Seven

***

      Тепло разливалось по спине. Чьи-то руки крепко обвивали его живот, прижимаясь к спине. Ровное, глубокое, влажное дыхание касалось затылка, нос зарылся в волосы. Чонгук открыл глаза, ещё не совсем понимая, где он. Полумрак комнаты, знакомые очертания шкафа, окно с серым цветом занавески.       Он автоматически отдёрнул край одеяла. Взгляд упал на руки, сцепленные на его животе. Чужие, знакомые до боли. Длинные пальцы, чуть шершавые костяшки.       — Доброе утро, — прошептали у самого уха, и горячие, мягкие губы коснулись кожи.       Чонгук обернулся. Лиам лежал рядом, щека смята подушкой, красивые глаза смотрели прямо на него. Улыбка тронула его губы.       — Почему ты не в школе? — голос Чонгука был хриплым ото сна. Он сел, опираясь на локоть.       Лиам потянулся, рука скользнула по простыне, коснувшись бедра Чонгука.       — Я уже вернулся.       Он тоже сел, поджав под себя ноги.       — Который час? — Чонгук провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки тяжёлого, неестественно долгого сна. Голова была слегка мутной.       — Уже двенадцать, — во взгляде парня читалось какое-то ожидание.       Двенадцать. Он проспал полдня. Чонгук резко зачесал волосы назад, встал. Холодный пол под босыми ногами заставил вздрогнуть. Он подошёл к тумбочке, где лежала пачка шоколадных батончиков с орехами. Разорвал один, откусил большую часть. Сладкий привкус карамели и орехов разлился по рту. Протянул Лиаму. Тот кивнул. Чонгук бросил батончик в его протянутые руки.       Затем налил стакан воды и запил две капсулы лекарств. Их нужно было принять ещё утром. Ощущение лёгкой тошноты, знакомый спутник этих таблеток, подкатило к горлу.       Чувствовал на себе взгляд. Лиам сидел на кровати, медленно разворачивая свой батончик, но не ел. Просто смотрел. Следил за движениями его горла, за тем, как он поставил стакан.       Чонгук вздохнул, усталость всё ещё давила на плечи. Он пошёл обратно и снова лёг на кровать на спину, уставившись в потолок. Простыня была прохладной .Закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.       Потом ощутил движение рядом. Кровать прогнулась. Лиам лёг, пристроившись совсем близко. Сначала просто плечом к плечу. Потом рука легла на грудь Чонгука, ладонь распласталась чуть левее сердца. Голова нашла место на его плече. Дыхание снова коснулось шеи.       Чонгук не шевелился. Дышал ровно, стараясь не выдать просыпающуюся бурю. Но Лиам не унимался. Пальцы его начали медленно водить по коже Чонгука сквозь тонкую ткань майки — нежно, исследующе. От грудины к ключице, обратно. Потом ладонь спустилась ниже, к животу, пальцы скользнули под край майки, коснувшись горячей кожи. Чонгук втянул живот, мышцы напряглись непроизвольно. Но он не оттолкнул.       — Не надо, — прошептал он, голос звучал глухо, без силы. Слабая попытка сопротивления.       Лиам будто не услышал. Или проигнорировал. Его губы коснулись кожи на шее Чонгука — лёгкое, едва ощутимое прикосновение. Потом ещё одно, чуть ниже. Рука под майкой двигалась настойчивее, ладонь скользила по напряжённым мышцам живота к бедру, потом обратно вверх, к рёбрам. Каждое прикосновение оставляло за собой след огня.       Чонгук зажмурился сильнее. Тело откликалось на эту настойчивую ласку с предательской готовностью. Усталость и сонливость ослабили барьеры. Желание зашевелилось где-то внизу живота. Он чувствовал тепло парня всем боком, дыхание на своей коже, его упорство.       Рука Лиама остановилась на груди, ладонь прижалась прямо над сердцем, чувствуя учащённый предательский стук. Лиам приподнялся на локте, его лицо оказалось прямо над лицом Чонгука.       — Открой глаза, — тихо попросил он. Голос был низким, хрипловатым от тишины и чего-то ещё.       Чонгук не открыл. Но и не отвернулся. Его рука, лежавшая на простыне рядом с бедром, сжалась в кулак, потом медленно разжалась. Капитуляция. Молчаливая.       Лиам коснулся губ Чонгука. Нежно, вопросительно. Потом, не встретив отпора, увереннее, глубже. Чонгук ответил. Едва заметным движением, потом — сдавленным стоном и полной отдачей. Его рука вплелась в волосы парня, притягивая ближе, стирая последние сантиметры и последние сомнения. Утро, батончик, лекарства, Лиам — всё это растворилось в жарком влажном пространстве их поцелуя.       Пальцы Лиама всё так же двигались под тонкой тканью майки, но теперь их путь стал целенаправленным, настойчивым. Они скользили вверх по рёбрам, к соску, нащупав маленькую, твёрдую точку сквозь ткань.       Чонгук дёрнулся всем телом, как от удара током. Непреднамеренный, резкий звук сорвался с губ, нечто среднее между стоном и всхлипом. Рука, вцепившаяся в волосы Лиама, инстинктивно потянула его ещё ближе, вглубь поцелуя, в то время как всё существо Чонгука кричало протест. Контраст был мучительным, невыносимо сладким. Разум метался в панике, но тело, обманутое усталостью и этой внезапной, оглушительной лавиной ощущений, отзывалось с такой готовностью, что стыд обжигал сильнее любого прикосновения.       Лиам не дал ему опомниться. Его губы оторвались ото рта Чонгука и опустились на линию челюсти, затем на шею. Ладонь с груди скользнула вниз по животу, к краю пижамных штанов. Пальцы зацепились за резинку, начали утягивать её вниз, обнажая лобок, линию бёдер…       Чонгук схватил Лиама за запястье. Сильно. Его пальцы впились в кожу.       — Стой, — выдохнул он, голос сорванный, хриплый, едва ли не молящий.       Он пытался найти слова, но они застревали в горле, раздавленные тяжестью собственного возбуждения, которое пульсировало под рукой этого парня, предательски очевидное даже сквозь ткань.       Лиам замер. Его пальцы под резинкой остановились, но он не убрал их. Смотрел на Чонгука, на перекошенное борьбой лицо, на глаза, в которых страх и желание вели смертельный бой. Губы парня растянулись в медленной, понимающей улыбке.       — Почему нельзя? — прошептал он так тихо, что это было скорее ощущением тёплого дыхания на губах, чем звуком. Рука поднялась, большой палец коснулся губ Чонгука, — ты же хочешь, — это было не вопросом. Констатацией факта, который они оба чувствовали кожей, слышали в прерывистом дыхании Чонгука.       Его палец под резинкой штанов снова сдвинулся. Всего на миллиметр. Но этого хватило. Чонгук почувствовал, как невыносимое тепло ладони коснулось обнажённой кожи бедра, скользнуло выше… Его собственная хватка на запястье Лиама ослабла. Пальцы дрогнули, разжались. Он не оттолкнул. Он просто… отпустил.       Лиам глубже погрузил пальцы под ткань, губы вновь нашли его губы, но теперь поцелуй был уверенным, неумолимым, всепоглощающим. Рука парня двинулась дальше, обхватывая, поглаживая, пробуждая к жизни каждую нервную клетку на своём пути. Чонгук низко застонал.       Именно тогда, Лиам, одним плавным, сильным движением бёдер перекатился и сел на Чонгука сверху, упёршись коленями в матрас по бокам от его бедер. Глаза в полумраке казались бездонными озёрами, где пламенел свет из окна и нечто неуёмное, дикое. Он замер на мгновение, эта картина — Чонгук под ним, с взъерошенными волосами, раздувающимися ноздрями, губами, влажными от их поцелуя, — казалось, завораживала его. Потом губы снова нашли Чонгука, властно, требовательно, лишающие воздуха.       Они начали снимать одежду. Пальцы Лиама скользнули под ткань майки Чонгука и стянули её. А он, будто действуя автономно, потянулся к футболке парня. Он нашёл её низ, зацепил пальцами, потянул вверх. Ткань скользила по телу, открывая плоский живот, рёбра, и Чонгук швырнул её на пол.       Дальше было хаотично и стремительно. Джинсы Лиама, расстёгнутые, легко соскользнули с бёдер, когда он приподнялся. Пижамные штаны Чонгука уже ослабленной движениями, сползли вниз по ногам при помощи нетерпеливых рук Лиама.       И вот они. Совершенно нагие. Кожа к коже на простынях, всё ещё хранящих тепло их тел. Ощущение было оглушающим. Полная уязвимость и абсолютная близость. Вес Лиама сверху, тепло, впитывающееся в кожу Чонгука, его запах — смесь сна, пота и чего-то чистого, молодого. Каждое движение мышц под ним, каждый изгиб спины под ладонями Чонгука, каждое соприкосновение бёдер — всё это воспринималось с невероятной остротой. Лиам опустился всем телом, прижимаясь к нему, и Чонгук ощутил его возбуждение, прижатое к своему животу. Свой собственный ответный отклик был столь же явным, стыдным и неудержимым.       Осознание этой наготы, этого полного отсутствия преград, в сочетании с абсолютной тишиной и пустотой дома, манило с невероятной силой. Они были одни. Запертые в этом маленьком мире — кровати, залитой серым светом. Никто не войдёт. Никто не увидит. Никто не осудит.       Это знание высвобождало что-то первобытное, снимая последние остатки сдержанности. Манила возможность потеряться в этой близости, в этом пожирающем друг друга поцелуе, в этих прикосновениях, становившихся всё более смелыми, исследующими, требовательными. Манила свобода быть сумасшедшими, дикими, принадлежащими только этому моменту и только друг другу на этой тёплой, ставшей святилищем, кровати.       Мир сузился до точек соприкосновения их тел, до прерывистого дыхания, смешивающегося в воздухе, до нарастающего гула крови в висках, зовущего к полному, безумному падению.       Лиам начал двигаться. Медленно, намеренно покачивая бёдрами, создавая невыносимое трение между их обнажёнными животами, а его возбуждение скользило по такому же твёрдому, горячему члену Чонгука. Каждое движение было провокацией, выверенной до миллиметра, посылающей волны огня в низ его живота.       Чонгук лежал, запрокинув голову в подушку, челюсти сжаты до хруста. Зубы были стиснуты, чтобы не выпустить стон, который рвался наружу. Его руки вцепились в бока Лиама, пальцы впились в гладкую кожу, пытаясь хоть как-то зафиксировать его, остановить это сладкое, сводящее с ума мучение. Он не был железным. Каждое движение, каждый сдавленный вздох Лиама, каждый изгиб под ладонями — всё это разъедало его волю, превращая сопротивление в тлеющие угли, готовые вспыхнуть.       Лиам чувствовал это. Чувствовал дрожь в руках, держащих его, чувствовал, как напрягаются мышцы под ним, как учащается стук сердца, прижатого к груди. Он наклонился, губы коснулись губ Чонгука, горячее дыхание обожгло кожу.       — Расслабься… — прошептал он, как часть пытки. Его бёдра двинулись снова, сильнее, намереннее.       Этот шёпот, этот последний, откровенно вызывающий толчок стали последней каплей. Контроль, сдерживание — всё рухнуло в одно мгновение. С рычащим, глухим звуком, вырвавшимся из груди, Чонгук перевернул их. Сила, накопленная в напряжённых мышцах, сработала молниеносно. Лиам ахнул от неожиданности, его спина мягко шлёпнулась о матрас, а Чонгук уже нависал над ним, опираясь на руки по бокам от головы. Тень Чонгука накрыла парня, в глазах горел почти дикий огонь.       Он не стал ждать, не стал говорить. Его губы впились в губы Лиама с такой силой, что тот вздрогнул. Этот поцелуй был голодным, безжалостным. Язык требовал входа и получил его. Лиам ответил с такой же страстью, его руки взметнулись, вцепились в плечи Чонгука, потом в волосы, притягивая вниз, к себе.       Чонгук одной рукой схватил Лиама за бедро, резко потянув на себя, раздвигая ноги. Лиам понял мгновенно. Его ноги взметнулись вверх, обвивая талию Чонгука сзади, пятки упёрлись ему в поясницу. Этот жест, этот захват, прижал их нижние части тела ещё плотнее друг к другу. Теперь уже не просто скольжение, а настоящее, ненасытное движение.       В унисон, в каком-то безумном ритме. Бедро к бедру, живот к животу, возбуждённые члены, зажатые между их телами, испытывали жаркое, неистовое давление. Трение было влажным от пота, невыносимо интенсивным. Каждое движение бёдер Чонгука вниз, каждый встречный толчок Лиама вверх — всё это посылало электрические разряды удовольствия по нервам, выбивая прерывистые стоны, смешивая дыхание в один горячий, влажный клубок над их сплетёнными губами.       Но Чонгуку было мало. Этого трения, этой близости, этого взаимного сжигания — ему было недостаточно. В его движениях появилась новая, хищная целеустремлённость. Он оторвался от поцелуя, дыхание было тяжёлым. Одним сильным движением перевернул Лиама на живот. Тот уткнулся лицом в подушку, его спина, как гибкая дуга, напряглась в ожидании.       Он лёг сверху, всем весом прижимая Лиама к матрасу. Руки упёрлись в простыню по бокам от его плеч, мышцы напряглись, как тросы. Бёдра втиснулись между ног парня, прижимаясь к ягодицам возбуждённой, неумолимой твёрдостью. Грудь Чонгука легла на его спину, чувствуя под собой каждый вдох, каждый изгиб позвоночника. Он опустил голову, губы коснулись влажной от пота кожи между лопаток, потом шеи, заставляя Лиама вздрогнуть и глубже вжаться в матрас. Тишину комнаты теперь рвали только сбивчивые дыхания и скрип кровати под их неистовым движением.       Чонгук опустил голову ниже, губы скользили по линии позвонков Лиама — от затылка вниз, к основанию шеи. Каждый поцелуй был медленным, исследующим, обжигающе нежным на фоне грубого трения их тел. Лиам лежал под ним, лицом в подушку, но тело говорило громче слов. Мелкая, непрекращающаяся дрожь пробегала по его спине, бёдрам. Дыхание было частым, поверхностным, почти захлебывающимся — он задыхался не от нехватки воздуха, а от накала ощущений.       Чонгук почувствовал эту дрожь, эту едва уловимую вибрацию страха или невероятного напряжения, сквозь всю плоскость своего тела, прижатого к нему. Он замедлил движение бёдер, на мгновение почти замер. Его губы остановились у самого уха Лиама, скрытого растрёпанными волосами.       — Не бойся, — прошептал он хриплым от возбуждения голосом, но намеренно сглаженным. — Я ничего не сделаю.       Ответом был сдавленный стон. Он прогнулся ещё сильнее, ягодицы прижались к животу Чонгука с отчаянной силой. Слова словно пронеслись мимо него, не затронув сознания, утонув в море ощущений. Его тело требовало не обещаний осторожности, а продолжения.       Член Чонгука упирался в промежность Лиама, в напряжённую складку между ягодицами. Он не пытался войти. Даже само это влажное и интенсивное трение от пота и предсмазки, приносило невыносимое, нарастающее удовольствие. Чонгук возобновил движение бёдер — медленные толчки, создающие сильное давление именно в той точке. Он чувствовал, как под ним всё тело парня напряглось до предела, как его пальцы впились в простыню, срывая ткань.       Одной рукой Чонгук придерживал себя у основания, контролируя угол и силу давления. Другая рука скользнула вниз, под живот Лиама. Пальцы нашли член — такой же твёрдый, пульсирующий, влажный от возбуждения. Чонгук обхватил его, не гладя, не ускоряя, а просто направил вверх, к тому месту, где их тела встречались с максимальным трением. Теперь, когда он толкался бёдрами вперёд, основание члена и рука, создавали двойное давление — спереди и снизу.       Стоны Лиама стали громче, выше, отчаяннее. Они разносились по комнате, ударяясь о стены и возвращаясь эхом, которое билось в виски Чонгука, сводя с ума. Каждый звук, каждый прерывистый вдох Лиама подстёгивали, заставляли двигаться сильнее, глубже. Лиам выгибался дугой, ягодицы настойчиво вжимались в Чонгука, подстраиваясь под каждый толчок, ища ещё большего трения, большего давления. Его тело превратилось в одну сплошную дугу напряжения и отдачи.       Чонгук видел, как спина Лиама покрывается румянцем, как мышцы под кожей играют при каждом движении. Он чувствовал безумный ритм его сердца, бьющегося где-то под собственной грудью, прижатой к спине. И собственное тело кричало о близости предела. Напряжение копилось внизу живота. Оно растекалось по ногам, сжимало горло.       Движение стало хаотичным, почти судорожным. Контроль испарялся. Чонгук прижался лбом к лопатке Лиама, дыхание превратилось в резкие, хриплые выдохи. Рука на члене сжалась сильнее, двигаясь в такт его собственным толчкам.       — Чонгук… — имя сорвалось с губ Лиама, но превратилось в нечленораздельный вопль. Его тело вздрогнуло, выгнулось так сильно, что на мгновение оторвалось от матраса. Тёплая, липкая волна выплеснулась на пальцы Чонгука, на простыню под ними. Стон Лиама замер в воздухе, обрывистый, полный немыслимого облегчения и исступления.       Вид этого, ощущение пульсации в руке, звук — всё это стало переломным моментом для Чонгука. Что-то внутри него разорвалось. Глухой, животный рык вырвался из груди. Он впился зубами в мышцу между шеей и плечом Лиама, просто сжимая. Его бёдра дёрнулись вперёд несколько раз в последнем, бесконтрольном порыве. Волна жара, острейшего, ослепляющего наслаждения накрыла с головой. Он кончил судорожно, ощущая, как тепло разливается по своему животу, по ягодицам Лиама.       Чонгук рухнул всем весом на спину Лиама, не в силах удержаться. Дыхание вырывалось прерывисто, тело дрожало мелкой дрожью после спазма. Под ним Лиам лежал неподвижно, только его бока быстро вздымались. Тишина комнаты, прерванная лишь их тяжёлым дыханием, снова сгустилась, но теперь она была насыщенной от запаха пота, кожи и секса, от гулкой пустоты после падения с такой высоты. Они лежали, слипшиеся, насквозь мокрые, опустошённые и невероятно живые в этом внезапно наступившем, звенящем покое. Мир медленно возвращался в свои границы, оставляя их на тёплой, испачканной простыне, в тишине дома, где не было никого, кроме них двоих.       Сладостная тяжесть всё ещё держала Чонгука, но жажда была невыносимая. Он с трудом оторвался от тепла тела парня под ним, и встал. Ноги были ватными, земля под босыми ступнями казалась ненадёжной. Чонгук подошёл к столу, где стоял кувшин с водой. Звук льющейся в стакан воды в тишине комнаты прозвучал оглушительно громко.       Вернувшись к кровати, он протянул стакан Лиаму. Тот приподнялся на локте — волосы слипшиеся на лбу, глаза немного стеклянные от пережитого. Он схватился за стакан обеими руками, дрожащими, и начал пить жадно, задыхаясь, делая большие, судорожные глотки. Вода проливалась по его подбородку, капала на грудь.       — Спасибо, — выдохнул Лиам хрипло, когда опустошил стакан почти до дна.       Чонгук молча забрал стакан, не глядя на него, налил и себе. Выпил залпом, ощущая, как холодная влага растекается по пересохшему горлу, гасит внутренний пожар. Затем, без сил, почти упал обратно на кровать на спину. Глаза закрыл. Тишина снова накрыла их, нарушаемая только постепенно успокаивающимся, но всё ещё неровным дыханием Лиама и его собственным, глубоким и усталым.       Они лежали так, не касаясь друг друга, разделённые небольшим пространством. Прошло несколько минут. Или часов? Время потеряло смысл. Чонгук почти дрейфовал в полусне, когда голос Лиама разрезал тишину:       — Почему ты не занимаешься со мной сексом?       Вопрос прозвучал как удар. Чонгук почувствовал, как все мышцы внутри напряглись, как будто готовясь к чему-то неотвратимому. Потом медленно открыл глаза.       Лиам лежал на боку, лицом к нему. Его взгляд был острым, пронизывающим. В нём не было стыда или нежности, только чистая, обжигающая прямота и что-то ещё… Обида?       — Что ты сказал? — выдавил Чонгук из себя.       — То, что было, — Лиам не отвёл взгляда, его губы сжались, — это не то. Ты только трёшься, но не входишь. Почему?       Чонгук отодвинулся на дюйм, создавая дистанцию. Усталость давила на веки.       — Я никогда не планировал заниматься с тобой сексом, Лиам.       Слова сработали как спичка в пороховом погребе. Лиам взорвался.       — Не планировал? — его голос сорвался на высокой ноте. — А что ты планировал тогда?       Чонгук закрыл глаза на мгновение, потом открыл, глядя куда-то мимо Лиама. Голос его прозвучал плоско, вымотано.       — Я вообще ничего не планировал. Даже задерживаться в этом место хоть на один день.       Лиам впился в него взглядом:       — Ты сожалеешь? — он искал хоть искру сожаления о том, что произошло между ними.       Чонгук выдохнул, долгим, усталым выдохом.       — Лиам, дело не в сожалении. А в том, что за сексом… это не ко мне, — он сделал паузу, словно набираясь решимости, и добавил тише, но отчётливо: — Для этого у тебя есть Роуз.       Лиам неверяще уставился на него. В его глазах мелькнуло что-то дикое, оскорблённое. Он резко толкнул Чонгука в грудь, не сильно, но с явной силой отчаяния.       — Ты думаешь, я буду спать с ней ради удовольствия, давая ей ложную надежду? — в его голосе звенели горечь и ярость.       Чонгук ответил мгновенно:       — Так я тоже не хочу спать с тобой ради удовольствия.       Лиам замер. Буквально окаменел. В его широко открытых глазах пробежала волна непонимания, а затем — жгучее неверие. Чонгук тут же понял свою ошибку. Он хотел сказать: «Я не хочу использовать тебя, портить твою жизнь ради своей прихоти». Но Лиам услышал: «Ты для меня — лишь способ разрядки, не больше».       Не говоря ни слова, Лиам резко спрыгнул с кровати. Чонгук среагировал быстрее мысли. Он вскочил, догнал его за два шага, схватил за локоть и с силой развернул к себе.       — Лиам… — отчаянно выдохнул, видя пелену слёз, застилавшую глаза парня.       Но Лиам перебил его, голос был низким, сдавленным от боли:       — Ты не хочешь, — это прозвучало как утверждение, приговор.       Чонгук покачал головой. Его пальцы непроизвольно сжали локоть Лиама крепче.       — Это не так, — признание вырвалось само, вопреки всем барьерам. — Дело не в этом.       Тот неверяще окинул его лицо испытующим взглядом, ища ложь или оправдание.       — Ещё скажи, что дело в тебе.       Чонгук откинул голову назад, закрыл глаза. Глубокий, дрожащий вдох наполнил грудь. Он снова посмотрел на ждущий, напряжённый взгляд Лиама.       — Я болен, — произнёс он чётко.       Лиам фыркнул, мгновенная саркастическая усмешка тронула его губы:       — И причём тут твоя болезнь? Она что, передаётся половым путём?       Чонгук не ответил. Он лишь выпрямился во весь рост, лицо стало каменным, серьёзным. В глазах Лиама, внимательно изучавших его реакцию, будто промелькнуло первое смутное понимание. Весь его вид изменился — тело напряглось, взгляд стал острым, вдумчивым. Он не отрывал глаз от Чонгука, словно пытался прочитать ответ между строк.       Чонгук понял, что полуправды недостаточно. Он решил помочь, назвать вещи своими именами.       — У меня ВИЧ, Лиам, — он выдохнул эти слова, словно сбрасывая камень. Не увидев немедленного отторжения или ужаса на лице напротив, машинально добавил: — Это…       Лиам грубо перебил его:       — Я знаю, что такое ВИЧ. Мы проходили это в школьной программе, — его голос звучал ровно. Ни страха, ни отвращения. Только вызов.       Чонгук остолбенел. Ему не нашлось, что ответить на такую реакцию. Молча отпустил локоть Лиама и выпрямился ещё больше. Он честно надеялся, что это — диагноз, реальность вируса — наконец оттолкнёт парня, отрезвит его.       Но Лиам не отступил. Он лишь бросил короткий, многозначительный взгляд на тумбочку, где лежали таблетки, и заявил с ледяной уверенностью:       — ВИЧ — это не СПИД, — он сделал едва заметную паузу, подчёркивая своё знание, — к тому же ты лечишься, как я заметил.       Эти слова ввергли Чонгука в абсолютный шок. Он услышал от почти незнакомого юноши то, чего не смогла сказать, не смогла принять его собственная жена. Эта осведомлённость, это спокойное признание факта лечения, отсутствие немедленного отвращения — всё это ударило в самую глубину, в самые потаённые, израненные страхи и надежды. Он неосознанно сделал шаг назад, как от физического удара.       — Ты сумасшедший, — выдохнул Чонгук, не в силах найти других слов.       Лиам лишь раздражённо выдал:       — Ты это уже говорил.       — Сейчас я серьёзно говорю, — настаивал Чонгук, голос почти дрожал от нахлынувших эмоций. — Ты готов рискнуть своим здоровьем, лишь бы переспать со мной?       Лиам снова резко толкнул его в грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть, а от ярости, от отчаяния, которые прорвались наружу.       — Не лишь бы! — крикнул он, голос сорвался. — А чтобы быть с тобой!       Он замолчал, резко вдохнув. Его взгляд приковался к лицу Чонгука, изучая каждую черту, каждую морщину. Что-то в его выражении изменилось — напряжение спало, сменившись странной сосредоточенностью, решимостью, пробивающейся сквозь боль. Лиам будто нашёл внутри себя последнюю опору, последнюю правду, которую больше нельзя было скрывать.       И он выдавил её, тихо, но с такой силой, что слова прозвучали как гром среди ясного неба:       — Я люблю тебя.       Слова наполнили комнату невероятным, оглушающим смыслом. Чонгук почувствовал, что значит «земля уходит из-под ног». Не метафора — буквально. В ушах зазвенело.       Для Чонгука это было не как признание, а как похоронный звон. В глазах парня горела эта безумная, обжигающая правда, смешанная со слезами.       И Чонгук увидел с ледяной, беспощадной ясностью, что его время здесь истекло.       Любое промедление, любая попытка объяснить, почему он должен уйти, почему эта привязанность — путь в ад для них обоих, — были бы лишь жестокой игрой в надежду. Бесполезной. Разрушительной.       Решение созрело мгновенно, сокрушительной тяжестью обрушившись на плечи. Оно было не импульсом, а приговором, вынесенным самому себе. Он должен был уйти так, чтобы Лиам понял — это конец. Без словесных баталий, без слёзных сцен. Твёрдо. Окончательно. Как отрезает гнилой кусок, чтобы спасти целое.       Чонгук сделал над собой нечеловеческое усилие. Он выдавил на свои губы что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Нежную? Печальную? Скорее — бесконечно усталую. Шагнул к Лиаму, который стоял, словно парализованный собственным признанием и страхом ответа. Чонгук поднял руку, ладонь легла на затылок парня, пальцы вцепились в растрёпанные волосы. Наклонился и мягко, с какой-то отеческой нежностью, которая была хуже любого поцелуя в губы, прикоснулся губами ко лбу. Губы были сухими, холодными.       — Иди, — сказал Чонгук тихо, но так, чтобы каждое слово было услышано правильно. — Твоя мама скоро вернётся.       Он почувствовал, как всё тело Лиама напряглось под его рукой. Парень отстранился на сантиметр, его глаза, ещё полные слёз, устремились на Чонгука. В них читалось непонимание, шок, а потом — нарастающая волна недоверия и… страха. Страха не перед болезнью, а перед тем, что он читал в глазах Чонгука.       — Давай, Лиам, иди, — повторил Чонгук мягче, но с той же железной настойчивостью.       Он аккуратно убрал руку с его затылка, разорвав последнюю физическую связь. Затем повернулся, подошёл к кровати, где валялась одежда парня. Собрал её аккуратным, безличным движением. — Возьми.       Лиам машинально протянул руки. Его пальцы сомкнулись на ткани, но взгляд не отрывался от лица Чонгука. Он стоял так, держа свою одежду, как щит перед собой. Минуту. Молчание было оглушительным. Лиам просто смотрел. Смотрел, как Чонгук, избегая его глаз, берёт свои собственные штаны, натягивает их. Как надевает майку. Каждое его движение было гвоздём в крышку гроба.       Наконец Лиам дрогнул. Он резко развернулся, не сказав ни слова, и вышёл из комнаты. Дверь за ним не закрылась до конца, оставляя щель.       Чонгук замер на мгновение, рука в волосах. Потом медленно, очень медленно выдохнул. Звук вышел долгий, дрожащий, будто из него выходила вся жизнь, вся боль, вся невыносимая тяжесть выбора. В нём не было облегчения. Пустота после выдоха была оглушающей. Тишина комнаты, ещё хранящая тепло их тел, теперь казалась ледяной и враждебной. Он стоял посреди неё один, окончательно отрезанный от того света, который на мгновение осмелился осветить его тьму.       Уйти было единственным спасением. Для Лиама. Даже если этот мальчик никогда этого не поймет. Даже если этот вздох был последним, что он услышит от него.       Он взглянул на щель в дверном проёме. Потом повернулся к своему рюкзаку, стоявшему в углу. Время собираться. Время исчезать. Надеясь, что рана затянется и его существование в жизни Лиама сотрётся, как нелепая, кошмарная ошибка.       Решение было принято. Точка невозврата пройдена. Оставалось только повернуться и уйти. Физически. Навсегда.       Спустя пару часов Чонгук тихо спустился по лестнице. В доме пахло едой — Сара была на кухне. Звук шипящего масла и стук ножа доносились оттуда. Встречаться с ней, смотреть в её глаза и лгать — этого он не хотел. Не сейчас. Не после всего.       Чонгук быстро, почти бесшумно, проскользнул через гостиную и вышел. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он сел в свою машину. Двигатель завёлся с первого раза, урча знакомым, успокаивающим звуком.       Он тронулся, выезжая со двора. Мысли в голове были как комья мокрой ваты. Обрывки разговора с Лиамом, его глаза, полные слёз и этой безумной решимости, слово «люблю», которое всё ещё жгло изнутри. На сердце лежал камень. Тяжёлый, холодный. Почему? Он знал, что поступает правильно. Единственно возможным образом. Так почему же было так невыносимо тяжело дышать?       Чонгук ехал по знакомой дороге к гаражу Джорджа, но постоянно, почти навязчиво, бросал взгляды в зеркало заднего вида. Не для того, чтобы проверить дорогу. А будто ожидал увидеть что-то… Кого-то.       Из гаража Джорджа был слышен лязг каких-то инструментов.       — Чон! — крикнул он, вылезая из старой машины и вытирая руки. — Что-то случилось? Выглядишь… неважно.       — Всё нормально, — Чонгук постарался, чтобы голос звучал ровно. — Просто надо зарядить телефон.       — Без проблем, ты знаешь, где что лежит.       Чонгук кивнул, поставил почти разрядившийся телефон на зарядку у рабочего стола Джорджа. Пока тот что-то рассказывал про заменённые детали, Чонгук набрал знакомый номер. Ответила бывшая жена. Короткий, дежурный разговор. Потом к телефону рванула дочка. Говорили недолго — лишь как скучают и любят друг друга.       Потом Чонгук сел в машину и поехал в магазин. Купил воды, пару бутербродов, батончиков — стандартный дорожный набор. Действовал на автомате. Вернувшись в гараж, он увидел, как зелёный индикатор на телефоне медленно полз вверх. Чонгук сел на старый табурет, ожидая. В тишине, под мерный гул холодильника, мысли вернулись к Лиаму.       Безрассудный. Даже мать его ребёнка не нашла в себе таких слов. Не сказала: «ВИЧ — это не СПИД». Она просто… сжалась. Ушла в себя. А потом, через недели тягостного молчания, тихо, с опущенными глазами, сказала, что хочет развода. Он не обвинял. Просто согласился. В глубине души понимал: будь на её месте, возможно, поступил бы так же. Страх, стигма, ответственность за ребёнка… Это было понятно. Человечно.       А Лиам… Он сказал с такой уверенностью, с таким вызовом. Чонгук мысленно списывал это на возраст. На бурю гормонов, неопытность, юношеский максимализм, не осознающий всей тяжести реальности. Романтический порыв, который разобьётся о быт и страх. Но почему-то это знание не делало ему легче. Напротив.       Телефон зарядился полностью. Чонгук встал, словно сбросив оцепенение. Подошёл к Джорджу, который закручивал гайку.       — Спасибо за всё, Джордж. За машину, за гостеприимство.       — Уже уезжаешь?       — Да, — коротко кивнул Чонгук, почёсывая бровь.       Мужчина выпрямился, протянул ему руку:       — Счастливой дороги, парень.       Они пожали руки. Крепко, по-мужски. Джордж что-то пробормотал про осторожность на дороге. Чонгук кивнул, забрал телефон, сел в машину и завёл мотор. Он выехал на пустынную ночную дорогу. Но повернул не в сторону дома. Поехал туда, где началось всё это. Тому самому месту, где его машина застряла в первый день.       Чонгук медленно подъехал к обочине перед спуском к реке. Заглушил двигатель. Тишина накрыла его. Это было место его вынужденной остановки, которая привела к Лиаму. К боли. К этому невозможному чувству. Глотнул воздуха, но комок в горле не проходил. На мосту уже виднелись камни из-под воды. Он долго сидел в салоне, уставившись в темнеющее небо. Просто сидел, глядя в никуда, впитывая холод одиночества.       Чонгук вернулся в дом, когда ночь уже спускалась над ним. Внутри стояла гнетущая тишина, нарушаемая только скрипом половиц под его шагами. Лишь Арчи, дремавший в прихожей, поднял голову, лениво вильнул хвостом и подошёл, тычась носом в его колени. Потом, получив бессознательную потрёпку по голове, развернулся и потрусил в сторону кухни. Этот жест собаки был красноречивее слов — Лиам был там.       Он сбросил куртку, оставив её на вешалке, и медленно пошёл следом за Арчи. Кухня освещалась только тусклой лампой. Лиам сидел за столом, поджав под себя одно колено. Перед ним стояла тарелка с остывшей, нетронутой едой. Он не шевелился, не поднял головы при входе Чонгука, будто застыв в какой-то своей внутренней точке. Его поза говорила об отстранённости и глубокой погружённости в себя.       Чонгук молча подошёл к столу и сел напротив. Воздух между ними казался густым, неподвижным. Никто не нарушал тишину. Чонгук смотрел на Лиама, на его опущенные ресницы, на тень, падавшую от наклона головы. Парень выглядел не обиженным, а скорее отрешённым, ушедшим в лабиринт своих мыслей.       Потом, без слов, не глядя на Чонгука, Лиам просто подвинул свою тарелку к нему. Жест был простым, почти бытовым, но в нём читалось что-то большее — забота. Попытка хоть как-то наладить контакт.       Чонгук не стал отказываться или спрашивать. Он без возражений принял тарелку, взял вилку и начал механически есть холодную пищу. Звук столовых приборов казался невероятно громким в тишине.       — Извини, — тихо, почти шёпотом сказал Лиам, всё ещё не поднимая глаз.       Чонгук не сразу ответил, прожёвывая кусок. Проглотил и спросил ровным голосом:       — За что?       Лиам поднял на него взгляд. Его глаза были серьёзными, чуть припухшими.       — За мои слова.        Вилка замерла.       — Понял, что сболтнул лишнего? — его тон был нейтральным, без упрёка, но и без тепла.       Лиам не отвёл взгляда. Смотрел прямо.       — Понял, что они для тебе ничего не значат.       Чонгук прекратил есть. Он медленно прожевал то, что было во рту, его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он отложил вилку.       — То есть, — произнёс он чётко, — ты не считаешь то, что сказал, бредом?       Лиам выдержал его взгляд. В глазах не было ни вызова, ни раскаяния, только странная, усталая твёрдость.       — Я знаю, что сказал, — ответил он спокойно. — И был серьёзен.       Тишина снова сгустилась. Чонгук смотрел на него несколько долгих секунд. Видимо, что-то в этом спокойном признании, в отсутствии отречения, лишило его сил спорить или что-то доказывать. Ему это было не нужно. Невыносимо. Он просто опустил глаза и продолжил есть. Медленно, почти безвкусно, под пристальным, неотрывным взглядом Лиама, который сидел просто наблюдая. Арчи, свернувшись калачиком у стола, тихо вздохнул во сне — единственный звук в этой кухне, где два человека сидели за столом, разделённые пропастью невысказанного, но связанные нитью тяжёлого, неразрешённого чувства.       Тяжёлое молчание за столом, прерываемое лишь звуком вилки, наконец стало невыносимым. Он встал. Без лишних слов убрал за собой свою тарелку, сполоснул её. Проходя мимо Лиама, всё ещё сидевшего неподвижно, не удержался. Его рука сама потянулась, пальцы легонько коснулись растрёпанных тёмных волос на затылке. Прикосновение было мимолетным, почти невесомым.       — Пошли, — сказал Чонгук тихо, голос был неожиданно мягок после недавней напряжённости. — Поиграем в шахматы.       Лиам резко вскинул на него глаза. В них мелькнуло недоверие, растерянность, а потом — осторожная, неуверенная надежда. Он словно проверял, не ослышался ли. Чонгук не отводил взгляда, его лицо было спокойным, почти невозмутимым. Под этим пристальным, чуть усталым взглядом Лиам медленно встал. Ничего не спрашивая, просто последовал за Чонгуком в гостиную.       Там было тепло и уютно. В камине потрескивали догорающие поленья, отбрасывая на стены и потолок пляшущие тени. На низком столике перед диваном горело несколько толстых свечей в подсвечниках, их колеблющийся свет окутывал комнату мягким, интимным светом.       Чонгук сел на диван с одной стороны шахматной доски, уже стоявшей на столике. Лиам — с другой. Напряжённость, висевшая между ними на кухне, казалось, рассеялась, сменилась странным, хрупким перемирием. Не было ни слов, ни выяснений. Только доска, фигуры и треск огня.       Лиам склонился над доской, локоть опирался на колено, подбородок — на кулак. Он внимательно изучал позицию, обдумывая ход. Свечной свет играл на его лице, подчёркивая сосредоточенный изгиб бровей, мягкую линию губ. Лиам выглядел моложе, беззащитнее, чем час назад.       Чонгук не смотрел на доску. Он смотрел лишь на парня. Смотрел пристально, почти жадно, впитывая каждую деталь на его лице. Он знал беспощадной ясностью, что это — в последний раз. Последний вечер. Последняя партия. Последний раз, когда он видит его вот так, рядом, в тёплом свете.       Он пытался запечатлеть этот образ. Закрепить его в памяти навсегда. Нежность, смешанную с упрямством в позе. Искреннюю сосредоточенность на игре. Спокойствие, которое сейчас обманывало их обоих. Каждый вздох Лиама, каждый мимолётный жест, каждый отблеск пламени в его глазах — всё это Чонгук собирал, как драгоценные осколки, которые ему предстояло унести с собой в темноту.       Он сидел неподвижно, лишь слегка откинувшись на спинку дивана, и смотрел. Молча. Запоминая. Прощаясь. Пока Лиам думал над ходом, не подозревая, что противник уже давно проиграл — не партию, а всё. Единственным звуком был треск камина и тиканье старых часов в углу, отсчитывающих последние минуты их странного, невозможного перемирия.       Последняя пешка Лиама с тихим стуком достигла края доски. Чонгук медленно покачал головой, делая вид сосредоточенного разочарования.       — Мат, — тихо констатировал он. — Снова.       И ради этого. Ради того, чтобы увидеть, как лицо Лиама озаряет та самая — яркая, победная — улыбка. Та, что растапливает лёд и делает его глаза сияющими.       — Да! — Лиам легонько хлопнул ладонью по колену. Потом его взгляд встретился с Чонгуком и в нём заискрился знакомый огонёк. — Я вчера не загадал своё желание, — объявил он, как будто это было самым важным. — Никак не могу придумать, что. Может… завтра.       Завтра. Обещание будущего, которого не будет. Ещё один день отсрочки в воображении Лиама. Будто он специально давал им ещё на один день больше. Ещё одна тонкая ниточка, связывающая Чонгука с этим местом. С ним.       Чонгук чувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Но он улыбнулся в ответ, лёгкой, почти незаметной улыбкой.       — Ладно, — согласился он, голос мягче, чем планировал.       Лиам, будто окрылённый этим согласием, подсел ближе на диван. Их бёдра почти соприкоснулись. Он придвинулся, дыхание коснулось его кожи. Инстинктивно, едва заметным движением, тот придержал Лиама за плечо, отстраняя на сантиметр. Его взгляд скользнул в сторону кухни, в тёмный коридор. Они были не одни.       — Мама… наверное, уже спит, — пробормотал Лиам тихо.       Чонгук замер. Минута. Целая вечность борьбы. Разум кричал: «Не поддавайся». Сердце… рвалось на части. Тепло тела Лиама, его близость, доверие — всё это было невыносимо притягательно в этот последний вечер. Он встал. Резко. Не глядя на парня, рука сама потянулась, схватив его за запястье, и утянул за собой в тень, за угол, где их скрывала стена от возможных взглядов.       Едва они скрылись за выступом стены, Чонгук развернулся. Сразу же припал к губам Лиама. Одна рука легла на его затылок, пальцы вцепились в волосы, другая — прижала к стене. Ответ Лиама был мгновенным и пламенным. Его руки обвили Чонгука, притягивая так близко, как только было возможно, пальцы впились в спину. Поцелуй потерял нежность, превратившись в горячее, влажное, глубокое соединение, полное невысказанной тоски и отчаянного желания. Он горел, этот поцелуй, согревая их обоих изнутри, разгонял кровь, заставляя забыть обо всём — об отъезде, о невозможности.       Чонгук почувствовал, как теряет мысли. Как волна чувств, долго сдерживаемая, готова захлестнуть с головой. Захотелось вдруг наплевать на всё. Просто увести его в комнату, запереть дверь, отдаться этому огню… Идея была ослепительной, почти физически ощутимой. Соблазнительной до боли.       Но он оторвался. Резко. Дыхание сбитое, губы влажные. Отстранился на шаг, создавая пространство, которого не хотел. В глазах Лиама, тёмных от расширенных зрачков, читалось не притворное, а самое настоящее чувство. Каждая черта его лица, каждый взмах ресниц, каждый прерывистый вздох — всё кричало одно: "Люблю". И этот немой крик был страшнее любых слов.       Чонгук смахнул наваждение, сделал ещё один шаг в сторону, к свету гостиной, к реальности.       — Уже поздно, — сказал он, голос был хриплый. — Нам нужно поспать.       Они поднялись по лестнице в тягостном молчании. У его двери Лиам остановился, повернулся к Чонгуку, в его глазах снова вспыхнула та самая надежда, которую так больно было видеть.       — Завтра… — начал он, чуть запинаясь, — мы пойдём с Арчи в лес погулять?       Взгляд его был таким открытым, таким ждущим. Чонгук почувствовал, как в горле встаёт ком. Он знал, что завтра его здесь не будет. Знал, что это ложь. Но он улыбнулся. Лёгкой, обманчивой улыбкой.       — Конечно, — сказал он слишком быстро, слишком легко.       Лиам засиял. Весь его вид — расслабленные плечи, сияющие глаза, лёгкая улыбка — говорил о мгновенном счастье, о вере в это пустое обещание.       — Спокойной ночи, — бросил он весело и скрылся за дверью своей комнаты.       Чонгук стоял в тёмном коридоре, слушая, как затихают шаги за дверью Лиама. Потом медленно повернулся и вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Глаза его были сухими и пустыми. Горечь обмана и тяжесть предстоящего утра легли на плечи невыносимым грузом. Он обменял минуту его счастья на ещё одну каплю яда в свою чашу вины.       Последний подарок и последняя ложь.