуёй по камням лязгнул, крылья сложил, лапы отшоркал — чистый аэроплан вертикальной посадки.       А его уже встречают, машут руками, улыбаются, даже кони в конюшне ржут приветливо. Почти все, один сквозь губу материт.       Царь с царицей на балкон вышли. Глянул Горыныч на Василису, яйца сами бесконтрольно поджались. Как ни крути, а вёл он царевича обманом к сестре Скале, морда бессовестная. Никодим тоже суровость на светлый лик нагнал, ждёт внятных объяснений. Павсикакия не видно, да и слава тебе, Боже!       — Ну, рассказывай, ирод, почто сына умыкнуть хотел? По болотам его таскал? Доверие моё царское потерял!       Змей прямо смотрел, голов не опускал, стыдно, конечно, было, но на то он и отрицательный персонаж в сказках, чтоб выволочки терпеть. Врать будущему компаньону по прожектам не хотелось, и очень интересовала сеструхина судьба.       — Не серчай, царь Никодим, сам брякнись с такой высоты, как я, день рождения жены забудешь. А это косяк пострашнее, чем моё умопомрачение. Совесть же у меня, отбитого, медленно, но проснулась — вину я исправил. Царевича вернул на родину вместе с конем богатырским. И сейчас стою перед взором твоим орлиным и надеюсь на понимание.       Царь аж подавился: справно баял Горыныч — не придерёшься, и с сыновними показаниями не расходится.       — А почто сестрица на царство набросилась? Недвижимость царскою порушила?       — Так мы с ней свидеться не успели, и про налаженную дипломатическую обстановку я ей не рассказал. Мужики с перепугу Скалапендре поведали, как царевич меня мечом порубить хотел, вот сестру и подорвало. Говори уже, во что мне «влетает» её налёт.       — Сами справимся! — гордо подбоченился Никодим. — А вот с обманом твоим…       — Да объясняю же, не обман это был, а временная контузия! Ушиб всего Горыныча! Я из-за ваших огурцов, между прочим, мог инвалидом остаться! — как мог сопротивлялся обвинениям Змей.       — Павсикакий тоже! Ты его в стог, душегуб такой, сбросил? Сбросил! А если бы наследник руки-ноги поломал? — взвилась царица, гневно хмуря брови. — Членовредитель!       Перед напором материнским слаб был Горыныч, он дома всегда маме помогал — мусор выносил и посуду мыл. И тут… уши сами собой опустились, как у кота виноватого, даром, что дракон.       — Нет у меня сил пререкаться с тобой, царица. Я сюда без злого умысла прибыл, а за сестрой заблудившейся. Жива ли она, здорова? Забрать могу под домашний арест? Мужиков, кто назад хочет, обязуюсь вернуть! Остальные по контракту работают, они у вас дюже мастеровые!       Переглянулись Никодим с Василисой, у Змея холодок по спинному гребню пробежал и в районе крестца угнездился. Скалапендра, конечно, гюрза редкостная, но родная кровь всё-таки. Опять же своя мама голову Змею снесёт за недогляд!       А Никодим уже улыбается.       — Поздравляю тебя, Горыныч. Замуж Скала выходит за моего воеводу Афоньку. Така красивая пара образовалась. Сестра твоя тоже хорошо об землю приложилась.       — Как так?! И в девицу?!       — В неё, родимую! — царь веселился, как будто Павсикакий жениться собрался.       — И… что… красивая девица? — растерянно спросил Горыныч, переминаясь с лапы на лапу.       — Очень красивая. Правда, здоровая, как гренадёр, но дак и Афонюшка наш крупненький.       — Крупненький — тут не главное, — печально пробубнил Горыныч. — Нервы должны быть из стали. Со Змеюшкой же ругаться нельзя, как это у вас принято. Она ж чуть что — голову откусит.       — У нас принято жене мужа уважать и ублажать, а мужу жену ублажать и уважать, наряжать и снабжать, хвалить и любить, ценить и хранить… я правильно говорю, дорогая?       Василиса царственной головой кивнула.       — Ох, геморрой ваш Афоня приобрёл, не скажу какой. Но ежели там любовь с первого взгляда…       — Даже не сумлевайся, Горыныч, така любовь, что ни в сказке сказать…       — Не говори мне про сказки! — отмахнулся Змей. — Устал я от этих зелий отворотных, поветрий иностранных, опытов антинаучных, клубочков драных и гнилых болот. Не верю я в сказки! Баста!       — А в любовь веришь? — на балкон вышел Павсикакий.       Горыныч поднял все три головы, посмотрел, вдохнул запах царевича, в лазоревых глазах утонул. Как можно не верить? Это как если бы тело вдруг стало отрицать наличие руки, а лёгкие отказались бы вдохнуть. И сладкий яд, и горький мёд без особого рецепта. Потрогать любовь нельзя и увидеть не всегда получается. Живёт она в запахах, звуках, глазах, ритме сердца, крыльями невидимыми наделяет и тут же забирает покой. Если любовь превращается в наваждение али болезнь, грош ей цена. И дело не в том, веришь ты в неё или нет, а готов ли ты бескорыстно принять любовь. Не войдёшь ты в лицензированную купеческую лавку к самому честному торгашу, не попросишь, придирчиво обшаривая глазами: «А завесьте мне четверть пуда любви посвежее. Не, не эту, вон ту помздристее, полегче, попроще. Или нет! Дайте, как у всех! С нижней полки, за которой тянуться не надо. Ничего, что запылилась немного. Отряхнем, подрастянем, примерим на себя. К лицу ли… не скажет ли кто-то супротив… Кстати, а можно поменять, ежели чего? Ежели не притрётся? Ежели в синих любимых глазах ответного огонька не загорится? Эй, купец, а может, дело не в цветочке аленьком, а в глубине сердца. Может, любовь не развесной товар и не штучный. Ты с ней родился и способен её разделить. На двоих. С единственным. Безусловно…»       Сплыла с Горыныча зверская личина, осыпались доспехи золотой чешуи, словно волной смыло. Вошёл в зеркало любимых глаз Змей трёхголовый, а вышел обратно человек, голову потерявший. Вот только жара и боли, как при прошлом обороте, царский сын не почувствовал, лишь иголочками по самым верным точкам обкололи до дрожи, и всё. Руки Змей протянул вверх.       — А ты веришь? Прыгай, Павсикакий-царевич, расправляй крылья. Не мне ж одному летать!       Павлик на отца с матерью глянул — хмурятся, но молчат. Прикусил царевич губу: ответственность наследника за поступки никто не отменял. Тут с кандачка не выйдет, когда за тобой люди да ответственность. Вот как любовь в эти рамки всунуть?       И как же кстати села на царский двор разбитая ступа — весь драматизм момента порушила. Вылез из ступы прихрамывающий Яго и Кот с самобранкой под мышкой. Никодим Еремеич было обрадовался такой подмоге, чуть сам вниз не спрыгнул, да осёкся при виде мужика.       — А бабуля где?       — Старую песню не заводи, царь-батюшка! Мне вот этот опездол нужен. Горя, ну ты Змей! Забыл пословицу? Не пей из лужи, либо козлёночком станешь, либо заболеешь дизентерией.       — Из какой лужи?! — взвился Горыныч, но рук воздетых не опустил, лишь взглядом полоснул гневно, да Яго не дрогнул.       — Срам прикрой, хвастун! У меня нервы уже ни к чёрту, ни к Лешему! Уйду я от вас! Чем твоя Гниль-река не лужа? Там же вся таблица Менделеева сломана, ионами перепуталась! Тако зелье загубил! Триста тридцать три компонента! Научный труд! Между прочим, сертифицированный продукт! — психовал Яго, а царь, царевич и царица только ресницами хлопали.       — Васенька, душенька, а с кем наш Горыныч препирается? Мужчина, вы кто? Ступу у бабки угнал… Подозрительно, — то вскрикивал, то шептал на ухо жене Никодим Еремеич.       — Слышу всё! Не до тебя, надёжа-царь! — отмахнулся Яго. — Брось портки Змею лучша, а то простынет.       — Как это так?! Не до царя?! — затопал ногами Никодим, а Павсикакий вдруг посуровел и руку отцу на плечо положил, успокаивая.       — Говори, Яго, речь твоя про яд, что ты Артамону дал? Зелье, чтобы Горыныча извести со свету белого? — минута, и царевич слетел с крылечка по ступенечкам и рядом с говорившими встал.       — Да про него! Капля на вес золота…       — И зачем ты его выпил?! — Павсикакий вперил взгляд, полный смешанных чувств, в потемневшее лицо Горыныча. — Зачем смерти искал, хороняка?!       — Да какого ж ляда непонятно! Зачем мне жизнь эта без тебя?! — выкрикнул Змей, и стало совсем тихо.       Оторопели все от признания, словно легло на всех заклятие и обездвижило.       Только Яго с Котом выдохнули: ну наконец-то! Переглянулись — для такого и триста тридцати трёх редких компонентов не жалко.       А Горыныч руку Павлика взял и сжал несильно.       — Хочешь ты, или нет… а я без тебя… ни денечка не мыслю.       Глянул царевич в глаза золотистые, не выдержал жару в них, дрогнули ресницы и упёрлись в шрам на шее Змея, что рубцом багровым от меча богатырского красовался. Зашлось молодое сердце, глаза увлажнились, как представил, что не стоял бы сейчас Артамон живым, дожми царевич удар-то.       — Чего ж не хочу? — шепнул добрый молодец, холодея. — Я не знал, что так бывает. Что сердцу не прикажешь.       — Теперь-то и я знаю, — Горыныч подошёл близко совсем, согрел, руками огромными обнял.       И не было дела, что Никодим табуретку схватил, а Василиса заголосила охрану звать, будто невдомёк царице, что дружина всем составом с воеводой и Скалой на шашлыки укатила!       Павсикакий тоже обнял, заскользил ладонями по сильному каменному телу, все шрамчики и мускулы ощупывая. Горыныч зарычал тихонько, ткнулся губами в ухо царевичу.       — Паспорт с собой, свет мой?       — А зачем?       — Слетаем имена поменяем для начала. Артамон и Павсикакий звучит слишком устрашающе. Ты — Велимиром будешь или Гордеславом. А я…       — Да бог с ними… именами… — царевич на тёмный усмехающийся рот посмотрел, и губы Горыныча своими накрыл, будто век по ним тосковал.       Яго Кота еле в ступу запихал. Никодим в обморок упал Василисе на руки с криком: «Да что ж это делается, люди добрые!»       Неправильная сказка вышла, мне о том не судить, а рассказывать, вам слушать и диву даваться. А может, и удивляться тут нечему?       Царя тогда Яго настоечкой странной отпоил, чтобы спокойствие и здравомыслие вернуть.       Вернулась в столицу и дружина со Змеевой сестрой. Накрыли скатерть-самобранку во всё Полстапятое царство — помолвку воеводы гулять. Да только царевич с Горынычем незаметно с пира улизнули — Павлик полетать запросился.       Полёт, знамо дело, стогом сена закончился — дело-то молодое, неизученное. И компонентов у любви точно поболее, чем в отворотном зелье — всю жизнь формулу выводить придется.       Зато, как прилетят родители Скалапендры и Артамона, будет опять работа у Яго.       Так что сказке явно не конец, а кто слушал, на свадьбу приходите.