Мяо Шань, спустившаяся в ад

      Лето подошло к концу и началась школа. Вяло, неохотно, мы стекались в её стены, мучительно зевая. Нескольких месяцев с лихвой хватило на то, чтобы отвыкнуть от привычного распорядка дня.       Все мы вновь окунулись в школьную рутину. Бесконечный грохот шкафчиков, сонное сопение тех, кто сидел в самом конце класса, шумная столовая — наглядная демонстрация местной иерархии. Сначала спортсмены, затем те, кто соображал хоть что-то в музыке (но, это, разумеется, не касалось скрипачей и кого-то в том же роде), затем художники, прослойка тех, кто не обладал особыми талантами, но и не был откровенным фриком, а ниже всех располагались лишь приверженцы субкультур, да тихие, забитые ребята, предпочитающие не разговаривать ни с кем кроме учителей, и полностью погруженные в книги.       Каждый за своим столом, это даже в какой-то степени напоминало условно добровольные резервации. Печальное зрелище.       Звонок провозглашает начало урока, и все бегут по коридорам, проталкиваясь через толпу в попытке не опоздать, и, не дай боги, не войти в класс уже после учителя. Урок литературы проходит как всегда мирно. Мы лишь зачитываем абзацы, указанные учителем, пытаемся разобраться, что же в данном конкретном случае пытался нам сказать автор.       Моя очередь. Встаю, и, стараясь произносить слова громко и внятно, читаю, даже не замечая в какой момент начала прикусывать губы. Выпалив что-то более-менее внятное, опускаюсь на стул, и до конца урока сижу напряжённая как струна. Стоило прозвенеть звонку, как я вылетела прочь из класса, ворвавшись в туалет и запершись в кабинке.       Там, сидя на крышке унитаза, наспех обтерев руки влажной салфеткой и стянув бельё, запустила пальцы между разведённых ног.       Желание, взявшее меня в тиски, было настолько сильным, что причиняло боль, нарастающую с каждой секундой. У меня больше не случалось помутнений разума, но физическое влечение стало невозможно выносить. В последние дни оно могло настигнуть меня где угодно, внезапно, требуя немедленного удовлетворения. Всё то время в классе, с момента как меня вызвал учитель, я боролась с собой, чтобы не застонать, и не начать самоудовлетворяться прямо там, на глазах у всех, наплевав на любые последствия. И, наверное, реши кто-то присоединиться ко мне в тот момент, даже будь он самым неприятным человеком на земле, мне было бы наплевать на это. Я бы встретила эту «помощь» с радостным облегчением.       Прохладный воздух опалил влажную кожу своим прикосновением.       Бережно раздвинув налившиеся кровью половые губы и прикоснувшись к увеличившемуся клитору я не смогла сдержать облегчённого вздоха, разлетевшегося по помещению, и несколько раз отразившегося от выложенных плиткой стен. Хотелось откинуться назад, лечь, чуть согнув колени, но сейчас это было невозможно. Зажав ладонью рот и зажмурившись, я принялась нежно поглаживать бугорок, сдвигая тонкую кожу.       Губы, клитор и вход во влагалище словно стягивали к себе всю кровь из тела. Покрасневшие, блестящие даже в таком обыденном свете.       Будь я дома, на своей родной кровати, то посмотрела бы на это с удовольствием. Быть может, даже расположив в порыве сладострастного самолюбования зеркало напротив…       Но не сейчас.       Незамысловатые движения, призванные не растянуть удовольствие, а приблизить наступление финала. Быстрее. Палец двигается всё стремительней, с отчётливым чавканьем, ноги подрагивают и даже сквозь ладонь прорываются вздохи и стоны. Влагалище сжимается, между ног горит огнём.       Стоны, прерывистые, сдавленные, венчаются последним, громким и протяжным, почти криком.       Сжимаются сами собой до дрожи ноги, вытесняя измазанную, липкую ладонь. Тело неконтролируемо содрогается, от чего я сползаю на пол, едва успев ухватиться за стенку кабинки, чтобы не обо что не удариться. Пульсация, нараставшая всё это время, и взорвавшаяся внутри тела ослепительной вспышкой, постепенно утихает.       С трудом поднимаюсь с холодящей колени плитки, убирая с лица сухой ладонью налипшие на лицо волосы. Салфетки сухие и влажные внутри сумки. Горько посмеиваюсь. Раньше я и не думала о том, чтобы носить их с собой. Зачем? Но теперь без них никуда.       Влажная салфетка пахнет чем-то цветочным. Приятный и ненавязчивый запах так быстро приелся…       Натягиваю запасные трусики, а испачканные заворачиваю в пакет, запихивая его поглубже в сумку. Мусор летит в корзину. Руки мою нарочито медленно, выдавив мыла даже больше чем требовалось, лишь бы перебить характерный запах, коварно оседающий на пальцах, забивающийся под ногти. И давая себе время отойти от произошедшего, сделать вид, что решительно ничего не случилось.       Осталось ещё несколько уроков. Я не могу их пропустить.

***

— Погляди на ту девчонку! — На какую? — Да вон на ту, бело-чёрную! — Ого, — всё что сумел выдавить из себя парень, во все глаза уставившись на девушку, о которой говорил его друг, совершенно невежливо тыкая в её сторону пальцем.       Устало опущенные ресницы прикрывали слегка сонные глаза. Ничем не накрашенные губы, тем не менее, невозможно красные, а на щеках лежит яркий румянец, бесконечно идеальный. Пусть парень не был искушён в таких вопросах, но сейчас был готов дать руку на отсечение, что румянец совершенно естественный. Свободная юбка из лёгкой ткани обрисовывает очертания соблазнительно покачивающихся бёдер, и вся девичья фигура словно бы парит над землёй.       В голове юноши едва успела оформиться идея подойти и спросить хотя бы имя, но к тому моменту прекрасное видение уже бесследно исчезло за поворотом, оставив его собирать мысли в кучку да смущённо отворачиваться, делая вид, что ищет в шкафчике нечто невероятно важное, а на деле пряча лицо, покрасневшее так, что ещё секунда, и из ушей пар повалит. — Ах, наш бедный Крис сегодня ночью не сможет спокойно спать! — ехидно протянул стоящий рядом, пихая друга локтем в бок, но мысленно признаваясь себе, что и ему самому сегодня будет не уснуть.

***

— Это кошмарно, просто отвратительно, я не могу нормально жить! Что со мной происходит?!       С каждым днём, с каждой волной вожделения и его удовлетворения становится всё сложнее. Вспышки желания становятся всё чаще, всё ярче. И сбросить напряжение всё сложнее. Оно накапливается, вырывается наружу в виде крика. Даже сейчас я злобно топаю ногами, я кричу, пытаясь хоть немного снизить раздражение.       Моя голова забита мыслями о сексе. О том, как себя коснуться, о том, как кто-то другой может меня коснуться, о поцелуях, позах, объятиях, укусах, засосах. — Чёрт, проклятье, кто, кто та тварь, что всё это сотворила? Наверняка эти мелкие гадёныши виноваты, — сжимаю кулаки, с мстительным удовольствием представляя как держу одного из этих паразитов прямо над горящей свечой, подпаливая тонкие крылышки.       Розы на венке стали совершенно ненормальных размеров. Теперь они багровые, и продолжают темнеть дальше. Скоро станут как кровь, почти чёрными. Они продолжают сидеть на мне крепко, как чёртовы пиявки, мучая нескончаемой похотью, а затем сыто разрастаясь после каждой вспышки оргазма.       Я определённо превращаюсь в нимфоманку. Это противно. Это не мои желания, они неконтролируемы, мучительны и постепенно склоняют к чему-то, по предчувствию омерзительному. Я начинаю испытывать отвращение. К самой себе, к своему телу, к сексу. Но даже при этом, прямо сейчас я безумно хочу вновь запустить руку себе под юбку.       Робкий стук со стороны окна. — Заходи, — приподнимаюсь, пытаясь пригладить дрожащими руками волосы. Он приносит с собой вечернюю свежесть, запах нагретой за день земли и травы. — Кэтр-рин, всё снова? — в несколько шагов оказавшись у постели, он склоняется надо мной, печально нахмурившись, ведь уже знает ответ. — Да.       Матрас прогибается под его весом, когда он опускается рядом, избавляясь от ветровки и футболки.       На днях я купила ему несколько простых вещей и заставила выкинуть тот ужас, который даже после трёх стирок не стал лучше ни выглядеть, ни пахнуть.       На худой спине проступают очертания хребта. Он даже немного похож на дракона, с эдаким гребнем.       Невольно улыбаюсь собственным мыслям. Уже сейчас становится легче.       Его холодная кожа — моё спасение. Его когтистые руки — моё успокоительное. Его размеренное дыхание — моя колыбельная.       Похоть, с садистским удовольствием выкручивавшая суставы, немного ослабела. — Меня снова корёжит. Я снова не смогла не отлучиться, чтобы… Ну, ты понимаешь…       Ласковые поглаживания по волосам, такие… по-братски заботливые. А я вцепилась в него совсем не по-сестрински. — Спасибо тебе. За всё, — глаза слипаются, — и побудь со мной до утра, пожалуйста. — Спи, Кэтр-рин, я буду здесь. — Да, хорошо. Это хорошо, — совсем уже клюю носом.       Сегодня мне не приснится ни один из тех омерзительных кошмаров.

***

      В комнате стоит тяжёлый запах, пробуждающий воспоминания о поцелуях в лесу. Но сейчас он слишком густой и навязчивый. Тяжёлый, как смрад болезни.       Джек скрипит зубами.       После того дня в лесу он окончательно осознал, что Кэтрин терпеть не может всё грязное, испорченное, гнилое и больное.       Зубы, которые, впрочем, и ему самому доставляли неудобства, он регулярно выдёргивал, но лишь по мере необходимости, когда воспалённые дёсны позволяли избавиться от гнилого зуба без особого труда. Новые отрастали быстро и проходило достаточно времени, прежде чем они вновь начинали его беспокоить.       С остервенелостью он выдирал ещё крепко сидящие зубы, то и дело расцарапывая в кровь язык и нёбо, терпел отвратительную чесотку, с которой резались новые клыки, лишь ради того, чтобы ей было с ним хорошо, чтобы она радовалась.       Но когда он, наконец смог прийти к ней, то его встретила совсем не радость, а лишь тот самый запах и истеричные рыдания.       То, что, как ему казалось, уже забылось, то, что он мечтал забыть, снова вспыхнуло в его разуме чередой маленьких фейерверков. Возбуждение, от которого ломило кости, его бесконечные попытки утолить эту безумную жажду… А сейчас этот беспросветный ужас поглотил Кэтрин. Она срывалась то на плач, то на крик, смеялась и сдавленно шипела. — Я пытаюсь, постоянно. Но становится только хуже. Я хочу лишь большего, — её пальцы сжимаются так крепко, что он слышит их хруст, — но ничего не помогает. Я чувствую себя грязной, липкой, не хочу, не хочу больше, нет! — она выплёвывает слова с яростью и отчаянием.       Он знает, кто виноват! Во всём виноваты эти мерзкие, пульсирующие сгустки на голове, высасывающие из неё силы! Пустив свои корни вглубь её тела, всё это время они терпеливо ждали.       Он приходит каждый день, всякий раз предпринимая попытки раздавить их, уничтожить. Они истекают жирным, густым соком, пачкая его ладони, но всё тщетно. Ей лучше, но лишь пока он рядом. Стоит ему уйти, как всё возвращается к прежнему состоянию. — Кэтр-рин, я могу тебя забр-рать. — Куда? — она царапает саму себя, пытаясь отвлечься. Пока не до крови, но скоро царапины точно начнут кровоточить. Совсем как делал когда-то он, оставив себе на память бугристые отметины. Он может только говорить, бережно держать её за запястья, отводя руки подальше от исцарапанных участков. Кэтрин постепенно перестаёт себя контролировать, даже сосредоточившись на чём-то, продолжает причинять себе вред. — К себе, — может это и глупо, но так они смогут проводить вместе больше времени, и он постарается помочь ей избавиться от этой гадости, не желающей покидать её головы. — И где именно это? — горько смеётся, вскидывая голову, а затем, вскрикнув, дёргается, стоило ему едва заметно пошевелиться. Она реагирует слишком остро даже на малейшее прикосновение. — Нет, я не могу, и это не поможет, это лишь отсрочка неизбежного. Всё разрешится только тогда, когда корень проблемы будет выкорчеван.

***

      Снова ничего не вышло, пшик. Энергия отказывается концентрироваться в пальцах, и они снова и снова не в состоянии ухватить цветы, которые смердят для меня теперь хуже забытой на солнце мертвечины.       В голове хоровод из обрывистых, случайных мыслей, поток бессвязного бреда, не позволяющий составить даже простого заклинания. Я стремительно превращаюсь в пульсирующий комок нервов, лишённый разума, обуреваемый лишь примитивной жаждой удовольствия. Краткий миг его не в силах вырвать меня из болезненного плена ада.       Если продолжу медлить, то может стать слишком поздно.

***

— Дорогая, ты неважно выглядишь, — мама обеспокоенно всматривается в моё лицо, — ты же не заболела? — Нет, всё в порядке, просто ещё не влилась в работу, совсем отвыкла за каникулы от учёбы. Сидеть за партой, все дела, — стараюсь говорить с самым непринуждённым видом. Ведь не могу же я сказать: «мам, я круглые сутки сексуально возбуждена»?       От недостатка сна хожу с помятым, бледным лицом, а под глазами залегли глубокие тени. И это всё вкупе с постоянно то выступающим, то пропадающим неестественно ярким румянцем. Жуткое зрелище. На меня уже начинают коситься, оглядываться. Спиной я постоянно чувствую чужие взгляды. Холодный душ, контроль дыхания, и, наконец, прекращение любых попыток потакать желаниям. Лишь это помогает мне не превратиться в совершеннейшее животное, удержать наспех склеенный на пва-клей образ нормального человека.       Я совершила ошибку ещё в самом начале, когда наивно полагала, что всё прекратится, стоит лишь испытать оргазм. Или несколько. — Я ухожу на ночную смену. Ты точно уверена, что всё хорошо? Может мне что-то для тебя приготовить? — Не беспокойся, мне просто нужно немного собраться, я же быстро адаптируюсь. Так что иди. И зачем готовить? У нас же есть пирожные! — в холодильнике стоит огромная коробка с супер-шоколадным брауни. И шоколадные вафли, и печенье, и горячий шоколад.       Вместо того, чтобы вновь и вновь мастурбировать, запершись то в ванной, то в спальне, лучше съесть что-то сладкое.       Очень сладкое и очень шоколадное. Когда нежная сладость тает во рту, становится не так невыносимо. Всё внимание сосредотачивается на кончике языка. Снова и снова, десерт за десертом. Уж лучше я объемся сладостей до дурноты, чем буду терять голову. Особенно сегодня. — Хорошо, тогда я пойду. И смотри, не засиживайся… Уроки, это, конечно, важно, но мне важнее, чтобы моя дочь была здорова и довольна жизнью. Хорошенько выспись, — мама обняла меня, окатив ароматом ванильного кофе, и коротко клюнула поцелуем в лоб. Стоило двери захлопнуться, а её шагам затихнуть, как я кинулась на задний двор. — Заходи, — ухватив как всегда вовремя явившегося Джека за руку, потянула за собой в дом, — Мама уже ушла, и сегодня её точно не будет. Но времени ещё много, подождёшь со мной?       Ответом стал кивок. За эти дни он открылся мне с неожиданной стороны. Прежде я не заостряла на нём внимания, больше переживая о себе, но теперь моё отношение к нему неуловимо изменилось. Прежде он казался опасным, чуждым, отталкивающим. Впрочем, и сейчас, несмотря на то, что от него больше не пахло ничем неприятным, и даже одежду он стал внезапно поддерживать в относительной чистоте, в красавца он, разумеется, не превратился.       Скорее, начал привлекать большей, по сравнению с началом нашего знакомства, сдержанностью.       Оказалось, что рядом с ним может быть довольно спокойно. Когда надо, он без лишних слов обнимал, или напротив, переставал прикасаться, уходил и приходил ровно тогда, когда это было мне нужно. Но больше всего Джек поражал своей невероятной терпеливостью. Мог сидеть не шелохнувшись часами, чтобы не потревожить моего сна. Это было приятно, мило, и совершенно незаменимо, особенно в данных обстоятельствах. Хотя отчасти я чувствовала себя виноватой. Мне казалось, что я бессовестно пользуюсь им, ничего не отдавая взамен. Пусть он и не возражал, но было немного неловко. — Хочешь? — я не была уверена, стоило ли давать ему шоколад, всё же, это сильный аллерген, но если он съест обычное печенье, ничего же не случится?       Бережно приняв из моих рук одну печеньку, Джек начал принюхиваться. Он вертел её в пальцах, обнюхивая со всех сторон, и, похоже, пытаясь понять, что это такое, и, наконец, откусил самый краешек. Хрупкое тесто осыпалось мелкой крошкой, а Джек на несколько минут принял вид глубоко задумчивый, а затем распахнул пасть, и остаток сладости бесследно пропал в его глотке. — Ну, как тебе? — я даже отставила от себя кружку, настолько интересно было узнать, придутся ли ему по вкусу сладости.       Длинный язык мазанул по губам, собирая остатки крошек, и Джек с надеждой уставился на меня, громко заурчав. — Вот, если хочешь, то держи, — пододвинув к нему вскрытую пачку, я невольно хихикнула, наблюдая за тем, с какой трогательной радостью он принимает угощение, — а ты обычно чем питаешься? Ну там, фрукты, овощи… — хотя, глядя на его зубы, первым делом стоило предположить что-то другое. — Мясо, — увлечённо шурша упаковкой, подтвердил он невысказанные мной догадки. — А где же ты его берёшь?       В магазины вламывается? Или грабит курятники? Как лис подкопы делает, ворует у несчастных фермеров птиц? — Охочусь, — тут он замер, опасливо покосившись в мою сторону. Думает, что я его буду осуждать? — Ну, ничего, ты в лесу охотишься, а люди в основном животных выращивают, чтобы не бегать за ними по полям, пытаясь поймать. Так что не делай такое лицо, нет ведь ничего такого в том, чтобы есть то, что тебе подходит, — я постаралась добавить в свои слова ободрения. Неужели он как-то сталкивался с осуждением?       Я знала, что до сих пор встречались люди, которые без особых проблем кушали мясо животных, которых выращивали на фермах, но при этом возмущались существованием охоты, когда какого-нибудь оленя или лося убивали из ружья. Странная, конечно, позиция, потому я и не была её приверженкой. Пусть у меня самой с мясом были довольно сложные отношения. Я упорно не понимала, почему многим оно нравится, но продолжала есть, пусть и в гораздо меньших количествах, нежели родители. Но отказаться от него совсем я не могла. Мама была категорична — для здоровья нужно есть мясо, не обязательно много, но нужно. И я ела. Всё же, в вопросах, касающихся здоровья, я была склонна ей доверять. — Если что, я могу принести ещё печенья или фруктов, — мясо дома было, но сырое и в морозилке.       Потягивая какао, я заедала его горьким чёрным шоколадом, наблюдая за тем, как Джек открывал для себя новый мир запахов и вкусов. Он едва не съел апельсин вместе с кожурой, поэтому банан я ему предварительно очистила. Он строил умилительные гримасы, без малейшего стеснения облизывал пальцы и чавкал.       Наверное, будь это кто-то другой, подобные манеры вмиг бы вывели меня из себя, но за ним было приятно наблюдать. Будто передо мной сидел ребёнок, с такой непосредственностью он выражал эмоции, то и дело пытался поделиться со мной кусочком того, что ему показалось особенно вкусным. Ребёнок, который, тем не менее, в последние дни смог меня поддержать и хоть немного успокоить.       Время текло медленно. Расположившись на диване, я без особых церемоний улеглась на колени к Джеку. Смущаться уже было нечего. Он и голую меня щупал, и на коленях я у него посидеть успела. Да и испытывала я теперь к нему какое-то подозрительное, невозможное ранее доверие.       Джек, пожалуй, его заслужил. — Я посплю. Разбуди меня, когда запоют птицы.       Сон подбирался незаметно. На мягких лапках, бесшумно он просочился в дом, и, подобрав коготки, крался, чтобы утопить в своей мягкой, тёплой шерстке. Его и Джек не спугнул. Наверное, они нашли общий язык. Джек урчал совсем как котик-сон, незаметно убаюкивая…       Я очнулась резко, рывком, от холодного прикосновения к лицу. За окном уже светлело.       От неудобной позы, в которой я уснула, ломило плечи. То, что больше ни в коем случае нельзя было откладывать более, приближалось стремительней скоростного японского поезда.       Нервозность заставила меня вскочить и завертеться волчком в попытке понять, что нужно сделать в первую очередь.       Умыться. Прополоскать рот. Заставить Джека повторить то же самое. Мне было неведомо, как он всего за несколько дней исцелил все свои зубы, но едва ли стоило ему дозволять вновь доводить их до подобного состояния.       Недолгие сборы и вот мы уже покинули дом, погрузившись в утреннюю свежесть. На траве поблёскивала роса, безжалостно мочившая ноги в открытых сандалиях. В саду было пусто. Алтарь, на котором уже некоторое время не появлялось ни одного подношения, одиноко серел под сенью сонного деревца, на котором налились цветом ароматные плоды.       Фейри не оказалось рядом. Ни в кустах, ни в закрывших на ночь свои лепестки цветах не было даже их тени или отблеска былого присутствия.       К моему удивлению, ничего не увядало. Ни одно растение не оказалось поедено насекомыми, не засохло. Значит, фейри продолжали исполнять свои обязанности, пускай давно не появлялись здесь лично.       Дурное предчувствие заскреблось внутри, неумолимо подталкивая вперёд. В лес, который в неверном утреннем свете выглядел не столь дружелюбно, как я привыкла. Но выбора особо не было. Тот отвратительный кошмар, что сомкнул на моей шее свои склизкие пальцы, только и ждал, чтобы я отказалась, забоялась, вернулась в дом. — Пойдём, — понизив голос и ухватив Джека под локоть, вынуждая подстроиться под мой шаг, я двинулась вперёд.       Сейчас и птичьи трели, и молодые деревья казались знаками, несущими угрозу. Наши шаги разрезали тишину, то и дело повисающую между песнями ранних пташек. Они казались оглушительно громкими для такого тихого, ещё не до конца проснувшегося места.       Я не знала, куда именно держу путь, положившись вместо компаса на интуицию.       Воздух становился всё более влажным. Из невидимых глазу щелей, из самых дальних и глубоких закутков поднималось молочно-белое марево. Туман наползал на лес неспешно, задумчиво окутывая стволы деревьев, ставших вдруг совсем незнакомыми мне исполинами, которые не по силам было обхватить обеими руками.       Кутаясь в кофту, пряча в рукавах ладони, я остановилась. Чувство направления исчезло, растворилось в тумане, оставив после себя лишь свербящую тревогу. В мягком облаке потонули все звуки. Не слышно было больше щебетания, а по обыкновению похрустывающие ветви деревьев не издавали ни звука.       Наше с Джеком дыхание не в силах было разорвать густой пелены беззвучия. Марево оседало на коже клейкой влагой, юбка липла к ногам, и мне оставалось лишь переминаться с ноги на ногу, в немом поиске поддержки сжимая ладонь Джека в ожидании грядущего.       Белёсые клочья неспешно проплывали мимо, застилая глаза, и вскоре я не могла разглядеть собственных рук, даже поднося их вплотную к самому лицу. Теперь мне чудилось, будто я слышу столкновение капель воды в воздухе, что наполняли пространство зудящим в ушах звоном.       Он шёл со всех сторон, становясь всё более угрожающим, подавляющим. — Джек, — шепнула я тихонько, покрепче перехватывая его руку, — придвинься.       Не отрывая от него ладоней я провела ими вверх, прижимаясь к чужой, мерно вздымающейся груди. Я крепко обвила Джека руками, чтобы ненароком не потерять его в опасной белизне, из которой могло не оказаться выхода.       «Мне нужно поговорить с Вами» — зов острым импульсом прорезал тишину, разносясь на многие мили вокруг. Но был слышим лишь для тех, кто умел слушать.       Джек вздрогнул, крепче сжимая пальцы на моих плечах. — Ты слышал? — Да. Опасно?.. — его слова были полны тревоги и сомнения. — Нет, это была я.       «Опасность могут нести те, что вскоре придут», — мелькнула трусливая мыслишка, вмиг потонувшая в ворохе других, одной из которых была насмешливая: «ЕСЛИ придут».       Вдруг туман засветился. Медленно и неотвратимо, столь далёкое светящееся пятно увеличивалось в размерах, постепенно приближаясь.       Взять себя в руки, и не показывать страха — вот что я должна сделать.

***

      Пелена витающей в воздухе влаги подобострастно расступалась перед высоким созданием, не ступавшим, а плывшим над землёй, не приминая травы, но окрашивая её в золотой. Полынная горечь трав, смешавшаяся с медовой сладостью и бархатным ароматом влажного мха, витала вокруг статного мужчины призрачным облаком, расползающимся ничуть не хуже давнишнего тумана, стыдливо истаявшего с приходом потустороннего гостя.       Его медные волосы, вспыхивающие тёплыми искрами в голубоватом свете, и убранные в толстые косы, змеились по груди и спине, опускаясь до самой земли. Серебряная накидка, вытканная золотым лиственным узором, тянулась за ним длинным шлейфом, а дивная корона из ветвей, мелких плодов и сухоцветов оттеняли чуждую, нечеловеческую красоту. Из-под волос пришедшего гордо торчали острые кончики ушей. Надменность, лежащая на прекрасном лице, испарилась, стоило ему приблизиться. И он же первым нарушил неловкое молчание. — Здравствуй, дитя, — голос, глубокий и размеренный, забирающий в свою власть, дурманящий и очаровывающий. Одной лишь этой фразы было довольно, чтобы возжелать стать той, кому эти губы станут шептать слова любви, пускай они оказались бы фальшивыми.       Нет! Проклятье! Вот что значит могущественный фейри! Одним своим присутствием мозги пудрит!       Чтобы хоть немного вернуть себе разум, я постаралась незаметно ущипнуть себя, сосредоточившись на боли, а не на головокружительной красоте потустороннего гостя. — Здравствуйте, — отлепившись от Джека и выступив вперёд, я в ответ поприветствовала его, едва удержавшись от того, чтобы склониться в поклоне, и стараясь звучать уверенней. — Ты звала, дитя. И я не мог не ответить на твой зов, так скажи же, что вынудило тебя кинуть столь отчаянный клич? — Для начала, полагаю, нам стоит представиться. Я…       Не дав мне окончить фразу, мужчина остановил меня полным изящества жестом. — О, не стоит, я знаю тебя, милый ребёнок, с самого твоего детства, хотя ты меня, похоже, не помнишь, потому я помогу тебе припомнить. Я — Король, можешь называть меня именно так, — этот титул, без сомнения, бывший отнюдь не пустой попыткой придать себе важности, совсем не звучал напыщенно и самовлюблённо. Напротив, он сказал это, констатируя факт.       Желание поскорее разобраться с проблемой боролось с осторожностью, которую следовало соблюдать, ведя беседы с подобными существами. — Кхм, с чего бы начать? — сколь бы сильно мне не хотелось разрешить свою проблему, ко всему стоило подходить с умом.       Просить, требовать, и что-то предлагать никогда не стоит в лоб, кроме тех случаев, когда собеседник раздражён и крайне занят. Сейчас же было разумнее начать издалека, постепенно подведя разговор к нужной теме. — С самого начала я полагаю? С сотворения мира, быть может, или с твоего, дитя, рождения? — мелодично рассмеявшись, вмиг раскусил мою неискушённость в подобных разговорах фейри, расслабленно наматывая на палец выбившуюся из причёски прядку, и глядя на меня с ласковой усмешкой родителя, поймавшего ребёнка на наивной попытке что-то скрыть.       Я вздохнула. Первый ход оказался провальным. Моя пешка съедена. Но нельзя сдаваться, пока фигуры ещё есть на поле. — Тогда, полагаю, стоит говорить прямо, — одобрительно кивая каждому моему слову, Король растягивал губы всё шире. — Но ты по-прежнему ходишь вокруг да около, — не упуская возможности вставить свои пару центов, притворно грустно вздохнул он, всплеснув своими прекрасными руками.       Сцепив зубы покрепче, лишь бы не ляпнуть что-то со злости, я молча сунула руку в карман, доставая на свет ту самую злополучную коробочку, чьё содержимое на одну ночь лишило меня разума, а на последующие — спокойного сна. — Вот! То, что обнаружилось внутри, вырастило на моей голове эти… эти, — я силилась подобрать подходящее слово, не желая очернять столь любимое мной «цветы». — И это… «нечто» превращает меня в… в похотливое животное! — выплюнула я слова, чувствуя как краснею от ярости и стыда. — Ты позволишь? — фейри скользнул ближе, и уже потянулся, чтобы взять баночку, но я успела вовремя отдёрнуть руку. — Ах, верно, правила-правила, и одно из множества условий. Их так легко забыть… — он лишь невинно улыбнулся и развёл руками, на мгновение превратившись в простого мальчишку, но в глазах блеснул озорной огонёк, предвещающий ещё не одну попытку обвести меня вокруг пальца. — Венок, он не должен быть на моей голове, и появился он не по моей воле, и мне… — Нужно от него избавиться? — ненадолго прекратив дурачиться, понимающе кивнул он, — Но к чему спешка? Если задуматься, разве это не похоже на знак? Цветы иного мира могут стать тебе тропой. Ты можешь уйти вслед за мной. В мир, что, возможно подойдёт тебе куда больше этого.       В по-лисьи узких, раскосых глазах радужки сверкали изумрудами, переливаясь, приковывая взгляд, не позволяя и помыслить о том, чтобы ненароком моргнуть. Заставляя зачарованно внимать его словам… Я всё ещё держала оборону. Ну, пыталась. — И что за место мне будет отведено в вашем мире? — я не в силах отвести взгляда, но губы сами шепчут то, что вертится в голове, зудит на подкорке, — в венке из роз? Кем я буду? Что за место мне придётся занять? Место… — мерзкие, отвратительные слова застревают в горле, шипами раздирая внутренности в кровь, вынуждая замолкнуть.       Я никогда не забуду этой рвущей на части похоти, когда была готова на всё что угодно, лишь бы хоть на мгновение почувствовать облегчение. И это «предложение» до тошноты обидно и противно. — Не так важно, будут ли то розы, или какой другой цветок, — воспользовавшись моим состоянием, он легко коснулся венка, и отнял руку, показав белую ромашку, бережно держа её за стебель. — За Завесой ты сможешь быть кем только пожелаешь, и никто тебя не осудит. Никто не тронет, — сложное выражение застыло на сияющем внутренним светом лице, когда глаза его остановились на Джеке, что всё это время безмолвно стоял позади, но услышав эти слова зарычал. — Мазь ведь ваших рук дело. После всего, к чему вообще эти уговоры? Ведь вы, похоже, всё для себя уже решили, — на грудь в один момент опустилась незримая тяжесть, не позволявшая боле сделать полноценный вдох. — Ты надумала себе лишнего, милая. Будь чуть снисходительней к этим малышам, — давно знакомые мордашки выглянули вдруг из-за плеч мужчины (хотя я была готова поклясться, что ещё секунду назад их там просто не было), и, скорчив извиняющиеся рожицы, смущённо спрятались обратно, — Они, порой могут вести себя несколько… неприемлемо, сначала делают, а лишь потом думают, — к Королю вернулся привычный тон голоса: чарующий, обволакивающий, пропитывающий естество сладостным опьянением. Он мог бы уговорить и камень полететь свободней ветра, что ему была моя воля, хрупкая как стёклышко?..       Но осыпающаяся под ногами земля в одно мгновение обрела твёрдость гранита, когда на плечи легли ставшие бесконечно знакомыми руки, метнувшиеся затем к голове, придавливая венок. Разум, покорно склонявшийся на милость чар фейри, вмиг посветлел. — Это не приглашение, а принуждение. ТАК не приглашают! — во мне поднялось праведное негодование. Если понадобится, я буду сражаться! Атам, прижатый к бедру туго затянутым ремнём, спрятанный под юбкой, холодил кожу в незримой поддержке. Даже если это значит поссориться с народом Холмов, я пойду на риск. Лишь бы не оказаться в мире, откуда не возвращаются, во всяком случае, точно не людьми. — Верно-верно, так не приглашают, — коснувшись усыпанного веснушками лица, рассеянно проговорил Король, смотря куда-то сквозь нас, и будто не замечая того, что ему в глотку уже готовы воткнуть лезвие. — Я совсем отвык от разговоров с людьми, — но тут же встрепенулся, вновь взглянув мне в глаза.       И я больше не чувствовала ничего из того, что в одно мгновение ввергло меня в панику. Словно ничего не было. Будто это оказалось лишь дурной шуткой моей расшатавшейся за эти дни психики. Меня уже преследовали вспышки паранойи. Взгляды, оставляющие после себя ощущение жира на коже. Я была готова поклясться, что за моей спиной все жадно облизывались, прекрасно чувствуя запах, пробивающийся через самые мои крепкие, стойкие духи. Но… что если я всё это просто напридумывала? И чуть не совершила страшную ошибку, настроив против себя Короля Фейри? Могущественное существо, что за весь наш разговор не сказало мне дурного слова. — Я… Я просто хочу избавиться от этого венка, мне плохо, мне из-за него очень-очень плохо, — голос вдруг стал срываться, ноги отказывались держать, но из последних сил я продолжала удерживать равновесие, не замечая, что в прямом положении меня держат вовсе не мои конечности, а Джек. Слёзы, щедро проливавшиеся мной, снова застилали глаза, и единственное, что я могла сквозь них разглядеть — это сияющий в лучах восходящего солнца высокий силуэт. Руки, простёршиеся надо мной, исходили на сладкий мускус, животный, крепкий и густой. Побег за побегом покидали мою голову цветы, оставляя на месте выдернутых корней сочащиеся сукровицей отверстия. Голос, тихий, доносящийся издалека, сохранил в моём разуме всё до единого слова, и как никогда чётко: — Хорошо. Ты вольна выбирать, дитя. Если выбор падёт на мир за Завесой, и Я, и Мой народ примем тебя. Тебе надо лишь позвать, — присутствие фейри истаяло ароматным табачным дымом.       «Корона символ не одних лишь королев, принцессы тоже носят короны» — эти слова раздались на прощание только в моей голове.