Код: Спасение

Абсолютное ничто. Ни белых стен клиники, ни спасительного гула аппаратуры. Даниил Чëртов пришёл в себя в пространстве, лишённом даже намëка на физику или время. Последнее, что зафиксировал его измученный мозг, — это ослепительная вспышка встречных фар сквозь пелену дождя, визг стирающихся о мокрый асфальт шин и… долгожданная темнота. Он уснул за рулëм. Но вселенная не дала ему времени на рефлексию или осознание собственной кончины. Вакуум разорвал грубый мужской голос. Незнакомец не стал размениваться на прелюдии. Он назвался Скаром. Палачом. С максимальной хирургической точностью он изложил суть: этот мир — полигон, а где-то там сейчас находится человек его врага, Линкольна. Задача Линкольна — вывести всех к свету, спасти обречëнных. Миссия Даниила прямо противоположна. Он должен стать критическим багом в этом уравнении. Сделать так, чтобы никто не выжил. — Я тоже должен умереть? — спросил Даниил. Его голос прозвучал пугающе ровно, без капли страха. — Ты заслуживаешь этого не меньше остальных, — лязгнул в ответ голос Скара. Даниил медленно прикрыл глаза. — Хорошо. Казалось, этот расклад устраивал его больше, чем любая перспектива вернуться к суете жизни. Даниил родился не в семье. Он появился на свет в консилиуме. В узких медицинских кругах фамилия Чëртовых звучала громче, чем звонок экстренной реанимации. Его детство прошло в атмосфере патологической стерильности и заоблачных ожиданий. За их семейным ужином никогда не обсуждали погоду или дворовые игры; фоном для стука столовых приборов служили дискуссии о резекциях, когнитивных искажениях и сложных диагнозах. Его отец, Александр Альбертович, был нейрохирургом с классическим комплексом бога. В сыне он видел исключительно «продолжение великой династии» и требовал абсолютной, машинной точности во всëм: от школьных оценок до того, под каким углом ребëнок держит вилку. Мать, Лидия Павловна, занимала пост главврача психиатрической клиники. Она не воспитывала сына, она его непрерывно диагностировала. Любая детская эмоция Дани препарировалась на месте: плачет — слабость нервной системы, смеëтся — излишняя, неконтролируемая возбудимость. Она мастерски приучила его прятать любые чувства глубоко внутрь, чтобы не стать очередным «клиническим случаем» в глазах собственной матери. Единственным человеком, который видел в нëм простого ребëнка, оставался дедушка — Альберт Александрович. Он не требовал от внука величия. Дед просто сажал его к себе на колени, разворачивал тяжëлые атласы глазного дна и мягким голосом рассказывал главную тайну своей профессии: глаз — это единственная часть мозга, вынесенная наружу. Именно дедушка подарил ему первый офтальмоскоп. Этот узкий, направленный луч света стал для Дани единственным тëплым воспоминанием из детства. Когда пришло время выбирать специализацию, в семье разразилась холодная война. Отец безапелляционно требовал, чтобы Даниил пошëл в нейрохирургию. Мать же видела в нëм задатки блестящего психиатра — ещë бы, с такой-то привитой эмоциональной отстранëнностью. Но Даниил впервые в жизни проявил упрямство. Ради памяти покойного дедушки — и, возможно, чтобы назло родителям издевательски объединить микрохирургию отца и «зеркало души» матери в один профиль — он выбрал офтальмологию. Это был его единственный настоящий бунт, на который без остатка ушли все душевные силы. К тридцати годам Даниил достиг профессионального пика и абсолютного экзистенциального дна. Его жизнь сжалась до размеров бесконечного, ослепительно-белого коридора: белый халат, белый свет бестеневых ламп, белые стены кабинета. Он ювелирно оперировал сложнейшие катаракты и отслоения сетчатки, но сам давно перестал видеть в жизни краски. Главным и самым верным его спутником стала хроническая, непреодолимая сонливость. Это была не просто физическая усталость организма — это была глухая защитная реакция перегоревшей психики. Его мозг просто хотел выключиться, чтобы больше не слышать амбиций отца, холодных звонков матери и жалоб сотен безликих пациентов. Даниил глушил кофе литрами, спал по четыре часа в сутки и существовал на чистом автопилоте. Однажды на приëм пришла пациентка — юная девушка-стример с явными, кричащими признаками депривации сна. Заметив мëртвый, потухший взгляд доктора, она внезапно посоветовала ему инди-игру «Ангелы Кровопролития». — Там есть персонаж… — сказала она тогда. — Он чем-то похож на вас. И тоже врач. В один из редких свободных вечеров, отчаянно борясь со сном, Даниил установил игру. Его хватило только на первый эпизод. Когда на экране появился пиксельный Даниэль Диккенс, Даниил Чëртов замер. Это выглядело как злая, хирургически выверенная шутка вселенной.

Имя: Даниэль Диккенс. Внешность: Худощавый, в очках, с фальшивой улыбкой, за которой скрывается мрак. Профессия: Психотерапевт (ироничный привет матери-психиатру), но при этом маниакально одержимый чужими глазами (привет дедушке-офтальмологу).

Даниил лишь криво усмехнулся, закрыл вкладку и с силой потëр воспалëнные веки. У него не было времени на прохождение и анализ пиксельных психопатов. Завтра его ждала изнурительная двадцатичетырëхчасовая смена. Смерть Даниила не была трагичной в героическом или кинематографическом смысле. Она стала закономерным, физиологическим итогом его существования. Это случилось после тяжелейшей двойной смены в клинике. Он провëл на ногах почти двое суток. Сев за руль своего автомобиля холодным, пронизывающим дождливым вечером, он на максимум включил обогреватель. Мерный шум мотора, скрип дворников, монотонно смахивающих капли с лобового стекла, и абсолютная, выжимающая все соки усталость сделали своë дело. Даниил моргнул. Веки налились жидким свинцом. «Всего на секунду. Просто закрою глаза на один удар сердца», — подумал он. Встречные фары многотонного грузовика вспыхнули сквозь пелену дождя, как направленный луч офтальмоскопа, безжалостно проверяющий реакцию зрачка. Но реакции уже не было. Самого удара он даже не почувствовал. Даниил Чëртов наконец-то уснул.

***

Холод, оставленный присутствием Скара, рассеивался неохотно, словно иней на стекле. Даниил сидел в кресле, тяжело опираясь локтями о стол. В ушах всё ещё звенел лязг автомобильного металла из прошлой жизни, накладываясь на шёпот Палача из этой. «Они все должны умереть». Даниил глубоко вдохнул. Воздух наполнил лёгкие запахом хлоргексидина, застарелого формалина и сырой штукатурки. Запах ординаторской. Запах его персонального ада, из которого он так и не смог вырваться. Он открыл глаза. Левое веко поднялось легко, зрачок мгновенно сфокусировался на тусклой флуоресцентной лампе. А вот справа… Справа ощущалась тупая, тянущая тяжесть. Словно под веко загнали сухой, обледенелый камень, который царапал слизистую при каждом мигании. Никакой синхронности. Никакого нормального увлажнения. Даниил инстинктивно потянулся рукой к лицу, но вовремя остановил себя. Грязные руки. Первое правило хирурга. Он резко поднялся. Тело ощущалось чужим. Слишком худым, слишком гибким, лишённым той свинцовой усталости, которую он носил на плечах последние пять лет. Кабинет B5 был обставлен с претензией на кабинет психиатра, но Даниил безошибочно выцепил взглядом медицинскую раковину в углу и висящее над ней зеркало. Подойдя к раковине, он включил воду. Ледяная струя ударила по фаянсу. Даниил машинально намылил руки, методично промывая каждый палец, словно готовился к операции. И только смыв пену, он заставил себя поднять взгляд на отражение. Оттуда на него смотрел Даниэль Диккенс. Взъерошенные волосы, очки, кривящиеся в неестественной ухмылке губы, которые Даниил тут же плотно сжал, убирая эту маньячную маску. И глаз. Тот самый знаменитый правый глаз с двойным зрачком — красным и зелёным. — Боже, какой дешёвый эпатаж, — прошептал Даниил своим новым, более высоким и вкрадчивым голосом. Как офтальмолог, он сразу увидел проблему. Протез был ужасен. Он был слишком выпуклым, из-за чего верхнее веко натянуто неестественно туго. Это не просто выглядело жутко, это было издевательством над анатомией. Даниил поднëс чистые пальцы к лицу. Он не испытывал ни страха, ни брезгливости — только холодную врачебную сосредоточенность. Слегка оттянув нижнее веко вниз, он нажал на край орбиты. Плотная акриловая скорлупа поддалась, с влажным хлюпаньем вышла из конъюнктивального свода и скользнула ему прямо в ладонь. Он положил «двойной глаз» на металлическую полочку у раковины. Раздался сухой пластиковый стук. Снова подняв взгляд на зеркало, Даниил приблизился к стеклу почти вплотную. Правая половина его лица теперь выглядела провалившейся. Отсутствие протеза оголило пустоту. — Так… посмотрим, что ты с собой сделал, ублюдок, — пробормотал он, прищурив здоровый левый глаз и направляя свет от маленькой медицинской лампы прямо в пустую глазницу. Его мозг мгновенно переключился в режим диагностики, отсекая панику. Анофтальмический синдром. Классика. Но в каком состоянии ткани? Даниил осторожно раздвинул веки пальцами. Слизистая оболочка конъюнктивальной полости была ярко-красной, отëкшей. Явная гиперемия. «Ещë бы, — мрачно подумал он. — Носить такую толстую, плохо отполированную акриловую дрянь, да ещë наверняка забывая о гигиене. Удивительно, что здесь ещë нет гнойного конъюнктивита». Он заглянул глубже, изучая дно глазницы. Там прощупывался культевой имплантат. Скорее всего, пористый полимер, обтянутый собственными тканями пациента, к которому были подшиты глазодвигательные мышцы. Сделано было на удивление качественно. Хирург, который оперировал оригинального Даниэля в прошлом, явно знал своё дело. Объëм орбиты был сохранён неплохо, мышцы реагировали на свет (когда Даниил двигал левым глазом, ткани в правой глазнице синхронно сокращались). — База отличная, — констатировал Даниил вслух, отпуская веки. Полость тут же сомкнулась в темную, влажную щель. — Но эксплуатация отвратительная. Он выключил воду. Опëрся обеими руками о края раковины и тяжело выдохнул. В реальности он умер за рулём из-за того, что его тело сдало. Здесь он оказался в теле психопата, втянутого в метафизическую войну между Скорпионом и Арахной. Скар требует от него стать вестником смерти. Даниил перевёл взгляд на лежащий на полке уродливый протез с двумя зрачками. Затем снова посмотрел на свою зияющую, пульсирующую болью глазницу в зеркале. Он больше не был марионеткой своего отца. И не собирался становиться марионеткой Палача. Если ему суждено быть монстром на этом этаже, он будет хирургически точным монстром. Даниил открыл медицинский шкафчик над раковиной, быстро пробежался глазами по полкам в поисках антисептического раствора и увлажняющих капель. Пора было привести это тело в порядок. Игра началась, и он не планировал встречать её с воспалëнной глазницей.

***

Игла в пальцах казалась неподъëмным ломом. Даниил — теперь уже окончательно принявший роль Даниэля — сидел, полуобвалившись на хирургический стул, и чувствовал, как липкий холод пропитывает его рубашку. Кровь, которую с таким трудом удалось остановить после того, как он пришёл в себя, снова начала сочиться, окрашивая бинты в грязно-рубиновый цвет. Руки предательски, мелко дрожали. Для человека, который привык работать с микронами и тончайшими структурами сетчатки, эта дрожь была сродни смертному приговору. Он попытался сделать стежок, но сталь иглы со скрежетом соскользнула, вырывая из горла хриплый, сдавленный стон. — Чëрт… — выдохнул он, отшвыривая иглодержатель на лоток. Звук удара металла о металл отозвался в висках кувалдой. Скрипнув зубами, Даниэль откинулся на спинку, осознавая собственную беспомощность. Его спасло только то, что на нëм был надет плотный жилет — именно он принял на себя основной импульс косы этого забинтованного психопата. Но лезвие всë равно вошло глубоко, оставив рваную рану поперек грудины. Травма была не смертельной, но для самостоятельной обработки в таком состоянии — практически неоперабельной. Внезапно стерильную тишину этажа B5 разрезал голос. Он лился прямо из-под потолка, из динамиков оповещения, которые до этого лишь хрипели статикой. Голос был странным: в нëм не было ни пола, ни возраста. Красивый, мелодичный, пугающе чистый — даже дешевое оборудование не смогло исказить его благородный тембр. — Доктор Диккенс, как я погляжу, вы чуть не умерли. Мне физически больно смотреть на ваши потуги. Даниэль замер, медленно поднимая голову. Взгляд здорового глаза сфокусировался на камере наблюдения в углу. Это был не Скар. У того голос был подобен камнепаду, а этот… этот ласкал слух, как шелест страниц в библиотеке деда. — Поднимитесь на B2 и возьмите всë, что необходимо для вашей травмы, — распорядился голос. Динамик щëлкнул и затих, оставив после себя лишь низкочастотный гул ламп. Даниэль заставил себя подняться. Каждый вдох ощущался так, будто в грудную клетку засыпали битое стекло. Он подчинился. Не из страха, а из холодного понимания. Шатаясь, Даниэль побрëл к лифту. Оставляя за собой редкую цепочку кровавых капель, он думал о том, что сценарий игры окончательно пошëл под откос. Рэйчел была слишком умной, Зак — слишком агрессивным, а теперь ещë и этот «меценат» из динамиков. Когда створки лифта закрылись и кабина с тяжëлым вздохом поползла вверх, Даниэль прислонился затылком к зеркальной панели. Справа, в пустой глазнице, снова запульсировало. — B2, — прошептал он, глядя на мигающие цифры этажей. Он чувствовал, что за этим приглашением стоит нечто большее, чем простая забота о раненом «сотруднике». На B2 его ждала либо настоящая помощь, либо окончательная исповедь. И в его нынешнем состоянии оба варианта казались одинаково приемлемыми. Створки лифта разошлись с торжественным, почти органным гулом. Даниэль ожидал увидеть что угодно: пыточные камеры, залы с витражами или новые операционные, но реальность B2 сбивала с толку своей неуместной, пугающей нормальностью. Перед ним раскинулось здание суда. Высокие своды, отделка из тёмного дерева, тяжёлые ковровые дорожки, поглощающие звук шагов, и застывший в воздухе запах старой бумаги и ладана. Коридор, по которому Даниэль шёл, прижимая ладонь к сочащейся ране, вывел его в просторный зал ожидания. Ряды массивных скамей, пустая кафедра секретаря и абсолютная, давящая тишина, в которой стук его собственного сердца казался нарушением судебного регламента. Даниэль опустился на край скамьи. Силы стремительно покидали его, а зрение левого глаза начало подводить — края предметов размывались, превращаясь в акварельные пятна. Он закрыл глаза, пытаясь унять пульсацию в пустой глазнице, и именно в этот момент тишину нарушил скрип тяжёлой двери. Даниэль заставил себя поднять голову. К нему вышел человек. С первого взгляда он казался мужчиной, но профессиональный взгляд врача-диагноста мгновенно зацепился за странности. Ростом едва выше ста семидесяти, незнакомец обладал удивительно изящным, почти женским строением таза и бёдер. Эта анатомическая особенность делала его силуэт непривычным для мужского костюма, который сидел на нём странно, словно чужеродная оболочка, пытающаяся скрыть истинную природу носителя. Его лицо было бледным, почти прозрачным, обрамлённым коротким чёрным каре. Когда незнакомец повернул голову, Даниэль заметил потайное окрашивание — глубокий синий цвет, мелькнувший в прядях, словно отблеск ночного неба. Синие глаза, холодные и проницательные, смотрели на Даниэля без тени сочувствия, но с каким-то исследовательским интересом. «Аномалия, — пронеслось в голове Даниэля. — Биологический диссонанс». Память оригинального Данни, аккуратно препарированная и оставленная Скаром в его сознании как справочный материал, услужливо подбросила имя. Лоуренс Грей. Хозяин этого этажа. «Судья». Лоуренс нахмурился, глядя на пропитанную кровью рубашку Даниэля и его бледное лицо. Его взгляд на секунду задержался на пустой глазнице, но он не произнёс ни слова осуждения. — Идите за мной, — негромко произнёс Лоуренс. Голос был тем самым — мелодичным и чистым, лишенным возраста. Даниэль, стиснув зубы, поднялся. Тело отозвалось резкой вспышкой боли, но он заставил себя сделать шаг, затем другой. Лоуренс не оборачивался, уверенно шагая вглубь судейских залов. Даниэль шёл позади. Как врач, он не мог перестать анализировать. Его взгляд непроизвольно опускался вниз, фиксируя походку Лоуренса. Из-за специфического строения таза движения были мягкими, плавными, лишёнными мужской угловатости. Судебный костюм то и дело натягивался на бёдрах, создавая тот самый визуальный конфликт, который Даниэль определил как «аномалию». В этом месте всё было пропитано притворством: здание суда, которое на деле было храмом, и судья, который больше походил на хрупкое произведение искусства, чем на палача. — Ваша рана требует внимания, доктор, — бросил Грей через плечо, не замедляя шага. — И ваши мысли — тоже. Вы слишком громко думаете о физиологии. Даниэль лишь криво усмехнулся, чувствуя, как липкий пот катится по виску. В этом безумном мире, где стримеры становятся жертвами, а офтальмологи — маньяками, встреча с андрогинным судьёй была лишь очередным пунктом в истории болезни, которую он твёрдо решил дописать до конца.

***

Даниэль лежал на низком кожаном диване, глядя в расписной потолок, где тени от канделябров плясали причудливое танго. Лоуренс Грей, скинув мешающий пиджак и закатав рукава белоснежной сорочки, склонился над его грудью. В руках Судьи игла двигалась уверенно, но без того изящества, к которому привык Даниил в своей прошлой практике. Это была работа старательного интерна: стежки ложились ровно, края раны сопоставлялись сносно, но в движениях Грея не было автоматизма. Каждый прокол был обдуманным актом, лишенным той интуитивной лёгкости, что приходит после тысячи операций. Было ясно: опыт имелся, но он был скорее теоретическим или эпизодическим. Даниэль не чувствовал боли — шок и странная апатия этого мира работали лучше любого лидокаина. Вместо того чтобы концентрироваться на разрыве тканей, он, верный своей натуре, препарировал взглядом того, кто его зашивал. Его внимание привлекли руки Лоуренса. Пальцы были длинными, тонкими, почти прозрачными, но их кончики имели отчетливый синюшный оттенок. Цианоз. Даниэль перевёл взгляд выше — на бледную, лишённую здорового румянца кожу лица и слегка заторможенные, словно вязкие, движения Судьи. Врачебный мозг, воспитанный Лидией Павловной и Александром Альбертовичем, выдал результат мгновенно, минуя рефлексию. — Вы хоть принимаете железо? — напрямую спросил Даниэль. Его новый голос, всё ещё непривычный, прозвучал сухо и профессионально, как во время обхода в клинике. Лоуренс резко остановил руки. Игла застыла в миллиметре от кожи Даниэля. Он медленно поднял голову, и его синие глаза столкнулись со здоровым глазом доктора. В этом взгляде не было смирения пациента. Там плеснулось холодное, породистое недовольство человека, который привык сам выносить приговоры, а не выслушивать диагнозы. — Доктор Диккенс, — голос Грея стал на тон ниже, обретя опасную вибрацию, — мне казалось, ваше нынешнее положение не располагает к консультациям. — Ваше нынешнее состояние не располагает к качественному наложению швов, — парировал Даниэль, проигнорировав предупреждение. — Выраженная бледность слизистых, акроцианоз, гиподинамия. При такой клинической картине у вас должна быть одышка даже при чтении приговоров. Если это тело — ваш «аватар», то он функционирует на пределе дефицитных состояний. Лоуренс выпрямился, не выпуская иглы. Тень от его каре упала на лицо, скрывая глаза. Тишина в комнате стала почти осязаемой, пропитанной запахом крови и ладана. — Вы удивительно назойливы в своём желании лечить то, что не просит лечения, — Лоуренс снова склонился к ране, на этот раз затягивая узел чуть резче, чем требовалось. — Здесь нет болезней в привычном вам понимании. Есть лишь грехи и их последствия. — Анемия — это не грех, это нарушение транспорта кислорода, — Даниэль позволил себе слабую, почти человеческую усмешку. — И если вы упадëте в обморок до того, как закончите со мной… у меня могут возникнуть проблемы. Грей ничего не ответил, но Даниэль заметил, как дрогнула жилка на его виске. В этом странном союзе двух «взломанных» сущностей профессиональная деформация Даниэля оказалась сильнее метафизического страха. Для него Лоуренс Грей перестал быть загадочным Судьёй — он стал интересным клиническим случаем, аномалией, которую хотелось изучить так же детально, как устройство глазного дна. В конце концов, офтальмология учит видеть то, что другие предпочитают скрывать за красивыми оправами. А Лоуренс Грей скрывал слишком многое. — Вы поразительно красивы, — вдруг произнёс Даниэль, не меняя тона, словно констатировал наличие катаракты. Лоуренс замер. Игла, которую он уже собирался положить в лоток, едва не выскользнула из его тонких, цианотичных пальцев. Он медленно повернул голову к пациенту. В полумраке комнаты его синие глаза казались почти чёрными. — Издеваетесь? — в голосе Судьи прорезался опасный холод. Он привык к поклонению, привык к страху, но неприкрытое, плотское или эстетическое восхищение от этого человека звучало как изощрённое оскорбление. — Нет… — Даниэль едва заметно повёл здоровым плечом, не отводя взгляда от лица Грея. — Любуюсь. В вас есть та редкая симметрия и хрупкость, которая встречается либо в антикварных куклах, либо в терминальных стадиях редких генетических отклонений. Это… завораживает. Лоуренс ничего не ответил. Он лишь резким движением отложил инструменты и, не глядя на Даниэля, последовал его недавнему совету: медленно выпрямился, стараясь не провоцировать постуральную гипотензию, и сделал несколько глотков воды из стоявшего на столике графина. Он двигался заторможенно, послушно выполняя предписания офтальмолога, словно на мгновение признал его авторитет в вопросах физического выживания. Даниэль наблюдал за ним сквозь полуприкрытое левое веко. Рана на груди ныла, но профессиональное любопытство жгло сильнее. — Почему вы мне помогли? — спросил он, когда Грей закончил с манипуляциями. — Я вам явно неприятен. Ваша Лидия Павловна… — он на секунду запнулся, путая реальность с воспоминаниями, — … ваша природа восстаёт против моего присутствия. Так зачем тратить на меня драгоценное железо вашего организма? Лоуренс Грей медленно надел пиджак, скрывая под ним закатанные рукава сорочки и свою хрупкую андрогинную фигуру. Он снова стал Судьёй — холодным, отстранённым и недосягаемым. — Не обольщайтесь, доктор, — бросил он, поправляя воротник. — Моё милосердие имеет вполне прозаические причины. Если вы помрёте раньше положенного срока, мой дядя будет крайне недоволен смертью одного из своих «Ангелов». Он подошёл к двери, его походка снова стала плавной и почти бесшумной. — Его планы на это место гораздо масштабнее ваших мелких амбиций или моей личной неприязни. Считайте, что вы — инвентарь, который я обязан поддерживать в рабочем состоянии. До следующего процесса. Даниэль медленно поднялся с дивана, прислушиваясь к ощущениям в груди. Швы тянули, но держались крепко — Лоуренс всё же обладал той базовой аккуратностью, которая позволяла не беспокоиться о расхождении краев раны при обычном движении. Он аккуратно надел рубашку, застегивая пуговицы одну за другой, и накинул жилет. Сделав несколько шагов, Даниэль оказался почти вплотную к Лоуренсу. Как врач, он привык оценивать параметры объектов в пространстве с точностью до миллиметра. Сейчас его внутренний дальномер выдал результат мгновенно: разница в семь сантиметров. Лоуренс был ниже, изящнее, и эта разница в росте лишь подчеркивала его странную, почти неземную хрупкость. Даниэль скользнул взглядом по лицу Грея, отмечая отсутствие глубоких мимических морщин и юношескую четкость овала лица под слоем болезненной бледности. Лоуренс был младше. Лет на пять, а то и на все шесть. Совсем мальчишка по меркам того медицинского ада, через который прошел сам Даниил в своей прошлой жизни. В какой-то момент Даниэль ощутил странный укол в районе солнечного сплетения. Это не была боль от раны. Это было эхо чего-то давно забытого, резонирующее с образом этого бледного Судьи. Лоуренс, при всей его холодности, неуловимо напоминал Даниэлю дедушку — не внешне, нет, а тем самым чувством тишины и какой-то вневременной сосредоточенности, которое когда-то дарили атласы глазного дна в старом кресле. — Могу я остаться на вашем этаже на какое-то время? — внезапно спросил Диккенс. Голос его стал тише, утратив часть своей диагностической резкости. — Тут так… тепло. Он обвëл взглядом зал ожидания, где свет свечей и отделка деревом создавали иллюзию живого пространства, столь непохожего на кафельный морг его собственного B5. — А я очень хочу спать, — добавил он, и в этой фразе проступила вся та вековая усталость офтальмолога Чëртова, которую не смог стереть даже переход в иную реальность. Лоуренс Грей нахмурился. Его брови сошлись у переносицы, а пальцы непроизвольно сжали край пиджака. Он явно не ожидал подобной фамильярности от «инвентаря», тем более от того, кто только что препарировал его состояние здоровья. В этом месте никто не просил убежища просто ради сна. Здесь либо бежали, либо убивали. Однако, вопреки логике этого жестокого полигона, Лоуренс не отказал. Возможно, на него подействовал тон Даниэля — тон человека, который достиг своего предела. Или же он просто следовал приказу поддерживать «Ангела» в рабочем состоянии. — Ваше присутствие здесь не предусмотрено протоколом, — сухо произнес Грей, разворачиваясь на каблуках. — Но я не намерен выслушивать ваши жалобы на недосып по всему этажу. Идите за мной. Он пошел вперед, его походка была мягкой, почти кошачьей. Даниэль последовал за ним, чувствуя, как уютное тепло B2 медленно обволакивает его, усыпляя бдительность. Они миновали главный зал суда и вышли к небольшой двери, скрытой за тяжёлой портьерой. Лоуренс открыл её, пропуская доктора внутрь. Это была комната отдыха: небольшое помещение, пахнущее старой кожей, чаем и сухими травами. В углу стояла узкая кушетка, застеленная темным пледом. — Располагайтесь, — Лоуренс встал в дверях, его силуэт в полумраке казался почти прозрачным. — И постарайтесь не умереть во сне. У меня нет желания зашивать вас повторно. Даниэль лишь кивнул, уже садясь на кушетку и чувствуя, как тяжелеют веки. Здесь, на этаже этого странного, анемичного судьи, темнота больше не казалась враждебной. Она казалась лекарством.

***

Сон без сновидений — редкая роскошь, которую Даниэль не мог позволить себе годами, — оборвался внезапно. Глаза открылись сами собой, и мозг, привыкший к экстренным вызовам, мгновенно включился в работу. В комнате было тихо, лишь едва слышно потрескивали догорающие свечи. В кресле напротив кушетки, неестественно прямо, сидел Лоуренс. Он уснул, так и не добравшись до постели. В тусклом свете его кожа казалась не просто бледной, а почти алебастровой, восковой. По вискам Грея стекали крупные капли холодного пота, а дыхание было поверхностным и прерывистым. Даниэль поднялся. Боль в груди отозвалась глухим протестом, но он проигнорировал её, привычно отодвигая собственные ощущения на задний план. Спустя секунду он уже был рядом с креслом. Профессиональная деформация не оставила ему выбора. Пальцы Даниэля легли на холодное запястье Лоуренса, выстукивая ритм: нитевидный, слабый пульс, классический признак гипоксии. Другой рукой он осторожно приподнял веко парня. Здоровый глаз доктора привычно зафиксировал чрезмерную бледность конъюнктивы. Лоуренс резко вздрогнул и открыл глаза. В первый миг в его зрачках плеснулся первобытный ужас и дезориентация, но, сфокусировавшись на лице Диккенса, он попытался отстраниться, превозмогая слабость. — Что… что вы себе позволяете? — прохрипел Грей, но его тело отказалось подчиняться, бессильно оседая обратно в кресло. Голова Лоуренса бессильно откинулась назад. — Сидите смирно, если не хотите, чтобы я констатировал вашу смерть раньше, чем вы успеете вынести мне приговор, — отрезал Даниэль, продолжая осмотр. — У вас тяжелейший приступ железодефицитной анемии на фоне истощения. У вас есть препараты? Железо, витамины группы B, глюкоза? Лоуренс несколько секунд смотрел на него затуманенным взглядом, тяжело сглатывая. Кажется, реальность происходящего доходила до него с трудом. Наконец, он едва заметным движением подбородка указал на массивный резной шкаф в углу комнаты. — Вторая полка… за книгами, — выдохнул он и снова прикрыл глаза. Даниэль стремительно пересёк комнату. За рядами тяжёлых томов он обнаружил не просто аптечку, а целый арсенал: здесь были и современные ампулы, и старинные флаконы с притëртыми пробками. Отыскав нужный раствор для инъекций и систему, он вернулся к Лоуренсу. Движения доктора были отточены десятилетиями практики. Несмотря на непривычно длинные пальцы Диккенса, руки работали безупречно. Он быстро подготовил вену на тонком предплечье Грея. — Будет холодно, — предупредил он, вводя иглу. Лоуренс лишь едва заметно поморщился. Наблюдая, как прозрачная жидкость медленно уходит в вену, он перевëл взгляд на Даниэля. В его глазах читалось искреннее замешательство, смешанное с подозрением. — Вы ведь… психотерапевт, — выдавил он, глядя на то, с какой пугающей уверенностью доктор обращается с медицинским инвентарём. — Откуда такая… сноровка в инвазивных процедурах? Даниэль, не отрывая взгляда от капельницы, позволил себе короткую, холодную усмешку. В этот момент в нем не осталось ничего от безумного Данни из игры — только стальной стержень потомственного хирурга Чëртова. — База у всех одна, судья Грей, — ответил он, поправляя иглу. — А мои знания гораздо обширнее, чем указано в вашей «картотеке». Психика не существует в вакууме — она живёт в теле. И если тело разваливается от нехватки элементарных микроэлементов, никакая терапия не поможет. Он выпрямился, возвышаясь над Судьëй. — Отдыхайте. Пока я здесь, я не позволю вашему организму окончательно капитулировать. Это был бы слишком скучный финал для такого красивого судьи.