Мяо Шань, спустившаяся в ад

      В себя приходила рывками. Вспышки осознанности резали разум своей ненормальной объёмностью.       Второй раз вешаюсь на шею Джеку, почти не отдавая себе отчёта о собственных действиях. И едва ли он в этом замешан. — Джек, отпусти пожалуйста, — пальцы разжимаются, открыв глазам красные следы (смутно припоминаю как пыталась вырваться). Пока застёгиваю пуговицы, то с возрастающим смущением понимаю, что это было не одно лишь помутнение рассудка. Я действительно возбудилась.       Так что теперь, комкая в руке кружевную тряпочку, колеблюсь между тем, чтобы её надеть, или же оставить всё как есть, чтобы не ощущать как ткань будет прилипать к телу. — Почему ты ничего не сделал? — поражаюсь тому, насколько хрипл сейчас мой голос. Глупо оправдываться перед самой собой. Я была готова переспать с ним прямо здесь, в траве, несмотря на неудобства, на неуместность места. И, не остановись он сам, и не останови меня, между нами уже бы всё произошло. — Нельзя, — отрезал он с виною, явственно отпечатавшейся на лице. — Почему? Ты что-то говорил про то, что мне может быть плохо, — отдельные фразы всплывают в дымном дурмане — яркие и чёткие, единственно настоящие. Но Джек лишь отворачивается, а на скулах играют желваки. Отвечать он явно не собирается. Ну и пусть. Делать мне нечего, выяснять, почему со мной решили не спать! Отыскав обувь, я была готова броситься прочь, кипя от раздражения. — Ты р-р-ебёнок, — было брошено мне в спину. — Что? — опешив, я застыла как вкопанная. Разумеется, я никак не могла выглядеть взрослой женщиной, не в мои годы. Но едва ли это играло тут роль, ведь Джек не был в состоянии увидеть моего лица. Может он решил так из-за того, что у меня не было пышных форм?       Моя фигура уже достаточно сформировалась, и сомневаюсь что она продолжит изменяться. — С чего ты это взял? — теперь уж точно не уйду, не получив ответа. Я была готова выслушать и аргументы о том, что взрослые не плачут, и о маленькой груди, но никак не ожидала того, что было истинной причиной. — У тебя нет волос на теле, — он был совершенно серьёзен, а в голосе слышалась обида. Словно я поманила его пальцем, а затем жестоко обманула. — И что? — как связаны волосы и детство, до меня дошло не сразу. Слишком привычна стала в последние годы картина чистого тела, без малейшего намёка на то, что природой на нём изначально задумано наличие растительности. В самом деле, ведь волос на теле нет лишь у детей, что ещё даже не приблизились к этапу полового созревания! — Джек, я не ребёнок, — подойдя поближе, я присела на корточки, подобрав юбку, — люди сейчас часто удаляют волосы с тела. Для красоты.       Он задумчиво провёл по своей руке, на которой с трудом можно было разглядеть тончайшие волоски. — Что такое кр-расота? — вскинулся, отбрасывая со лба пряди. — Ну, что-то, на что хочется смотреть долго-долго, или слушать, или нюхать, или ощущать на вкус. В общем, находиться ближе как можно дольше. Но обычно про красоту говорят, когда имеют ввиду что-то, что можно увидеть или услышать. А про приятные запахи и вкусы говорят — «вкусный», — слегка скомкано закончила я, пытаясь понять, не сморозила ли сейчас от волнения глупость. — Значит Кэтр-рин кр-р-расивая, — с трогательной простотой заключил он. Эти слова напрочь выбили воздух из лёгких, заставив меня на мгновение задохнуться от неожиданности. Они так разительно отличались от всего того, что мне прежде приходилось слышать в свой адрес, что я не нашлась с ответом. В порыве вежливости я хотела было сделать ему ответный комплимент, но не сумела выдавить из себя и коротенького «ты тоже». Это было бы беспардонной ложью. — С чего ты взял? Ты же меня не видел, — сказала, и тут же охнула от ужаса. Что это было? Что я только что сказала?! — Джек, Боги, прости… — я не знала что можно сказать в собственное оправдание, но его это не смутило. — Вижу. Яр-ркая. Светишься. — О, вот как, — немного помолчала, — теперь мне интересно как это вообще выглядит, — интерес и предвкушение были совсем как в момент прохождения какого-нибудь психологического теста. Ответь на десяток или сотню вопросов, и узнаешь о себе то, что никогда не замечал, о чём возможно даже не догадывался. — Джек, помнишь, как мы узнали твоё имя? Может, ты мне разрешишь сделать что-то похожее сейчас? Я как бы «посмотрю» твоими глаза… Эм, увижу себя такой, какой меня видишь ты, — тут я окончательно стушевалась.       В воздухе повисла неловкая тишина. Не стоило его об этом просить. Нахваталась дурных привычек, стала совершенно не тактичной. — Прости, забудь, — пробормотала, готовая подняться, но он меня остановил. — Хор-р-ошо. Можешь. Ты — можешь.       Это доверие, хрупкое, как сахарная фигурка, соткалось между нами. Я вложила свои ладони в его и прикрыла глаза.       В этот раз я не врывалась в его сознание насильно. Скорее он сам, боязливо, неуверенно, но отворил мне дверцу. И я не увидела ничего из того, что было здесь прежде. Темно, но совсем не страшно. Темнота была слегка взволнованной, ласковой. Она вилась у ног, ластилась, перебирала волосы, гладила по щекам. И стоило её коснуться, как я ощутила её пульсацию. Словно… сердцебиение. Она была живой.       Мне совсем позабылась изначальная цель. Захотелось просто рухнуть в мягкие объятия тьмы и подремать, хоть совсем немного. Плюшевая, мягкая, она подхватила меня, превращаясь в пышную перину, убаюкивая. Её руки были повсюду. Меня, утопающую во тьме, гладили её же руки. Их были десятки. Осторожные, бархатистые, едва тёплые.       Пальцы легли на губы, другие на живот, третья ладонь скользнула на колено. И ни одна из них не была неподвижна. Стоило отстраниться одной, как на её место тотчас приходила другая.       Вот моих пальцев касается чернота, её руки на внутренней части бёдер, на бешено вздымающейся от волнения груди. Я судорожно глотаю воздух, не в состоянии надышаться. Крепко сжимаю бёдра, ловя кончики чужих пальцев, останавливая их.       И всё заканчивается в один миг. Руки пропадают, словно их и не было, и меня укутывает всё той же периной, совсем как пуховым одеялом. Но чувство потери такое острое, что даже это тепло не в силах скрасить овладевшую мной тоску. Не дав мне опомниться, неведомая сила несёт меня вперёд, тянет. Без возможности к сопротивлению, просто следую туда, куда меня влечёт, и глазам открывается невероятная картина.       Из мрака проступает сначала небольшая пылинка. Ничтожная, но такая яркая, нездешняя. Она приближается ко мне, совершает пару пируэтов, и летит дальше, постепенно и вовсе пропадая. Пока же я следила за ней, вокруг, откуда ни возьмись, уже появилась целая стая её родных сестёр. И среди них, в самом центре — пляшет яркая искорка. Тьма никуда не исчезала, и свет пылинок не мог её осветить, но тем ярче они смотрелись на её фоне. Волшебное зрелище. Они были похожи на сотни сотен светлячков.       Они кружили вокруг, двигались лишь по им одним известным траекториям, сталкивались, вспыхивая, создавали завихрения, напоминающие маленькие галактики, и звенели маленькими колокольчиками. А прямо напротив меня проступало одно большое пятно света. Настолько яркое, что на него было сложно смотреть. И лишь проморгавшись, я смогла понять, что это не просто пятно, а фигура. Человеческая фигура!       Исходящая золотым светом, испускающая все эти искры. Невозможная, прекрасная. И чем дольше я на неё смотрела, тем неспокойней становилось на душе. Противоречивая смесь восхищения, трепета, волнения, отрицания, и неописуемого ужаса затопила меня.       И я, вырываясь из объятий тьмы, не в силах больше смотреть на этот свет, понеслась прочь, подальше от этих вездесущих пылинок, которые заполонили собой бесконечную черноту. Но куда бы я ни бежала, не было больше ни единого тёмного уголка. Они оказались повсюду.       Налетев на стену я в отчаянии пытаюсь прорваться сквозь неё. Стена мягкая, но крепкая, и не поддаётся ни кулакам, ни ногтям, которыми стараюсь процарапать себе путь. Нет, я больше не хочу этого видеть, это слишком невыносимо! Слишком! И, едва не захлебнувшись лесным воздухом, я открыла глаза уже в реальном мире. У меня не было слов. Этот невозможный, невыносимый свет… он в самом деле видит меня такой? И ему это нравится?       И если это я, то почему же мне стало так жутко? Что такого страшного в свете? Мысли путались, стучали в висках отбойными молоточками. Было чувство, будто я коснулась чего-то, чего не должна была. Точно не сейчас.       Переполнявшее меня прежде любопытство лопнуло как мыльный пузырь перед зрелищем, к которому я не была готова. — Тебе не сложно на меня смотреть? — тяжело представить что он может спокойно, день за днём смотреть на меня. — Не сложно.       Чем же это обусловлено? Почему он может то, чего не могу я? Захотелось вцепиться в него, и потребовать ответов, но едва ли он смог бы мне их дать. — Так тебе нравится… М-м-м, смотреть на меня? — невольно пододвинувшись поближе, я начала рассеянно водить пальцем по его щеке, затем переведя его на губы. Тонкие, невыразительные. Только прикоснувшись, я уже не могла остановиться, и даже вопрос позабылся. Прикосновения успокаивали. Очерчивая их абрис, я заигралась настолько, что осторожно приподняла верхнюю губу. — Ой, какой кошмар, у тебя все зубы гнилые! Наверное болят? И что с ними делать? Ты же не акула, не сможешь новые себе отрастить! — не могу же я отвести его к стоматологу. Так и вижу эту картину: «здравствуйте, это ваш пациент, у него конечно же нет страховки, возможно он вас покусает, а ещё он не человек».       Джек прислушивался к моим словам, слегка склонив голову, а затем, уличив момент, раскрыл рот, и в одно мгновение сомкнул зубы прямо на моём пальце. Я даже пикнуть не успела, так и замерла от неожиданности. Острые края не ранили, их хватка была довольно деликатна, но и вытащить палец не получалось, держал он крепко. Что он пытается сделать? Джек улыбнулся, так и не выпустив пальца. В уголках глаз появились лучики морщинок, на которые я уставилась как заворожённая. Его лицо вдруг стало таким невероятно красивым, с этим мягким выражением. Даже моргать сейчас казалось кощунством, как я могла не впитать в себя эти чудесные мгновения?       И тут пальца коснулось что-то влажное и тёплое, вырвав из моей груди короткий удивлённый возглас.       Он играл, дразнился, облизывая палец, с самым прекрасным и волнующим выражением, от которого сердце забилось словно обезумевшее. Смешались дыхания, и стоило ему чуть ослабить хватку, как я, вытащив палец, впилась в Джека поцелуем. Не в бессознательном дурмане, а в ярком, остром, хлёстком желании. Настоящем, а не навеянном непонятно откуда. Огонь горел в груди, рвался наружу, в горло, расползался по телу. Мята смешивалась с затхлостью. Сильнее, ближе и глубже. Ладони пачкались в смоле, слюна стекала по подбородку.       А потом всё закончилось. Пламя, готовое разгореться в лесной пожар, опало, обратилось безобидными угольками, тихо тлеющими, не приносящими никому вреда. От тепла его кожи покалывало кончики пальцев. Положив голову на его крепкое плечо, я сидела с полностью опустошённым разумом. Огромные ладони бережно перебирали мои волосы, вызывая желание тихонько закурлыкать от удовольствия. Мы просидели так совсем недолго. И эти короткие минуты напитали меня изнутри бесконечным спокойствием. — Я, наверное, пойду… — с невероятным усилием заставив себя отстраниться, я поднялась на не желающих меня слушаться ногах.       Я шла, не разбирая дороги, от рассеянности ли, или переполненности ощущениями, но путь обратно совершенно не сохранился в моей памяти. И лишь по приходу домой, я внезапно вспомнила о забытых в лесу вещах. Я кинулась к задней двери, собираясь за ними вернуться, но открыв её, замерла.       На пороге лежал, поблёскивая лезвием, нож, пучок мяты, и мои, брошенные в спешке, трусики.