Код: Спасение

Лифт вздрогнул в последний раз, и гул мощных подъёмных моторов стих.

B2.

Створки медленно поползли в стороны, открывая проход. Зак, от которого всё ещё ощутимо тянуло гарью и запахом палёной плоти после ловушки Кэтрин, нетерпеливо шагнул вперёд первым. Он крепко сжимал свою косу, явно готовый снести голову любому, кто встанет на пути. Следом за ним, слегка пошатываясь, но упрямо держа спину прямо, вышел Эдди. Я же… я просто застыла на пороге кабины, словно напоровшись на невидимую стену. Мой внутренний радар, который до этого момента хоть как-то помогал мне предсказывать события, только что выдал критическую ошибку. Настоящий синий экран смерти. Я ожидала увидеть витражи. Знакомый запах тяжёлого церковного ладана, каменные своды, религиозную атрибутику и фанатичные надписи на стенах. Этаж преподобного Абрахама Грея, местного самопровозглашённого демиурга, чьи философские загадки я помнила наизусть. Но реальность, как обычно, плюнула на канон. Передо мной раскинулась «прихожая» здания суда. Высокие своды, отделка из тёмного дерева, тяжёлые ковровые дорожки, поглощающие звук шагов, и застывший в воздухе запах старой бумаги. Это место дышало холодной, бюрократической монументальностью. Никакой религии. Только закон. — Эй, ты чего застряла? — голос Эдди вывел меня из ступора. Он обернулся, его ярко-зелёные глаза недовольно сощурились. Для парня с тяжелейшим сотрясением мозга он слишком быстро адаптировался к новой локации. — Чей… чей это этаж? — выдавила я, чувствуя, как пересыхает во рту. Мой голос прозвучал неестественно глухо. Эдвард посмотрел на меня так, будто я спросила абсолютную глупость, и, слегка поморщившись от пульсирующей боли, потёр затылок с новой повязкой. — Этаж Грея, естественно, — раздражённо ответил он. — Лоуренса Грея. Лоуренса? Моя база данных полетела к чертям. Никакого Лоуренса в игре не было. Был Абрахам Грей, старик с манией величия, священник-экспериментатор, обожавший играть в Бога. Система не просто обновила статы боссов, как в случае с повзрослевшим Эдди или адекватным доктором Диккенсом. Она полностью переписала лор целого уровня. Сценарий был окончательно сломан. — Чего встала как вкопанная, малявка?! — рявкнул Зак, разворачиваясь ко мне. Его нервы, истрепанные электричеством и газом, звенели от напряжения. — Нам пора двигать! Или хочешь остаться тут и ждать, пока нас снова поджарят? Стиснув зубы, я заставила себя перешагнуть порог. Пришлось идти. «Линкольн? — мысленно позвала я, пока мы шагали по глушащей звуки ковровой дорожке. — Эй, у нас тут незапланированные изменения в коде. Кто такой Лоуренс?» Тишина. Абсолютный, глухой вакуум. Сущность, которая до этого любила вклиниваться в мои мысли со своими философскими монологами, сейчас молчала. И это было пугающе подозрительно. Ощущение, что мы идём прямиком в расставленный капкан, усилилось втрое. Мы вышли в просторный вестибюль зала суда. Ряды массивных скамей, пустая кафедра секретаря и абсолютная, давящая тишина, в которой стук моего собственного сердца казался нарушением регламента. И тут тишину разорвал голос. Он лился прямо из-под потолка. В нём не было ни пола, ни возраста. Красивый, мелодичный, пугающе чистый. Даже дешёвое оборудование не смогло исказить его благородный тембр. — Приветствую вас в моём суде. Я — Лоуренс Грей, ваш судья, — произнёс он, и от этого идеального, лишённого эмоций тона по коже поползли мурашки. — Вы находитесь на территории абсолютного правосудия. С моего этажа ещё не уходил ни один преступник. Лишь чистые души имеют право пройти дальше. Зак угрожающе зарычал, перехватывая древко косы обеими руками, а Эдди напрягся, его профессиональный перфекционизм явно столкнулся с чем-то столь же холодным и непоколебимым. — В этом зале нет прокуроров и нет защиты, кроме вас самих, — продолжил Лоуренс. — Вам придётся самим выступить своими адвокатами и доказать своё право на существование. Но правосудие не терпит голословности. Голос Судьи сделал короткую, ледяную паузу. — Вашим первым испытанием станет архив. Отправляйтесь туда и найдите свои личные дела. Без них судебное заседание не начнётся, а путь наверх останется закрыт. Голос Лоуренса стих так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь низкочастотный гул в ушах. В конце вестибюля раздался сухой электронный писк. Лампочка над одной из массивных дубовых дверей мигнула и загорелась ровным ядовито-зелёным светом. Табличка на двери гласила: «Сектор А-1. Общий архив уголовного судопроизводства». Эдвард, который до этого момента пытался сохранять самообладание, вдруг как-то обмяк. Его плечи опустились, а пальцы, сжимающие лопату, мелко задрожали. — Это бесполезно, — глухо произнёс он, глядя на зелёный огонёк. — Мы не пройдëм этот этаж. По крайней мере, я и Зак… Мы преступники. Убийцы по факту рождения и по зову сердца. В суде Лоуренса нет места для «смягчающих обстоятельств». Я нахмурилась. — Эдди, кто он вообще такой? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Эдвард перевёл на меня взгляд своих воспалённых глаз. — Он племянник преподобного Грея, — ответил он, и в его голосе проскользнула странная смесь страха и уважения. — Юрист-вундеркинд, помешанный на чистоте процесса и справедливости. Тут-то для меня всё встало на свои места. Этот «патч» к реальности был логичным: если мир стал более материальным и физиологичным, то и «Бог» сменился на «Закон». Абрахам Грей был мистиком, Лоуренс же — системный администратор этого чистилища. А с сисадминами договариваться гораздо сложнее. — Да мне плевать, чьих он кровей! — Зак с силой полоснул косой по воздуху, едва не задев одну из скамей. Его глаза горели опасным, лихорадочным блеском. — Я не собираюсь давать этому уроду повод чувствовать себя выше нас. Пусть подавится своим правосудием. Если он не откроет путь, я разнесу тут всë к чертям. Эдди лишь скептически фыркнул, но спорить не стал. Инстинкт выживания, подогретый стимуляторами Кэтти, всё ещё гнал его вперёд. Мы двинулись к архивной двери. Шаги Зака по ковру звучали тяжело, Эдди приволакивал ногу, а я… я невольно скользила взглядом по обстановке. И в этот момент мой «взор стримера», привыкший выцеплять детали в тёмных углах хорроров, зацепился за пятно. На одной из лавок ожидания, прямо на светлой обивке, красовался свежий бурый след. Брызги крови. Они не были похожи на старую декорацию. Уж слишком яркие, слишком реальные. Значит, кто-то был здесь совсем недавно. Доктор Данни?.. Миновав короткий, давящий коридор, мы оказались перед дверями архива. Зак толкнул их ногой, и нас обдал запах старой бумаги, озона и пыли. Внутри пространство казалось бесконечным. Стеллажи уходили вверх, теряясь в тени под потолком. Тысячи, десятки тысяч папок, коробок и томов. Это был не просто архив — это было кладбище информации. — Ну и где здесь искать наши «смертные приговоры»? — проворчал Зак, заходя в лабиринт бумажных стен. Я молча шагнула внутрь, чувствуя, как где-то в глубине рядов сработал очередной датчик движения, и в глубине архива, как по команде, загорелся ещё один зелёный фонарь. Игра продолжалась, и теперь нам предстояло копаться в собственном грязном белье, которое здесь было задокументировано с пугающей точностью. Внезапно под высокими сводами архива снова ожили динамики. Идеально поставленный голос Лоуренса разрезал спёртый воздух, заставив нас вздрогнуть. — Прежде чем вы начнёте, позвольте прояснить структуру моего архива, — произнёс он тоном университетского лектора. — Личные дела преступников здесь не пишутся вручную уставшими клерками. Они формируются из ваших собственных поступков, мыслей и первородного хаоса, который вы принесли в этот мир. Каждая пролитая капля крови, каждая сломанная жизнь автоматически ложится на бумагу, индексируется и занимает своё законное, безупречное место в системе. Лоуренс сделал короткую паузу, давая нам осознать масштаб его бюрократической паранойи. — Правила предельно просты. На поиск собственных дел вам даётся ровно тридцать минут. В центре сектора А-1 находится стол правосудия с тремя специальными углублениями. Найдите свои папки и поместите их туда до истечения времени. Если вы не успеете… — его голос обрёл ледяную тяжесть. — Наказание за затягивание судебного процесса будет стремительным и окончательным. Время пошло. Где-то под самым потолком вспыхнуло огромное электронное табло. Алые цифры начали безжалостный обратный отсчёт: 29:59… 29:58… Мой внутренний геймер мгновенно переключился в режим спидрана. Я метнулась взглядом по бесконечным рядам полок, лихорадочно пытаясь вычленить систему. Алфавитный указатель? Номера секций? Цветовая кодировка? Глаза разбегались от обилия серого картона. — Да вы издеваетесь! — взревел Зак, в ярости пнув ближайший металлический стеллаж с такой силой, что с верхних полок посыпалась вековая пыль. — Опять эти чёртовы загадки на время! Я просто разнесу здесь всё в щепки, и мы заберём эти проклятые бумажки из-под обломков! Он уже перехватил косу, готовясь устроить локальный армагеддон, но тут подал голос Эдвард. Стимуляторы Кэтрин, всё ещё гуляющие в его крови, в сочетании с контузией явно перевели мозг могильщика в режим квантового компьютера. Он закрыл глаза, полностью игнорируя брызгающего слюной Фостера, и начал рассуждать вслух. — Если Лоуренс настолько одержим абсолютным порядком, он не стал бы использовать банальный алфавит. Это слишком примитивно для архива такого масштаба, учитывая, что имена — вещь изменчивая, — забормотал Эдди, быстро водя в воздухе пальцем в плотной перчатке, словно чертил невидимую трёхмерную схему. — Индексация должна опираться на базовую структуру самого здания. Мы привязаны к этажам. Фостер — B6. Я — B4. Рэйчел — жертва, но её тоже классифицировали. Этажи — это вертикаль. Значит, ряды стеллажей — это уровни, а секции — хронология нашего появления здесь или уровень угрозы… На то, чтобы рассчитать пространственную модель архива и экстраполировать её на нашу троицу, у него ушло не больше пяти минут. На таймере горело 25:12, когда Эдди резко распахнул глаза. — Сектор 4, ряд 6. За мной! Мы рванули за ним вглубь бумажного лабиринта. Я бежала, поражаясь тому, как этот парень с пробитой головой умудряется так виртуозно ориентироваться в чужой системе координат. И он не ошибся. В узком, тускло освещённом проходе между четвёртым и пятым рядами обнаружилась секция, заметно выделяющаяся на фоне остальных. На полке ровно в ряд стояли три плотные папки. Я чётко видела на корешках наши имена. Но добраться до них было невозможно: нишу закрывал толстый, матовый лист плексигласа. Сбоку в металл стеллажа был намертво вмонтирован электронный кодовый замок. Четыре пустых окошка для ввода цифр и мигающий красный диод. — Проклятье, — выдохнула я, безрезультатно дёрнув за край стекла. — Закрыто. Зак тут же замахнулся косой, чтобы решить проблему в своём излюбленном стиле. — Успокойся, животное! — Эдди едва успел перехватить древко. — Одно неверное движение, и сработает блокировка. Это пуленепробиваемый полимер. Если ударишь, папки просто уйдут вниз, под стальную плиту, и мы их никогда не достанем! — Тогда какой, мать вашу, здесь пароль?! — рыкнул Фостер, нависая над электронным табло. — 1234? 0000? Год рождения этого самовлюблëнного индюка? — Думаю, Лоуренс не поставил бы пароль от балды. Ну, исходя из его характера, — я прикусила губу, мой взгляд метался от замка к таймеру, который неумолимо отсчитывал двадцать третью минуту. — Четыре цифры. Эдди, думай. Что это может быть? Общий знаменатель для нас троих? — Дата? — Эдвард нахмурился, его зрачки сузились от бешеного напряжения. — Наши дни рождения? Не подходит, их три, а цифр всего четыре. День основания здания? Мы его не знаем, это закрытая информация. — Может, номера этажей? — предложила я, перебирая в голове все возможные варианты. — Ты — 4, Зак — 6, я… допустим, 1. Но это только три цифры. — Имена? Количество букв? — Мейсон начал генерировать идеи со скоростью пулемёта. — Что связывает серийного убийцу, могильщика и тебя с точки зрения Судьи? Какое число для него является абсолютным доказательством нашей вины? Мой мозг работал на предельных оборотах, отсеивая один нерабочий вариант за другим. Суммы наших возрастов? Количество жертв на каждом этаже? Количество грехов? Всё это было слишком абстрактно, слишком подвержено изменениям. Лоуренс опирался на абсолюты. Но какие? Пока Эдди бормотал под нос сложные формулы, а Зак тяжело дышал мне в затылок, мой взгляд лихорадочно скользил по металлической раме стеллажа, прямо под кодовым замком. В тусклом свете зелёного диода я заметила едва различимые царапины на серой краске. Я прищурилась, наклоняясь ближе. Это была не случайная потёртость. Кто-то намеренно, чем-то очень острым — возможно, медицинским скальпелем? — вывел четыре неровные цифры: 09.02. Девятое февраля? Или… в другом формате дат… второе сентября? Ловушка Судьи? Обманка для тех, кто ищет лёгкие пути и поддаётся панике? Мой внутренний параноик вопил о подставе, но тут в голове с громким щелчком сошёлся пазл. Кровь на скамейке в вестибюле. Мужчина в белом халате, который тоже оказался заложником этой сумасшедшей игры и чьего трупа мы так и не увидели. Доктор Даниэль Диккенс. Второе сентября. День рождения Данни по канону оригинальной игры. Он был здесь до нас. И он оставил нам этот «чит-код». Времени на споры не оставалось. Не объясняя ничего ни напряжённому Эдди, ни готовому сорваться с цепи Фостеру, я решительно протянула руку и быстро вбила комбинацию в панель. Ноль. Девять. Ноль. Два. Раздался короткий, мелодичный писк, и красный диод сменился приветливым зелёным. Тяжёлый матовый плексиглас с тихим пневматическим шипением отъехал в сторону, открывая доступ к полке. — Какого… Рэй, эт чë было?! — опешил Зак, но я его уже не слушала. Схватив три увесистые картонные папки, до отказа набитые нашими «грехами», я развернулась и рванула обратно, сквозь пыльный книжный лабиринт, прямо к центру сектора А-1. Таймер над головой отсчитывал остатки времени, подгоняя адреналин в крови. Я вылетела к массивному столу правосудия. Прямо по центру столешницы зияли три прямоугольных углубления, идеально подходящие по размеру. — Зак, Эдди! — крикнула я, хотя тяжёлый топот за спиной давал понять, что они и так бегут следом. Не сбавляя темпа, я с размаху впечатала каждую папку в свой слот. Раздался громкий, синхронный механический щелчок. Папки ушли чуть вниз, зафиксировавшись намертво. Алые цифры на электронном табло под потолком замерли, мигнули пару раз и погасли. Мы успели. Тишину архива нарушил тяжёлый гул вентиляции, а затем из динамиков снова полился голос Лоуренса Грея. В его безупречном тоне мне почудилась едва уловимая нотка недовольства. Видимо, он не ожидал, что мы справимся. — Личные дела приобщены к материалам процесса, — бесстрастно отчеканил Судья. — Базовое условие выполнено. Однако это лишь начало. Суд не оперирует только сухими фактами. Чтобы защитить себя, вы должны встретиться со своей истинной сутью. Пройдите в следующий сектор. Вас ждёт Комната откровения. В дальнем конце архива с глухим скрежетом отворились двустворчатые двери, разрезая полумрак стеллажей полосой холодного, мертвенно-белого света. Мы пересекли порог, и свет ламп сменился мягким, обволакивающим сиянием торшеров. Внутри всë стянулось в узел. После холодного бетона и пыльных стеллажей архива мы попали в пространство, которое выглядело пугающе… нормально. Это была уютная гостиная в викторианском стиле: глубокие кресла с обивкой из тёмного бархата, низкий столик из красного дерева, заставленный аккуратными стопками бумаг, и запах дорогого табака и старой кожи. Всё это выглядело как декорация к классическому детективу, если бы не осознание, что мы находимся в чреве бетонной башни смерти. Но настоящий шок ждал нас в центре комнаты. В одном из кресел, закинув ногу на ногу и внимательно изучая какой-то документ, сидел человек в безупречно отглаженном белом халате. Его длинные пальцы привычным жестом поправили очки. — Доктор Данни?.. — мой голос сорвался на шёпот. Зак замер, его коса со свистом рассекла воздух, остановившись в сантиметре от ковра. Эдди, и так бледный после сотрясения, кажется, стал совсем прозрачным. Мы все пребывали в глубочайшем культурном шоке. Этот человек должен был истечь кровью на этаже B5, ну или как минимум не сидеть здесь в позе лондонского денди. — Что… что ты здесь забыл, глазной маньяк?! Я же тебя убил! — рявкнул Зак, вкладывая в голос всю свою ярость и замешательство. Даниэль медленно поднял взгляд. Это был Даниил Чёртов — холодный, собранный хирург, который теперь обитал в этой оболочке. И он действительно выжил. — Я здесь в качестве приглашённого специалиста, — спокойно ответил он, аккуратно откладывая бумаги на столик. — Психотерапевт. Лори… Судья Грей попросил меня провести предварительную экспертизу вашего ментального состояния. Суду нужны не только факты ваших деяний, но и мотивы. — Экспертизу? — я сделала шаг вперёд. — Доктор Чë… Диккенс, вы серьëзно? Вы сам — часть этой системы! — В этом здании всё — часть системы, Рэйчел, — он едва заметно улыбнулся. Устало. — Я буду общаться с вами по очереди. Прямо здесь. Айзек, я полагаю, нам стоит начать с тебя. Твои импульсивные реакции — самый интересный материал для… Он не договорил. Прежде чем Зак успел выдать очередную порцию ругательств, Эдди, пошатываясь, но с каким-то странным, решительным блеском в глазах, подошёл к креслу напротив доктора и рухнул в него, опережая маньяка. Эдвард в упор уставился на Данни. Наступила тишина, в которой слышно было только тиканье старинных часов на стене. — Я ненавижу тебя, мудак, — отчётливо и веско произнёс Эдди. Я опешила. Это не было похоже на обычные перепалки между «ангелами» этажей. В голосе Эдварда сквозила настоящая, выдержанная, как старый яд, неприязнь. Даниэль слегка приподнял бровь. На его лице отразилось искреннее удивление. Вероятно, его новая личность не обладала полным архивом личных обид «оригинального» Данни. Как, впрочем, и я. — Вот как? — доктор подался вперёд, сцепив пальцы в замок. — Неожиданно резкое начало для сеанса. Могу я поинтересоваться — почему? Чем вызван такой перенос агрессии? Но, прежде чем мы приступим, я бы попросил пройти Айзека и Рэйчел в комнату ожидания… — Ещë чего! — немедленно упëрся Зак, сделав широкий шаг в сторону Данни и направив на него лезвие косы. — Хрен я оставлю тебя с пацаном один на один! Говорите при нас! Даниэль вздохнул. Он не был подготовлен к темпераменту Айзека, так как не провëл с ним столько же времени, сколько и я. Он вообще мало, что о нëм знал, кроме того, что он бывший хранитель этажа и серийный убийца. И к препирательствам доктор настроен точно не был. — Я не буду повторять дважды. Если не послушаетесь, Судья Грей активирует более убедительные методы. После этих слов раздался уже знакомый щелчок. Мы подняли головы и увидели ранее незамеченный нами пулемëт. Он был направлен аккурат в голову Зака, полностью подтверждая слова Данни. Для меня это стало весомым аргументом не спорить. Я вцепилась в руку Фостера и потянула его в комнату ожидания. Он, что удивительно, послушно позволил себя увести и даже не обернулся. А я не могла не бросить на Эдварда и Даниэля последний взгляд.

***

Время, казалось, тянулось целую вечность. Из-за качественной звукоизоляции разговор за дверью услышать мы не могли, и это немного заставляло беспокоиться. Я не знала о конфликте доктора и могильщика, но знала, на что каждый из них способен. Хотелось верить, что доктор Данни окажется более благоразумным человеком и не станет вредить несовершеннолетнему. Но, вспоминая нашу встречу на его этаже, верилось в это с большим, великим трудом. Линкольн тоже не выходил на связь. Но больше моего нервничал Зак. Он ходил от стены к стене, периодически подходил к двери, безрезультатно дëргал ручку и, громко чертыхаясь, возвращался к предыдущим действиям. И так шëл седьмой круг. Мне это набило оскомину. Голова и без того была полна непрошенных мыслей, так ещë и перед глазами постоянно мельтешил кусок горелой плоти в бинтах, издававший соответствующе раздражающие звуки. Желание чем-нибудь запульнуть в него росло в геометрической прогрессии, но я держалась из последних сил. Медитация совсем не помогала. От такого абстрагироваться невозможно, сколько ни старайся. Наконец дверь открылась. Зак остановился, и в комнату вошëл Эдди, бледнее обычного, абсолютно выжатый. Он, едва дойдя до диванчика, на котором сидела я, упал на него и перестал шевелиться. Только дыхание говорило о том, что в его теле теплится жизнь. — Эдди… — Я не собираюсь это ни с кем обсуждать, — пробурчал Мейсон. — Твоя очередь, Фостер. Сначала Айзек долго стоял, неотрывно смотря на Эдварда. А потом фыркнул и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным щелчком. Мы остались вдвоём. Тишина в комнате ожидания стала вдруг слишком громкой. Такой, когда слышно собственное дыхание и то, как скрипят пружины старого дивана под чужим весом. Эдди лежал, уткнувшись лицом в бархатную обивку, и не шевелился. Со стороны могло показаться, что он уснул. Но я видела его пальцы — они ритмично, почти судорожно сжимали и разжимали край шарфа. Он не спал. Он просто не хотел, чтобы на него смотрели. Я всё равно смотрела. — Эдди, — позвала я тихо. Мой голос прозвучал глухо, без обычной стримерской иронии. — Что там было? О чём вы говорили? — Ни о чём, — глухо отозвался он в обивку. — Обычная терапевтическая чушь. Доктор спросил про мои чувства. Я сказал, что чувствую только боль в затылке. Он остался недоволен. — Эдвард, — я не отступала. — Когда ты вошёл туда, ты сказал, что ненавидишь его. Это не похоже на «ни о чём». Он не ответил. Его плечи напряглись. Я видела, как желваки заходили под бледной кожей. Стимуляторы Кэтти, сотрясение, допрос — всё это смешалось в гремучий коктейль, и сейчас Эдди был похож на перегретый механизм, который вот-вот сорвёт резьбу. Я пересела ближе. Не вплотную — он не любил прикосновений, я уже выучила. Но достаточно, чтобы он чувствовал моё присутствие. — Расскажи мне, — попросила я. — Ты же помнишь наш разговор в коридоре, перед Кэтти? Ты рассказал мне про Альберта, про кошку, про Девочку. Я не отвернулась тогда. Не отвернусь и сейчас. Долгое, тяжёлое молчание. А потом он заговорил. Глухо, монотонно, словно зачитывал техническую документацию на собственный брак. — Это случилось вскоре после того, как я стал Ангелом. Я был… неопытным. Наивным. Я тогда ещё носил «маску». Он горько усмехнулся, и я поняла — он говорит не о мешке. О другой маске. О той самой «идеальной имитации», которую он оттачивал годами. — Я думал, что жертвы будут охотнее идти ко мне, если я покажусь им безобидным. Маленьким мальчиком, которому страшно и одиноко. Я сидел среди могил, сжимал лопату дрожащими руками и говорил: «Пожалуйста, помогите мне выбраться». И они велись. Все велись. Жалость — такой предсказуемый алгоритм. Он замолчал, и я услышала, как скрипнули его зубы. — А потом на мой этаж пришёл священник. Слово упало в тишину, как камень в колодец. Я замерла. — Его звали отец Маркус. Католический священник из прихода, куда когда-то ходили мои родители. Данни пропустил его. Доктор сказал ему, что на B4 находится заблудшая душа, ребёнок, которому нужен пастырь. Данни знал, кого посылает. Знал. Голос Эдварда дрогнул, впервые за всё время. Не от слабости. От ярости. — Я встретил его в своей «маске». Дружелюбный, вежливый мальчик, который просто хочет выбраться. Сначала всё шло по плану. Он говорил со мной мягко, по-отечески, гладил по голове. А потом… Эдди резко сел. Его лицо было абсолютно белым, а глаза — сухими и воспалёнными. Он смотрел прямо перед собой, в стену, но явно видел что-то другое. — Он сказал, что я «особенный». Что у меня «чистая кожа». Что Бог послал ему награду за долгие годы воздержания. И он начал расстёгивать ремень. Меня замутило. Я видела в играх много мерзости, но это… это было реальностью. Его реальностью. — Я не сразу понял, что происходит, — продолжал Эдди всё тем же монотонным, жутким голосом. — Мои алгоритмы не включали такую переменную. Я знал про убийц, знал про воров, знал про лжецов. Но этот человек… он был священником. У него был крест на шее. И он собирался… Он осёкся. Сглотнул. — Я ударил его камнем. Первым, что попалось под руку. Я бил и бил, даже когда он перестал кричать. Я размозжил ему голову так, что лицо превратилось в кашу. Я не строил ему могилу, Рэйчел. Я просто закопал его в дальней яме, как мусор. Без расчётов, без чертежей, без эстетики. Он не заслужил порядка. Он заслужил грязь. Эдди замолчал. Его дыхание было тяжёлым, рваным, а побелевшие пальцы судорожно сжимали колени. — После этого я перестал играть в «милого мальчика». Я понял, что маска не защищает. Маска привлекает хищников. И я надел другую маску — ту, что отпугивает. Мешок. Холод. Цифры. Геометрия. Он медленно повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. — Он знал. Он не просто пропустил жертву на мой этаж — так делали все Ангелы. Он выбрал конкретного человека. Он знал, что Маркус — педофил. Знал, что он сделает со мной. Это не была случайность. Это была диверсия. И когда доктор сегодня сидел напротив меня и спрашивал про мои чувства своим врачебным тоном… я хотел убить его снова. Медленнее. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Я смотрела на Эдварда и видела не маньяка-архитектора, не хладнокровного убийцу, не мальчика с лопатой. Я видела ребёнка, который построил вокруг себя стены из надгробий, потому что мир за этими стенами оказался страшнее любой могилы. Я не стала ничего говорить. В таких случаях слова бесполезны. Вместо этого я медленно, осторожно, — давая ему время отстраниться, — положила свою ладонь поверх его стиснутого кулака. Он вздрогнул, но руку не отдёрнул. Его пальцы под моей ладонью были ледяными и напряжёнными. Мы сидели так несколько долгих секунд. А потом он тихо, почти беззвучно выдохнул, и его кулак чуть-чуть разжался. — Ты странная, Рэйчел, — прошептал он. — Ты должна была испугаться. Или пожалеть меня. А я ненавижу жалость. — Я не жалею тебя, — ответила я ровным, тихим голосом. — Я тебя понимаю. Это другое. Он ничего не ответил, но его пальцы едва заметно шевельнулись под моей ладонью. Не отстраняясь, скорее проверяя, что я всё ещё здесь. За дверью послышались тяжёлые шаги. Сеанс Зака, похоже, подходил к концу. Я убрала руку и выпрямилась. — Мы разберёмся с доктором, — сказала я, глядя на дверь. — Но не здесь и не сейчас. Сейчас наша задача — пройти Суд. А Данни… Данни подождёт. У него нет выбора. Эдди фыркнул. Почти как прежде, с проблеском прежней язвительности. — Ты говоришь как стратег. Мне это нравится больше, чем твоя дипломатия с Кэтти. Та была отвратительно наивной. — Учитесь, мистер Мейсон, — я позволила себе слабую усмешку. — Учитесь. Дверь распахнулась, и в проёме возник Зак. Вид у него был озадаченный, что для Зака означало крайнюю степень замешательства. — Этот ваш мозгоправ… — начал он, но осёкся, переводя взгляд с меня на Эдди и обратно. — Вы тут чё, в гляделки играли? Или заговор устроили? — Обсуждали архитектурные планы, — ответил Эдди ровным голосом, и я заметила, как уголок его губ чуть дрогнул. — Твоими могилами займёмся позже. — Чё?! — Ничего, Зак. Зак всё ещё стоял в дверях, подозрительно переводя взгляд с меня на Эдди. Его озадаченное выражение лица ясно говорило: он чувствовал, что за время его отсутствия что-то изменилось. Но его мозг, не привыкший к анализу социальных взаимодействий, просто завис, не в силах расшифровать наши переглядывания. — Ладно, — буркнул он наконец. — Твоя очередь, малявка. Этот мозгоправ сказал заходить. Я кивнула и поднялась. Эдди проводил меня коротким взглядом, в котором читалось что-то среднее между «будь осторожна» и «не натвори глупостей». Когда я вошла в комнату, Даниэль сидел в том же кресле. Перед ним на столике лежала моя папка — заметно тоньше, чем у Зака или Эдди. Он не открывал её. Просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал. Его поза была расслабленной, но я заметила, как пальцы едва заметно подрагивают. Усталость? Или что-то ещё? — Рэйчел Гарднер, — произнёс он задумчиво. — Или мне называть тебя Раисой Садовской? Я не вздрогнула. После всего, что случилось на B5, скрывать правду было бессмысленно. Он знал. Он понял это ещё тогда, в операционной. Я медленно опустилась в кресло напротив. — Как вам удобнее, доктор Чёртов. Он чуть прищурился. — Даниил. Или Даниэль. Так проще. Я кивнула. — Вы не очень-то похожи на психотерапевта, — заметила я, обводя взглядом комнату. — Для человека, который должен проводить «экспертизу ментального состояния», вы выглядите… уставшим. — Я хирург, а не психотерапевт. И я устал, — согласился он, не пытаясь спорить. — Устал от этого тела, от этого здания, от Скара, от Линкольна, от всей этой метафизической игры. Но Лоуренс попросил, и я согласился. — Лоуренс, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Судья Грей. Вы с ним… в хороших отношениях? Данни снял очки и принялся протирать их краем халата. Без них его лицо казалось моложе и одновременно беззащитнее. — Он интересный человек, — произнёс он после долгой паузы. — Знаешь, я ведь умер от истощения. Я не спал годами. Я ненавидел свою работу, своих пациентов, свою семью, себя. А здесь… — он чуть усмехнулся. — Здесь я впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме усталости. Что-то, что напоминает интерес. Или даже… Он не договорил. Я терпеливо ждала. — Мне нравится Лоуренс, — наконец сказал он, глядя куда-то в стену. — Впервые за многие годы я испытываю к кому-то влечение. Не просто физическое — хотя и это тоже, — но и духовное. Его ум, его холодная логика, его одержимость порядком. Это… завораживает. Я молчала. Это было неожиданное признание, но я не чувствовала осуждения. Только странную, горькую печаль. Он говорил о Лоуренсе так, как говорят о редком, драгоценном экспонате. — Но это не меняет того, что я здесь делаю, — продолжил Даниэль, возвращая очки на место. — Скар поставил передо мной задачу. Я должен помешать тебе. И я буду это делать. — Зачем? — прямо спросила я, подаваясь вперёд. — Вы сказали, что устали. Вы сказали, что ненавидели свою жизнь. Зачем вам выполнять приказы существа, которое использует вас как пешку? Скар — не ваш хозяин. Вы сами это знаете. Данни чуть склонил голову набок. Его здоровый глаз смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом. — Ты не понимаешь, Рэйчел. Скар — это не просто «существо». Это Палач. Абсолют. Он не обещает мне награды, он не манипулирует мной через ложь. Он просто сказал правду: я заслуживаю смерти. И я с ним согласен. — Вы не заслуживаете смерти, — тихо, но твёрдо произнесла я. Он моргнул. Впервые за время нашего разговора на его лице отразилось что-то, похожее на замешательство. — Вы устали, — продолжила я. — Вы совершали ошибки. Вы были холодны с пациентами. Вы заснули за рулём. Но это не делает вас грешником, заслуживающим вечного проклятия. Это делает вас человеком. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — его голос стал жёстче. — Знаю, — я смотрела ему прямо в глаза. — Я тоже умерла. Не героически. Я просто рухнула в коридоре собственной квартиры, пока мои родители орали на кухне. Я убила себя энергетиками и стримами. И знаете, что я поняла? Смерть не делает нас особенными. Она просто обрывает жизнь. А жизнь — это единственное, что имеет значение. Даниэль долго молчал. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой. — Твоя философия очаровательна в своей наивности, — наконец произнёс он. — Но я не собираюсь в этом разбираться. Я не хочу разбираться. Скар сказал мне, что я должен сделать. Мне этого достаточно. — Достаточно для чего? — я прищурилась. — Чтобы существовать? Или чтобы жить? Он не ответил. Он просто посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом человека, который уже всё решил и не хочет, чтобы его переубеждали. — Твой сеанс окончен, Рэйчел, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та холодная, врачебная интонация. — Я передам свои записи Лоуренсу. Суд начнётся, когда он сочтёт нужным. Я поднялась. У двери я задержалась и обернулась. — Доктор Чёртов, — позвала я. Он поднял голову. — То, что вы чувствуете к Лоуренсу… это не слабость. Это доказательство того, что вы ещё живы. Скар не может дать вам этого. Подумайте об этом. Он не ответил. Я вышла. В комнате ожидания Зак сидел на полу, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Эдди по-прежнему лежал на диване, но теперь его глаза были открыты. Они оба уставились на меня, едва я переступила порог. — Ну? — хором спросили они. — Ничего, — ответила я, закрывая за собой дверь. — Пока ничего. — Это «ничего» заняло дохрена времени, — проворчал Зак. — У нас был долгий разговор, — я опустилась на диван рядом с Эдди. — О жизни. О смерти. О том, что доктору нравится наш Судья. Зак подавился воздухом. — Чего?! Этот глазной маньяк втюрился в того напыщенного индюка, который нас судит?! — Зак, — устало произнесла я. — Ты слышал слово «тактичность»? — Нет. И мне плевать. — Я заметила, — я откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. — Эдди, ты как? — Голова болит. Доктор — ублюдок. Зак — громкий. Ты — странная, — монотонно перечислил Мейсон. — В остальном — нормально. — Отлично, — я позволила себе слабую улыбку. — Значит, команда в порядке. Зак что-то буркнул про «ненормальных детей» и отвернулся. Эдди тихо фыркнул. Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями перед тем, что ждало нас дальше. Суд ещё не начался. А мы уже были измотаны до предела.