Мяо Шань, спустившаяся в ад

      Сонное оцепенение дня постепенно отступало под натиском вечерней прохлады и свежести, которую принёс сумрак, затянувший небо бархатной синевой с россыпью звёзд-жемчужин.       Я задумчиво перебирала влажные пряди перед зеркалом, чтобы они поскорее высохли. Фен я не признавала. Вертишься с ним волчком, только после ванны, а вспотеешь как после хорошей пробежки. Да и волосы потом секутся. И есть что-то особенное в том, чтобы сидеть вот так, никуда не торопясь, готовясь ко сну.       Несмотря на скрипящую от чистоты кожу, мне чего-то не хватало. Мыло и шампунь будто потеряли свои яркие запахи, которые прежде держались часами. Ощущение, словно я оказалась раздетой на публике. Хотя этой самой публики как раз и не было.       Я всегда любила духи. Или, правильней всё же было сказать, нуждалась в них. Даже в раннем детстве тянулась к маминому туалетному столику, в надежде пшикнуться из яркого, переливающегося пузырька, пока никто не видит. Но лишь когда пришёл подходящий с точки зрения родителей возраст, я мольбами, уговорами, но всё же получила свою первую, заветную туалетную воду. Шло время, и вскоре, было ли жарко, холодно, дул ли ветер, или шёл дождь, у меня находился подходящий запах для любой ситуации. Казалось немыслимым выйти куда-то, не брызнувшись содержимым одного из флаконов.       И сейчас руки сами тянулись то к фигурным бутылочкам, то к ароматическим палочкам, но я всё же сдержалась. Как потом спать, если комната и я сама пропахнем тяжёлым сандалом или душным пачули?       Когда я уже собиралась закрыть ящик, в руку ткнулась холодная коробочка, вроде тех, в которых продавали бальзамы для губ. В куче разной мелочёвки нашлось ещё три таких же. Все они до краёв были полны воскоподобной массой, которую можно было достать лишь поддев ногтём. И лишь принюхавшись к содержимому, наконец вспомнила что это такое — твёрдые духи. Я сделала их около полугода назад, когда купила масла для аромалампы и осознала, что их получилось слишком уж много. Смеси вышли весьма недурные. Даже цитрусовые сохранили свой аромат. И почему я о них не вспоминала?       Но больше всего привлёк моё внимание цветочный аромат. Коробочка манила.       Роза и что-то ещё… Этикетку с составом я наклеить не додумалась, но рецепт точно должен был быть записан. Странно, что я забросила эти духи в дальний ящик. Пахло очень уж приятно. Не удушающая, деликатная роза раскрывалась на коже облаком тёплого, ласкового аромата. Едва уловимые нотки мёда, источаемые воском, лишь дополняли композицию. Запах окутывал подобно лёгкому муслину. В теле появилась такая лёгкость, как если бы от клеток в теле осталась одна лишь оболочка, которая заполнилась гелием. Смесь плавилась от тепла тела, набирал силу аромат.       А вокруг начали распускаться розы. Алые, белые, розовые, жёлтые, разных форм и размеров, но все, как одна, источающие одурманивающий запах. Они росли из стен, прорывая обои; укрывали пол, превращаясь в живой ковёр. В этой маленькой коробочке, в густой смеси, была заточена сама душа роз: сотен и тысяч благоухающих цветов, что прежде поворачивались к солнцу, тянулись к его жизнедарящему теплу.       Ножки кресла вязли в цветах, давя нежные бутоны. Халат сполз с тела, опадая к уже босым ногам. В пару шагов оказавшись у зеркала, отразившего меня во весь рост, я зачерпнула уже не напоминающую твёрдый кусок воска, а скорее маслянистый крем, смесь, и растёрла её по коже. Крем впитался на глазах, уходя под кожу, которая становилась всё больше похожа на розовые лепестки, нежные, бархатистые, тонкие до полупрозрачности.       Но коробочка мала, прискорбно мала. Принимаюсь судорожно выскребать из неё всё до последней капли…       Недостаточно. Я вожу руками по телу, пытаясь оставить благоухающий след в местах, на которых не хватило колдовского зелья. Прочь, прочь одежду, она больше не нужна, ведь я уже одета. В этот аромат, в сияние и лёгкость. Зрачок расширяется, оттеснив радужку настолько, что та превращается лишь в тонкий ободок, различить цвет которого уже не представлялось возможным. Глаза лихорадочно блестят, а в черноте зрачка плещется океан бесчисленных звёзд. Сердце колотится, набатом разносится на мили вокруг. И с каждым биением, отдающимся в ушах барабанами, из-под волос, из самого черепа, такт-в-такт прорастают кривые веточки; сначала сухие, чёрные, они набирают силу, наливаясь соками, гнутся, свиваясь между собой лишь в им ведомом порядке.       Чешется кожа головы, сочась пахучим маслом, стекающим по лбу, шее. Тяжёлые капли ползут вниз, заливая глаза, издавая густой, плотный запах, полный мускусной теплоты. На молодых побегах набухают почки, увеличиваясь и раскрываясь с оглушительным шелестом. И они тоже чешутся. Эти почки. И лишь обратившись в миниатюрные бутоны, лепестки которых поблёскивают, словно обсыпанные волшебной пыльцой, они перестают меня беспокоить. Невидимые пауки накидывают на ветви тонкие паутинки, на которые тотчас нанизываются алмазы росинок. Волосы воспаряют вокруг головы, и, свившись в тугие кольца, опадают на спину, распрямляясь под собственным весом до лёгких волн. Здесь мало места. Недостаточно простора. Меня тянет за золотую завесу, в лес полный звуков ночных насекомых…       А тело всё горячее, масло течёт по груди, дурманящее, возбуждающее. И единственное, что позволит мне остудить этот жар — вечерний воздух, врывающийся в лёгкие блаженной прохладой.       Я готова выпорхнуть в окно; что такое второй этаж, если ветер шепчет мне на ухо обещания поймать и унести прочь, под сень густых крон? Но он не даётся в руки, лишь дразня, маня за собой, и внезапно уносится прочь, на прощанье окатив холодной волной.       Смутно знакомое лицо. Как чужеродно смотрится оно среди всего этого цветущего великолепия. Я знаю как его зовут, но никак не могу вспомнить. Комната кружится, а ноги то и дело отрываются от земли, заставив опереться на знакомца, чтобы не улететь. Но как же плохо от него пахнет! И одежда такая липкая. Даже розы вокруг застонали, закрывая едва раскрывшиеся бутоны. — Чего ты, а, вот чего? — вопрошаю, стараясь не потерять его из виду, лишь крепче сжимая пальцы на его предплечье. Он что-то говорит, но я не слышу. Со всех сторон наваливается лишь шелест лепестков и нескончаемый грохот моего сердца. Реальность искажается, знакомый мир рассыпается на глазах, обретая новые черты. Водопад, срываясь с медной скалы, наполняет яму, усыпанную мраморно-белыми камнями, что так красиво бликуют в холодном лунном свете, водой, тёплой как парное молоко. Над кристальной рябью свивается густым туманом запах лесных трав, обступающих озеро со всех сторон, укрывая его от любопытных глаз.       Он красивый. Грязь сходит, открывая истинный цвет кожи. Стальной, или нет, как цвет мокрых камней. И не пахнет больше так плохо. Теперь исходит ароматом влажного мха, прелой листвы.       А волосы у него мягкие-мягкие, и руки такие холодные… И больше совсем не хочется в лес. Ведь он уже здесь. В его теле, похожем на кривое дерево, покрытое зелёным бархатом мха. Шрамы — его неровная кора, суставчатые пальцы — ветви. С ним так спокойно, сонно. Туман всё гуще, всё сильнее пахнут травы…       Как же ласково покачивают меня в ледяных объятиях волны. Скрывается за тучами луна, и мир тонет в бархате ночи.

***

      Голова тяжёлая и пустая. Всё тело чешется, преет; липнут к телу руки, а тошнота подбирается к горлу. На простыне пятна масла, отчаянно отдающие розой, грязные разводы и ярко-алая клякса крови. Мои бёдра все в крови.       Вскакиваю, и спотыкаясь, на дрожащих ногах, бегу в ванную, едва мазнув взглядом по тому, кто лежал со мной рядом. Они повсюду, эти бутоны, как плесень, покрыли стены, пол, и даже потолки. Фантасмагорическое зрелище. И на фоне этих ярких, почти что осязаемых роз, вчерашний вечер как в тумане.       В тумане полном легкомыслия, бездумья, томной неги и тягучего вожделения. Дурман, отодвинувший здравый рассудок за кулисы, вытолкнул вперёд безумие, кривляющееся, раскидывающее маски, и громящее сцену, лезущее прямо в пасть ко льву.       Запихнуть Джека в воду, и потом тереть его мыльной мочалкой, мурлыча себе под нос невнятные песенки, и едва не свалившись с бортика ванной в грязную воду. Какой кошмар!       Хотя, мне давно этого хотелось. Чтобы от него наконец перестало так жутко вонять.       Вода в ванной почти чёрная, с хлопьями оттёртой от кожи грязи, плавающими на поверхности.       Вздрагивая от отвращения, погружая руку в воду, вслепую стараясь нащупать пробку, а потом в отчаянии наблюдая за тем, насколько же медленно раскручивается водоворот, уносящий прочь всю отмытую с Джека мерзость.       Оттирая жирную плёнку, покрывающую почти всё тело, я торопилась как могла. В животе начинала нарастать боль, всё ещё не позабывшаяся за последние месяцы. Вода окрашивалась в красный, расплывающийся кривыми маками, прежде чем вовсе утратить очертания. Кровавая вода в ванной наводит на страшные мысли, всплывают жуткие ассоциации.       Меня хватает лишь на то, чтобы как можно скорее обтереться и надеть бельё.       В крови жар сталкивался с холодом. Две противоположности яростно вгрызались друг в друга, сдавливая противника, и в бешенстве ударяя хвостами, ничуть не заботясь о том, что приходилось ощущать той, что несла их в себе.       Трясущимися руками, сшибая с полочек за зеркалом коробочки лекарств прямо в раковину, достала нужную, неловким движением вытряхнув в ладонь половину содержимого, и зажав таблетки в потном от нарастающего напряжения кулаке, метнулась к столу в комнате, на котором оставался стакан с недопитой водой. Таблетки рассыпались по столешнице, раскатившись кто куда, совсем как бусины разорванного ожерелья.       Две штучки. Положить на корень языка, проглотить вместе с водой. А теперь прилечь. Джек зашевелился, просыпаясь, когда я рухнула рядом. Надо было бы сменить постельное бельё, но мне просто не хватило на это времени. Да и не было больше сил страдать о грязной простыне. Боль рвалась наружу сквозь сжатые зубы сдавленными стонами. Хотелось кричать, орать от сводящей с ума боли, катаясь по кровати. Но всё что я делала, это сжималась в комок, сдерживая крики и давя на живот. Если мама придёт на крики, то увидит Джека. Нельзя, надо потерпеть, таблетки подействуют совсем скоро. — Кэтр-рин? — ледяное прикосновение к и без того дрожащему от озноба плечу, зародило внутри искру гнева. Хотелось закричать, хоть в пустоту, хоть на него, единственного кто был рядом, но всё, на что меня хватило, это на жалкие мольбы. — Не трогай, просто не трогай, мне плохо, уходи, уходи, пожалуйста, — торопливо бормотала, пока зубы стукались друг о друга, а перед глазами неотвратимо чернело.       Я закусила свою ладонь, стараясь отвлечься на другую боль, и позорно всхлипнула. Пелена боли застилала рассудок, смывая мысли.

***

      Кэтрин лежала рядом, тихо поскуливая, и суча ногами. Пахло кровью.       И Джек испугался. Он не понимал, что успело произойти, пока он спал. Где она успела пораниться? Или может кто-то её обидел? Если это так, то он всегда успеет найти виновного, а пока ему казалось правильным остаться рядом.       Мелко дрожа и задыхаясь, она извивалась, сбивая простыни и лишь ненадолго замирая, чтобы вдруг начать бить себя в живот.       А он не решался её остановить. Были живы воспоминания собственных корчей, когда он в кровь расцарапывал грудь, пытаясь выцарапать боль, поселившуюся в сердце. Что он мог сделать? Он бы хотел избавить её от этой боли, пусть бы ему пришлось испытать её вместо Кэтрин, был готов, но увы. Это невозможно. Единственное, что ему приходило в голову, это объятия. Из дальних глубин разума всплывало эфемерное знание — если кому-то больно или плохо, обними.       Кэтрин запрещала к себе прикасаться, и пусть бы потом накричала, но хотя бы сейчас разделила свою боль вместе с ним. Он был бы рад сделать для неё хоть что-нибудь, пусть и такое бессмысленное.       Но она не позволила и этой малости, отвергая его порыв, лишь сильнее сжимаясь, отгораживаясь, как моллюск, смыкающий створки раковин, чтобы не дать до себя добраться.       Джек лишь продолжал сидеть рядом, пока всё внутри переворачивалось от какофонии запахов, звуков, давивших на него огромным камнем. До тех пор, как она не затихла, перестав трястись, бессильно распластавшись на своей половине кровати. — Укрой меня одеялом, — шепнула она слабым голосом, в ответ на осторожное касание — немой вопрос. И промолчала, когда он притянул её к себе, накрывая их обоих.       Всё произошедшее казалось жестоким обманом, чем-то фантастически нереальным. То, как она тихонько мурлыкала что-то, возя по спине чем-то скользким и царапучим, а он фыркал от лезущей в нос пены. То, как она заплетающимся языком путанно вещала о том, что ему совсем-совсем нельзя вонять, ведь это противно и ей совсем не нравится.       У него даже возникла подлая идея позднее вываляться в чём-нибудь неприятно пахнущем, и прийти к ней вот так. Тогда она снова бы его трогала. Наверное.       Касалась его столь охотно, не мимолётно во сне, а вот так, к голой коже. И ничуть не возражала, когда он решил перенести её в комнату, лишь восторженно лопоча что-то совсем уж невнятное, ощупывая бугристые шрамы, оказавшиеся у неё прямо перед носом, а потом и вовсе обвив его шею руками, прижавшись ближе.       Обнажённая в его руках она будила упорно подавляемые им всё это время желания. Пальцы с закруглёнными ноготками лишь легко поглаживали его кожу, но казалось, что уже давно проникли под неё, стремясь пробраться глубже, к костям, внутренним органам, к сердцу. Лишь ей было решать: жестоко ли сжать, пронзив и заставив кровоточить, или лишь ласково провести по трепещущей плоти.       Она не разжимала рук, пусть уже и сидела на кровати. Тянула его за собой. Горячее, прерывистое дыхание опаляло шею, пульсировала жизненная сила, перемешиваясь внутри её тела, выплёскиваясь прочь, заливая всё вокруг, налипая и на него, щекоча, и распаляя, убеждая прямо сейчас объять её, свиться в одно целое, исходясь удовольствием.       И тем внезапней был её тихий смех, разрывающий грязное полотно эгоистичной жажды, которая сожрала бы её изнутри, заставив гнить заживо, крича от боли, затапливая всё вокруг страданиями. Такими же, которые уже осели однажды смрадной плёнкой вины на остатках его души.       Он снова оставит от неё пустую оболочку, забрав весь свет.       Нет. Никогда, больше никогда этого не случится. В простых объятиях ей спокойно, достаточно этой малости, чтобы безмятежно уснуть. Как же они отличаются…       Ему не место рядом с ней, но он по-прежнему его занимает.       Лишь бы не разрушить эту хрупкую иллюзию. Он сохранит её, лишь бы не возвращаться в тот ад, не принести его ей вновь. Пока он не делает ничего неправильного, всё будет в порядке. И он узнает, почему же ей было больно, чтобы не допустить этого вновь.