Мяо Шань, спустившаяся в ад

— Я помогу тебе это узнать! — её голос полон силы, больше не дрожит, но непоколебимая решимость отчего-то его напугала.       Откуда она сможет это узнать? Как она сможет это сделать, и главное… Что именно она узнает?       Он хотел остановить её. Не позволить прикоснуться к тому, что долгое время отравляло его. Он догадывался: она не помнит ничего из прошлого. Ничего связанного с ним и тем, что он тогда с нею сделал.       Весь её страх пока был порождён лишь их недавними встречами. Но даже это оказалось мучительным. И ему вовсе не хотелось, чтобы она хоть когда-нибудь вернула себе память о том времени. Ему не хотелось вновь оказаться отверженным.       Но было поздно.       Мягкое прикосновение… Вроде того, что ему приходилось ощущать в последнее время, забираясь через окно.       Тогда оно было поверхностным и довольно слабым, а теперь Она словно ощупывала его изнутри, без малейшего сопротивления проникнув вглубь, и, находясь в опасной близости от всего того, что в одно мгновение разрушило бы любую возможность находиться рядом с ней открыто, а не тайком.       Но что он мог теперь сделать? Оглушить? Нет, он не мог быть уверен, что это ей не навредит.       Руки сами собой сжались в кулаки в ожидании неизбежного. Он просто не знал, что делать. Ему оставалось лишь обречённо замереть у её ног, наслаждаясь последними мгновениями близости.       А она проникала всё глубже, так и не коснувшись ни одного из тех страшных воспоминаний, которые бессильно кружили вокруг неё. Туда не дотягивался даже тот паразит, с которым он прежде делил единый голод.       Это казалось невозможным. Она по-прежнему стояла перед ним, но её образ словно двоился. Перед ним и в нём — два сияния, два образа. Она разделилась, ощущаясь при этом единым целым.       Светящаяся пыль парила вокруг, рассыпаясь внутри его головы, проясняя сознание. Он никогда ещё не мыслил столь ясно, и никогда Она не была к нему настолько близка.       Что-то внутри него, к чему даже он сам прежде не имел доступа, она зацепила и потянула наружу… По хребту Джека побежала волна холода.       Слабая пульсация набирала силу, наполняясь жизнью, и, спустя мгновение, в голове словно взрыв прогремел.       Обжигающая круговая волна разошлась внутри, одаряя ощущением возвращения чего-то важного. Словно осколок сути до этого был потерян, но сейчас занял своё место, встроившись в «Я», и, наконец, завершая его.       Оглушённый этим чувством целостности Джек мог лишь рвано хватать воздух пересохшими губами, неверяще уставившись на чуть потускневший огонь жизни, который наблюдал в девушке. — Джек… ты Джек, — сорвались слова, и она, не в силах больше держаться на ногах, начала заваливаться вперёд. Джек инстинктивно подхватил её.       Опять этот «не сон». Словно их жизнь вновь и вновь возвращает их туда, откуда они пришли, как бы они не бежали прочь.       Слабое дыхание щекочет шею, а сердца бьются удар в удар.       Сколько она пробудет в таком состоянии? Опасно ли это? Что, если она умрёт?..       В тот раз она тоже потускнела. Медленно угасала, пока он, ещё не поняв что происходит, продолжал терзать её, ещё смея при этом радоваться, что больше нет сопротивления.       Нет, в этот раз всё точно не будет как раньше. Он останется рядом столько, сколько сможет, пока она не погонит его прочь.       Главное не позволить людям ей навредить, а уж с собой он постарается совладать.

***

      Сознание медленно возвращалось ко мне, не позволяя сразу понять, где я нахожусь и что произошло, словно я всё ещё находилась в полудрёме. Отстранённо мной воспринималось то, что кто-то мягко сжимал меня в объятиях, позволяя расслаблено полулежать, постепенно приходя в себя. Первое, что я увидела, приоткрыв глаза и дождавшись, пока тёмные пятна уйдут — синее. Но цвет был едва различим из-за грязи, покрывавшей предмет.       Я рассеяно разглядывала вещь перед собой, с трудом вспоминая, где уже могла видеть нечто подобное.       «Ах, точно. Джек…»       Стоило ли мне отстраниться, резко его оттолкнуть? Не знаю. Пока я не чувствовала опасности, от которой хотелось бы убежать прочь. Была слишком уставшей для того, чтобы бояться.       Он молчит, не разжимая рук, и я молчу в ответ.       Слова сейчас неуместны. Они лишь разрушили бы это хрупкое ощущение покоя. Это так странно. Его имя находилось не где-то в середине, где оно обычно располагается у большинства, становясь одним из столпов, формирующих личность, а за завесой. А та гниющая масса? Чем она была прежде? Воспоминаниями, чувствами, желаниями? Словно его пытались уничтожить. Лиши человека памяти, отбери у него желания, подави его волю, и ты получишь пустой сосуд, не имеющий собственных стремлений, которым можно управлять как марионеткой.       Но имя осталось. Осталось на том кладбище былого, забытое даже самим его владельцем.       Да и что он за существо? Пока увиденное мною было невероятно противоречивым. Он убил без малейшего колебания, но и убитый им человек совершенно точно не имел хороших намерений. Потом тайные прогулки в мою комнату по ночам, прикосновения… То, как он навис надо мной, хрипя что-то невнятное… А теперь и вовсе обнимает.       Это всё так же абсурдно, как и мои поступки. Я то боюсь, то пытаюсь… помочь? Можно ли то, что я назвала ему его имя вообще назвать помощью?       Во мне оставались опаска и беспокойство, но они больше не были столь безумными и неконтролируемыми.       У меня всё ещё оставался вопрос, на который я так и не получила ответа. В чём мотив Джека?       Что ему от меня нужно?       Объятия внезапно стали крепче, длинные когти неприятно оцарапывали даже через одежду, а в макушку мне засопели. Похоже, я погорячилась насчёт того, что мне не страшно. Ещё как страшно.       Ощущение безопасности испарилось. Вернулась трезвость мыслей.       Я упустила свой шанс отстраниться, когда меня ещё не держали так крепко. Сейчас придётся вырываться и лишь боги знают, чем это может для меня обернуться. Но тревога вгрызается немилосердно, а ещё отвратительный запах… Мне чудилось, будто он исчез, но теперь вонь вновь обрушилась на меня со всей силы.       Когтистые пальцы Джека дрогнули. Дыхание его замерло. Руки медленно, даже излишне медленно, словно неохотно, разжались, давая мне свободу.       Голова ещё немного кружилась. Я, неловко покачиваясь, отползла, чтобы потом резко «прилечь» прямо на пол, потому что перед глазами вновь потемнело.       Что-то в последнее время я зачастила нежиться на полу. — Зачем ты здесь, Джек? — этот вопрос давно меня мучил.       И вновь тишина, нарушаемая лишь моим рваным дыханием. Дурно. Перенапряглась до тошноты. Давненько такого не бывало. — Р-ррр-яя-яя-дом… Хочу-ууу-у… быть рр-ррр-яя-яя-дом… — сейчас его речь казалась более отрывистой, он всё ещё запинался и тянул гласные. Но эти рычащие ноты и выражение лица, которое я не знаю как трактовать…       Твёрдость в словах, совсем не чета той растерянности, что я слышала прежде. — Зачем хочешь быть рядом?       Он ненадолго застывает, разве что пальцы чуть подрагивают, будто перебирая в воздухе что-то невидимое. Веки то опускаются, то вновь обнажают неестественную пустоту. — Тепло-о-о, — тихо выдыхает, и, больше ничего не поясняя, опускает голову, скрыв лицо за длинной рваной чёлкой.       Немного полегчало, поэтому осторожно поднимаюсь и бреду к своей кровати, чтобы растянуться на простынях. — Ты продолжишь приходить, даже если я не хочу тебя видеть?       За спиной послышался шорох. Он поднялся и подошёл вплотную, остановившись в раздумьях. — Не-е-е уви-ии-дии-и-шь, — его когтистая ладонь легла на мою голову, чуть ероша волосы, словно пытаясь успокоить, но тут же убралась.       Внезапно Джек развернулся и направился в сторону окна. — Ладно! — сказала громче, чем собиралась, — можешь приходить. Только никому на глаза не попадись, — закончила, уже понизив голос, — кроме меня.       За спиной тихо вздохнули. Скрипнул подоконник, раздался глухой звук приземления на траву, и всё стихло.       Я была зла на ситуацию, эгоистичность существа и то, что поступилась собственными же принципами. Я сгорала от злости и толики стыда, обжигающих лицо и кончики ушей. Наверняка сижу вся красная, какой ужас. С чего бы мне краснеть?!       Позорище.

***

      Джек то и дело срывается на бег, чуть скользя по мокрой от дождя траве.       Ему хочется вернуться к ней. Она же разрешила, разрешила ему приходить! Но едва ли она сейчас будет ему рада.       Оттолкнула, отвернулась. Но он всё ещё чувствовал это…       Словно до сих пор не разжал рук.       Он прижал ладони к лицу, шумно втягивая воздух.       Эфемерный, слабый запах, оставшийся на руках, на одежде… Блаженство. — Хе… хе-хе-хе, — этот тихий, пугающий смех разнёсся по затихшему перед ним лесу. Теперь у него было предчувствие, что очень скоро всё изменится. Нет, не повторится, но всё совершенно точно начало меняться.

Он вернётся. Завтра он всенепременно к ней вернётся.

В груди Джека разгоралось тепло, для которого отныне появилось место.

***

      Без кольца-оберега, испортившегося после возвращения из чертогов чужой души, спалось просто отвратительно, вернее, никак. Пришлось заменить сон медитацией, а что оставалось делать?       В тот раз, после наложения защиты, которая оказалась бесполезной против Джека, но показавшей себя довольно хорошо при попытках всякой мелкой шушеры пролезть в дом, я так до конца и не восстановилась, да к тому же ещё раз сильно перенапряглась. Но приходила в норму гораздо быстрее, чем прежде.       А вот с защитой дома случилось то, чего я вовсе не ожидала.       Пусть фейри, изгнанные из дома, никакой ощутимой угрозы не несли, но их озорливая, а порой и просто пакостная натура не внушала золотой магической преграде ни малейшего к ним доверия.       Да, мало того что их вынесло из дома прочь, так ещё и обратно не пустило. Зато стоило выйти, как оказывалось, что вся эта бравая компания столпилась за пределами дома, решительно не собираясь никуда уходить.       Из-за тонкого ствола молодой яблони выглядывают зубастые мордашки. Чёрные бусинки их глаз так отличаются от тех сочащихся чернотой провалов… нет, не нужно о нём сейчас думать. Нигде от него покоя нет: хоть сам и ушёл, а в мыслях засел.       Сегодня впервые за долгое время вышло солнце. Его лучи мягко рассеиваются в пышной листве плетистых роз, увивших беседку: навес, две опоры, да крыша из тонких реек, а под ними небольшая скамейка.       Вот на ней я сейчас и сижу, вытянув ноги да запрокинув голову. Жаль, что цветы уже отцвели, как бы мне хотелось сейчас увидеть их алые лепестки.       А фейри уже надоело сидеть в траве и они стали подбираться поближе. Да уж, я просто ужасный человек. Это читается в их укоряющих и обиженных взглядах, которые они переводят с корзинки, полной шоколадного печенья, на меня. И так несколько раз.       Нет, у меня и в мыслях не было их дразнить, просто очень уж хотелось погреться на солнышке. Ведь всё содержание корзинки изначально им и предназначалось.       Неохотно поднимаюсь и раскладываю ароматную выпечку на плоском камне под яблоней, который ещё много лет назад, пыхча от натуги, притащила из леса. — Я приглашаю Добрых соседей. Приношу им в дар сию пищу. Прошу, помогите мне позаботиться о саде, чтобы растения не болели, не гибли от нападок насекомых. Прошу, помогите мне охранить их от зимнего холода!       Пусть это «приглашаю» звучит и смешно, учитывая, что сейчас они порхают вокруг меня, но ритуалы есть ритуалы. К тому же, им такое отношение особенно нравится. И сейчас их глазки блестят едва сдерживаемым желанием кинуться к еде.       Но по правилам это можно сделать лишь после того, как я уйду. Они носятся вокруг, трепеща полупрозрачными стрекозиными крылышками, кривляются изо всех сил.       «Да уходи же ты наконец!!!» — ещё немного, и точно начнут вопить нечто подобное.       Пойду-ка я домой: стоит оставить нетерпеливых фейри со сладостями наедине.       Обычно то, что я им оставляла, бесследно исчезало уже на следующий день.       Когда фейри меня касались, то я лишь чувствовала их энергию, похожую на игристое вино, пьянящую, покалывающую кожу сотнями невидимых пузырьков воздуха. Физически они меня не трогали.       Возможно, часть времени фейри находились в том пласте реальности, что служил границей, а при необходимости соскальзывали либо в наш мир грубых материй, чтобы забрать причитающееся, либо назад, в свой более тонкий мир.       Наверное, у них всё же была осязаемая оболочка, потому они и имели возможность забирать то, что им отдавали.       Ведь если они забирали людей, то вместе с их телами…       Весь оставшийся день я посвятила укреплению барьера. Можно было вновь вложить защиту в кольцо-оберег, но, скрепя сердце, пришлось признаться себе в том, что полагаться исключительно на амулеты не выйдет, ведь однажды я могу столкнуться с чрезвычайной ситуацией, когда смогу положиться лишь на свои силы.       Несколько часов подряд абсолютного сосредоточения сожрало половину от восстановившегося запаса сил, наградив меня лёгкой головной болью. Но зато барьер держался сам, став даже крепче прежнего.

***

      Хорошее не может длиться вечно, наверное, именно этим утверждением руководствовался серокожий посетитель, по своему обыкновению влезая в окно в тот самый неподходящий момент, когда я, ноя, натирала виски мятным маслом.       От неожиданно шумного вторжения я рефлекторно дёрнулась, оборачиваясь, и задела коленом бутылочку.       Она тихонько звякнула, и, упав на бок, радостно покатилась в дальний угол. Драгоценное содержимое с нежным, размеренным бульканьем стало выплёскиваться на пол. — Нет! — кинулась я спасать свой трёхнедельный труд, едва не поскользнувшись на луже масла.       Мрачно осмотрев сосуд я убедилась, что в нём осталась (в лучшем случае) пятая его часть. Лучшее оливковое масло, самая ароматная, бережно выращенная и высушенная перечная мята. И три недели томительного ожидания, пока лекарство настоится. Теперь же вся эта драгоценность залила паркет… — Проклятье! — конечно, того что осталось мне ещё надолго хватит, но обидно до ужаса.

Но уже ничего не поделать, как нельзя склеить осколки без последствий, так и разлитое уже не вернуть в сосуд.

      Джек стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу. Того и гляди сиганёт обратно в окно. — Мне надо убрать, масло разлилось.        Эх, в ванной, помнится, у меня были тряпки… — Я… уйти? — сомнение и словно бы… отчаяние в голосе. А он стал говорить лучше, хотя прошёл всего день. — Нет. Можешь остаться, — обещания нужно держать. Хотя я и не обещала его не прогонять. Но… Вечно я делаю что-то нерациональное.       Пока я ходила за тряпками, вытирала пол, уходила выкручивать излишки масла в унитаз, Джек так не сошёл с места, лишь внимательно наблюдая, поворачивая голову вслед за мной.       Руки мою нарочито медленно, тщательно, и вовсе не потому, что отмыть масло сложно.       Я просто не знаю, что буду делать дальше. Придётся сидеть рядом, разговаривать? Что?       Уже жалею, что согласилась на это. Но если так подумать, он бы в любом случае не отстал. Джек в этом сам признался.       Так в самом деле лучше. Я хотя бы буду понимать, с чем имею дело. Следуй он за мной на расстоянии, я бы ощущала его присутствие, и от незнания, что он всё-таки такое, продолжала бы жить в вечном страхе.