Seven

***

      Утро было серым, низким небом. Воздух влажным, казалось, дождь, копившийся последние дни, вот-вот сорвётся с небес водопадом. Из приоткрытого окна доносился лёгкий, но настойчивый вой ветра.       Чонгук сидел на краю кровати. Он проснулся давно. Был уже одет в свою одежду — ту самую, в которой приехал. Рюкзак стоял у двери, готовый к уходу. Вещи отца Лиама аккуратно сложены в шкафу. Кровать заправлена с армейской точностью. Купюры денег — оплата за кров и еду — лежали на тумбочке рядом с пустым кувшином.       Но встать он не мог. Какая-то сила приковывала его к месту. В груди ныло тупой, знакомой болью, поселившейся там со вчерашнего вечера. Снизу давно доносились звуки: пение Сары на кухне, звон посуды. Потом, недавно, лёгкие шаги по лестнице. Они остановились у его двери. Ручка дёрнулась один раз, осторожно. Но Чонгук запер её ещё ночью, на засов. Постояв несколько долгих секунд, Лиам ушёл вниз.       Чонгук закрыл глаза. Каждая клетка его тела кричала о невозможности сделать этот шаг за порог комнаты. Но знание, что иного выхода нет, было сильнее. Прошло время — минуты или часы, он не знал. Наконец, с усилием, будто поднимая неподъёмный груз, он встал. Плечи его были ссутулены под незримой тяжестью. Чонгук взял рюкзак, почувствовав знакомый, утяжеляющий душу вес, и вышел.       Он медленно спустился по лестнице, каждый шаг отдавался гулко в тишине его мыслей. Звуки жизни доносились теперь явственнее — голос Сары, смех Лиама. Чонгук прошёл через гостиную, подошёл к парадной двери, поставил рюкзак на пол у вешалки. Развернулся.       Арчи, почуяв движение, подбежал первым, тычась мордой в его ногу. А следом — Лиам. Он влетел в гостиную из кухни, лицо его озаряла светлая, беззаботная улыбка субботнего утра. Казалось, ничто не могло омрачить предвкушение прогулки в лес, обещанной вчера. Но улыбка замерла, едва зародившись. Его взгляд скользнул по одежде Чонгука, зацепился за рюкзак у двери. И застыл. Глаза медленно поднялись на лицо Чонгука.       Понимание пришло не сразу. Оно медленно сползло по его чертам, как ледяная вода. Яркость во взгляде погасла, сменившись пустотой и шоком. Плечи, только что поднятые в радостном порыве, безвольно опустились. Весь его вид сжался, съёжился от внезапного удара.       Сердце Чонгука дёрнулось резкой, физической болью. Он сглотнул ком в горле, сделал шаг вперёд, рука инстинктивно потянулась.       — Лиам, — начал он, пытаясь сохранить голос ровно.       В этот момент из кухни вышла Сара, вытирая руки о полотенце. Её взгляд тоже скользнул по Чонгуку, по его одежде, по рюкзаку. Она поняла сразу, вежливо улыбнулась.       — Уже уезжаешь? — спросила Сара, лёгким голосом.       Чонгук опустил почти протянутую к Лиаму руку. Взгляд его перевёлся с потерянного лица парня на женщину.       — Да, — ответил он, пытаясь вложить в голос шутливую нотку, которая прозвучала фальшиво. — Если снова пойдёт дождь, могу задержаться тут ещё на неделю. — Его глаза снова метнулись к парню, ища хоть какую-то реакцию, хоть маленькую искру.       Лиам стоял как потерянный. Будто не до конца понимая, но чувствуя всем нутром предательство из-за вчерашнего обещания. Его большие глаза, казалось, ещё больше расширились, не отрываясь от Чонгука, впитывая каждый жест, каждую фальшивую интонацию.       — Да, это вполне возможно, — улыбнулась Сара, — Но позавтракай для начала, — предложила она, указывая на кухню.       Чонгук покачал головой, его улыбка стала жёсткой маской.       — Спасибо вам за всё, — сказал он, глядя прямо на Сару, — Мне правда пора.       Она вздохнула, но кивнула с пониманием.       — Ну, тогда хорошей тебе дороги, — пожелала она искренне. — И больше нигде не застревать, — добавила с лёгким смешком, пытаясь разрядить атмосферу.       Чонгук улыбнулся в ответ. Но улыбка была пустой, опустошающей душу. Его взгляд снова нашёл Лиама. Сердце сжалось в тисках такой боли, что дыхание перехватило. Он сделал шаг к нему, рука снова потянулась — для объятия на прощание.       Но Лиам резко отступил назад. Не агрессивно. Не зло. Просто… отстранился. Как от чужого. Как от того, кто причинил невыносимую боль.       Сара нахмурилась, непонимающе посмотрев на сына.       — Лиам, что с тобой? — тихо спросила она. — Попрощайся с Чонгуком.       Тот лишь покачал головой. Его глаза, всё ещё прикованные к Чонгуку, были полны немой обиды и разочарования. Он не кричал, не плакал. Просто промолвил тихо, но так, что слова прозвучали как приговор:       — Не хочу.       — Лиам, — одёрнула Сара, смущённая и растерянная таким поведением сына, который ещё вчера не отходил от гостя ни на шаг.       Чонгук опередил её. Он не стал настаивать. Не стал усугублять. Он лишь выпрямился, глядя в эти полные боли и упрёка глаза.       — Тогда, — произнёс, вкладывая в слова всю невозможную нежность и сожаление, которые только мог, — желаю тебе самого наилучшего. Чтобы у тебя было всё, чего ты достоин, Лиам.       Сказав это, он наклонился, подхватил свой рюкзак. Он почесал Арчи за ухом, потом машинально провёл рукой по своим волосам. Повернулся к двери, открыл, шагнул в серое, ветреное утро.       Чонгук сделал всего пару шагов по мокрой от росы траве к своей машине, когда сзади из распахнутой двери дома прозвучал сдавленный, разрывающийся крик:       — Чонгук!       Он резко обернулся. Лиам уже сбегал по ступенькам крыльца босиком, в одной тонкой футболке и пижамных штанах. Его лицо было сплошным мокрым от слёз пятном, искажённым болью.       Чонгук едва успел развернуться навстречу, как Лиам с разбегу врезался в него, обвивая руками шею, вцепляясь так сильно, что он едва устоял. Тот встал на цыпочки, всем телом прижимаясь, лицо уткнулось в шею. Чонгук сразу же почувствовал горячую влагу слёз и прерывистый, болезненный всхлип прямо у себя на коже.       — Умоляю, не оставляй меня, — слова сорвались шёпотом, горьким, захлёбывающимся от рыданий.       Они вонзились в Чонгука острее ножа. Горький ком встал у него в горле, пелена слёз заволокла глаза. Его руки обхватили дрожащее тело Лиама, прижимая к себе.       Он поднял голову, инстинктивно глядя в сторону дома. В дверном проёме стояла Сара. Она вцепилась руками в косяк, лицо её было маской абсолютного шока и чего-то ещё. Взгляд её скользнул с обнявшихся фигур сына и мужчины на босые ноги Лиама, стоящие на холодной земле. Что-то в ней дрогнуло. Механически, беззвучно… она сделала шаг назад вглубь прихожей и растворилась в полумраке дома, как будто стирая саму себя из этого неподъёмного для неё момента. Дверь осталась открытой.       Чонгук сжал Лиама в объятиях ещё крепче, почти болезненно, зарываясь лицом в его пахнущие сном волосы у виска. Рюкзак с глухим стуком упал в траву у их ног. Глухие, отчаянные всхлипы парня, бились о грудь Чонгука. Пальцы впились в ткань его серого жилета, цепляясь за него, как тонущий за последнюю нить жизни.       — Прошу… не оставляй… — снова прошептал он, и каждое слово было каплей расплавленного свинца на сердце Чонгука.       Он сглотнул, пытаясь протолкнуть сухой ком в горле. Смахнул предательскую влагу с век, пытаясь унять дикую боль, коловшую сердце острыми иглами. Надо было остановить это.       — Лиам, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Послушай меня.       Лиам только сильнее вжался в него, яростно мотая головой, отрицая саму возможность слышать то, что он боялся услышать.       — Лиам, — Чонгук повторил жёстче, пытаясь отстранить его. — Смотри на меня.       Он взял парня за плечи и с усилием оторвал от себя, держа его на расстоянии вытянутых рук.       — Смотри, — приказал он уже почти безжалостно.       Лиам поднял на него взгляд. Глаза его были красными, опухшими, ресницы слиплись. Но в них, сквозь водопад новой влаги, которая уже катилась по щекам, горела та же боль, то же немое обвинение в предательстве, что и в доме.       — Это пройдёт, — сказал Чонгук, глядя прямо в эти бездонные, страдающие глаза. Он старался говорить ровно, убедительно. — Тебе так кажется сейчас… Но это пройдёт. И очень скоро ты всё забудешь.       Лиам снова замотал головой, отчаянно, с новой силой. Слёзы брызнули из его глаз.       — Я не хочу ничего забывать, — сказал он, голос сорвался на рыдании. Потом, всхлипнув, добавил тише, с убийственной ясностью: — Я не хочу забывать тебя.       Чонгук сжал губы, чувствуя, как подкатывает тошнота от безысходности. Он поднял глаза к серому небу, на мгновение закрыл их, пытаясь собрать остатки сил, остатки разума. Потом посмотрел на Лиама снова, намереваясь произнести последнее, решающее «нет».       Но Лиам опередил его. Он резко вдохнул, всхлипнул, и слова вырвались из него, как последний аргумент, последняя попытка удержать:       — Я… не сказал тебе своё желание, — выдохнул он, смотря на Чонгука с такой мольбой и надеждой, что у того перехватило дыхание. — Я не загадал своё желание.       Чонгук готов был взвыть от этого отчаянного, детского довода. Он бросил быстрый, почти панический взгляд на дверь дома, потом обеими руками с невыносимой нежностью, взял мокрое от слёз лицо Лиама в свои ладони. Кожа под пальцами была горячей, щёки — влажными.       — Какое бы оно ни было, — его голос сорвался, — сейчас… я ничего не смогу для тебя сделать. Понимаешь? Ничего.       Он видел, как Лиам бессильно мотает головой в его руках, но слёзы не прекращались. Они просто текли из глаз парня тихими, непрерывными ручейками, как дождь по стеклу.       — Ты же обещал… — прошептал Лиам, голос беззвучный, разбитый, — что мы пойдём гулять… сегодня…       Эти слова, это напоминание о вчерашней лжи, стали последней каплей. Чонгук резко выпрямился, отпустив его лицо. Внутри всё оборвалось, будто кто-то перерезал невидимые нити, державшие его сердце. Он резко отвернулся, сделал несколько шагов к машине, опираясь ладонью на холодный металл крыши. Опустил голову, провёл рукой по лицу, потом зачесал волосы назад жёстким движением. Сглотнул новую горькую волну, подкатившую к горлу. И вдруг развернулся.       Он стремительно подошёл обратно к Лиаму, снова взял его лицо в ладони, заставив поднять взгляд. Склонился так, чтобы их глаза были на одном уровне. Глубина отчаяния в глазах парня заставила его сжаться внутри.       — Давай так, — сказал Чонгук, вкладывая в слова всю оставшуюся нежность и надежды. — Ты скажешь мне своё желание… когда мы встретимся снова. Обещаю. Когда-нибудь. Ладно?       Эти слова подействовали как щелчок выключателя. Лиам не заплакал громче. Он просто… погас. Слёзы не прекратились, но они текли теперь беззвучно, без всхлипов, будто из пустоты. Он будто что-то понял. Окончательно. Его плечи обвисли. Он опустил голову, зажмурив глаза, словно пытаясь спрятаться от реальности. Капли скатились по носу, падая на его босые, уже замерзшие ноги. Коротко, почти незаметно, он кивнул. Не глядя на Чонгука. Согласие с приговором.       Теперь всё было сказано. Решено. Оставалось только развернуться, сесть в машину и уехать. Навсегда. Но Чонгук не шевелился. Его ноги будто проросли корнями в сырую землю.       Одним порывистым движением он притянул парня к себе, обхватив одной рукой за шею, а другой вцепившись в его мягкие, растрёпанные волосы. Губы опустились на макушку. Он глубоко, с дрожью вдохнул — впитывая этот запах, этот миг, этого человека — в последний раз. Потом поцеловал в голову — быстро, сжато, как печать. И оттолкнулся.       Не глядя больше на Лиама, не позволяя себе ни секунды слабости, он нагнулся, схватил свой рюкзак с земли. Рывком открыл дверь водителя, швырнул рюкзак на пассажирское сиденье и сел за руль. Ключ повернулся в замке, двигатель заурчал с первого раза, слишком громко в этой давящей тишине. Он включил передачу, резко дал газу. Машина рванула с места, выбрасывая комья грязи из-под колёс.       Только когда дом исчез, Чонгук позволил себе обернуться. Но увидел лишь пустую дорогу. И тогда из его глаз, которые он так яростно сжимал, наконец хлынули слёзы. Горькие, жгучие, долго сдерживаемые. Они текли по щекам, капали на руль, и он уже не пытался их остановить. Рёв мотора сливался с тихим, сдавленным рыданием, уносимым ветром в серое никуда. Он ехал, не видя дороги, плача, увозя с собой только боль и образ босоногого Лиама.       Если бы Чонгук оглянулся в последний раз, прежде чем скрыться, то увидел бы, как Лиам плюхается на землю, словно тряпичная кукла.       Услышал бы его сдавленный стон — звук, похожий на крик раненого зверя. Увидел бы, как тело Лиама содрогнулось и полились слёзы. Не как минуту назад, а настоящие, горькие, захлёбывающиеся рыдания.       Те, которые льются, когда рушится мир.       Пять часов дороги.       Машина пожирала километры серого асфальта, сливавшегося на горизонте с низким, свинцовым небом. Дождь так и не хлынул, но висел в воздухе плотной, влажной пеленой.       Чонгук сидел за рулём, поза была каменная. Плечи напряжены, руки в мёртвой хватке на руле. Взгляд впился в полосу, убегающую под колеса. Он не включал музыку. Тишину нарушал только гул двигателя, свист ветра в щели и ритмичный стук дворников. Эта монотонность была благодатью. Она заглушала вой в душе.       Первые полчаса он ехал на чистом адреналине и онемении. Видел только тень в зеркале заднего вида — босоногую фигурку на фоне дома. Потом пришла боль. Острая, рвущая изнутри. Она заставила его сжать челюсти до хруста. Горло сдавил знакомый ком.p       Остановился через два часа на заправке. Купил бутылку ледяной воды и самый крепкий кофе в автомате. Стоял у машины, опираясь на дверь, глотал обжигающую жидкость, не чувствуя вкуса. На экране появилась сеть. Он посмотрел билеты до Кореи. Ближайший рейс был на вечер. Через приложение вбил адрес, откуда нужно будет забрать его арендованную машину.       Холодный воздух бил в лицо. Чонгук смотрел на проносящиеся мимо фуры, на людей, спешащих по своим делам. Они казались призраками из другого мира. Его мир остался там — на пороге дома с тёмной крышей, с босыми ногами. Он швырнул пустую бутылку в урну, сел в машину, хлопнул дверью с такой силой, что стекла задрожали. Рывок с места. Дальше.       Третий час. Онемение сменилось глухой, всепоглощающей усталостью. Не физической — душевной. Пустота. Будто кто-то выскреб всё нутро ложкой. Он переставлял передачи, тормозил, разгонялся — механически. Мысли путались, цеплялись за обрывки: тёплый свет камина, треск поленьев, сосредоточенный взгляд над шахматной доской, яркая улыбка победы… Его рука, отстраняющая объятие. Голос: «Не хочу».       Гул двигателя превращался в навязчивый звон в ушах.       Четвёртый час. Дождь наконец полил по-настоящему. Сперва редкие капли, хлопающие по крыше, потом сплошная стена воды. Он остановился у заправки, чтобы переждать.       Пятый час. Дождь стих так же внезапно, как и начался. Небо посветлело, но осталось хмурым. Впереди показались первые здания большого города, знакомые развязки. Аэропорт. Приближение финиша. Пустота вернулась. Он ощущал её в каждой клетке. Груз принятого решения, груз содеянной боли, груз утраты. Чонгук включил поворотник, слился с потоком машин, направляющихся к терминалам. Знаки, разметка, эстакады — всё было знакомо и чуждо одновременно.       Он припарковался на стоянке. Заглушил двигатель. Тишина, наступившая после пятичасового гула, оглушила. Он сидел, не двигаясь, глядя на панель приборов, где горел индикатор низкого уровня топлива. Пять часов пути. Пять часов бегства. А ощущение было, будто он всё ещё стоит на том самом клочке мокрой травы перед домом, а Лиам всё ещё прижимается к нему, и горячие слёзы всё ещё жгут его шею.       Чонгук сжал веки, потом резко открыл глаза, потянулся за рюкзаком. Время выходить. Время исчезать окончательно. Он открыл дверь, и влажный, пропитанный керосином воздух аэропорта ворвался в салон, смешавшись с запахом машины и его собственной безысходностью.       Шум аэропорта обрушился на Чонгука, как стена — гул голосов, объявления рейсов, скрежет тележек. Он стоял посреди этого хаоса, рюкзак висел на плече, будто набитый камнями. Взгляд скользил по спешащим людям, не видя их. Перед глазами всё ещё стоял Лиам и его слова: «Я не сказал тебе своё желание».       Он зажмурился, пытаясь прогнать навязчивый образ. Но он был ярче, реальнее, чем всё вокруг. Чонгук машинально пошёл вперёд — куда глаза глядят, уворачиваясь от людей на автопилоте. Голова гудела от усталости и невыплаканных слёз.       И вдруг — удар. Точный, ледяной, парализующий. Он замер на месте, будто споткнувшись о невидимый порог. Мысль пронзила мозг. У них же ни у кого нет номеров телефонов друг друга».       От этой простой, убийственной истины ему стало физически плохо. Воздух перехватило. В ушах зазвенело. Чонгук забыл спросить. В суматохе отъезда, в горечи прощания, в желании просто исчезнуть — он не подумал о самом элементарном. А Лиам… Тот не напомнил. Почему?       И тут, перед ним встал последний взгляд Лиама. Тот самый, когда он опустил голову после слов про «встретимся снова». Взгляд не просто печальный. Взгляд понимающий. Прозревающий ложь. Полный немого, горького неверия. «Ты врёшь», — вот что кричали эти глаза.       Лиам не верил, что Чонгук позвонит или же ответит ему когда-нибудь на звонок. Он просто принял разрыв окончательно.       Рука вцепилась в лямку рюкзака. Этот пробел, эта дыра в самом конце — они казались теперь символом всей их невозможной истории. Окончательным приговором.       Адреналин хлынул в кровь. Чонгук огляделся дико, сердце колотилось как бешеное. Он заметил стойку с надписью «Mail Services» у дальней стены. Не думая, рванул туда. Подбежал к свободному терминалу, где сидела скучающая сотрудница.       — Дайте мне белый лист бумаги и конверт с ускоренной доставкой, с уведомлением о вручении, пожалуйста, — его голос звучал хрипло.       Девушка молча протянула чистый лист и конверт. Чонгук схватил ручку, прикреплённую цепочкой, нацарапал на листе цифры — свой номер телефона. А ниже вывел одно предложение и своё имя рядом.       Он судорожно сунул листок в конверт. Запечатал его, прижав ладонью так сильно, что бумага смялась. Потом развернул конверт и написал нужные данные адресата.       Чонгук отдал конверт сотруднице вместе с деньгами.       Девушка кивнула, пробивая услуги в компьютере.       — Вам номер отслеживания, сэр?       — Да.       Чонгук взял у неё из рук чек с длинным номером и штрих-кодом. Он сунул его в карман джинсов, не глядя. Глаза были прикованы к конверту, который девушка уже клала в лоток для срочной почты.       «Дойди. Просто дойди до него».       Он развернулся, не дожидаясь слов сотрудницы. Рюкзак тянул плечо вниз. Чонгук пошёл прочь к стойкам регистрации своего рейса. Шаг был тяжёлым, но уже не таким потерянным.       Он сделал всё, что смог.       Последнюю, отчаянную попытку протянуть ниточку через пропасть, которую сам же и вырыл. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что Лиам, получив конверт, поверит хоть на секунду, что его желание — не пустой звук.       Чонгук встал в очередь, глядя в окно на серые крылья самолётов. В кармане жгло бумажкой с номером отслеживания. Последняя связь с тем миром.       А на листке бумаги, которая должна быть доставлена в течение нескольких дней, было написано:              «Я буду ждать твоего звонка. Чонгук».