Мяо Шань, спустившаяся в ад

      Бешенство текло по венам, вырываясь наружу звериным рёвом.       Нить, что привела его к Кэтрин, служившая прежде указателем к вожделенной цели, день за днём крепла и утолщалась. Она уже давно служила совершенно иным целям: позволяла узнать о малейшем изменении в настроении девушки. И чем дольше они оставались рядом, тем отчётливее становилось его понимание сути эмоций.       Их спектр оказался гораздо шире того, что испытывал он сам. Но это не мешало ему постепенно учиться различать их, и реагировать так, как было необходимо.       Если Кэтрин весело, то Джеку тоже следовало смеяться, ведь это было тем, чего она ожидала. И он был готов на что угодно, лишь бы это доставило ей удовольствие.       Но то, что происходило сейчас, выходило за рамки всего привычного. Страх или злость, бывало, обуревали её так же как и его самого. Но никогда прежде им не случалось оказаться столь яркими. Ему следовало поспешить с поисками, пока не произошло того, о чём не хотелось даже думать.       Она была поблизости, но всё же дальше чем обычно, и оттого он так торопился. Нить натянулась, неприятно вибрируя, и со стороны Кэтрин потянуло смутно знакомым холодом и чуждым присутствием той ненавистной твари, что тянула из него соки годами, превратив в жалкую игрушку, не способную даже на мысль о сопротивлении.

«Убью»

      Он летел вперёд, ничуть не заботясь о том, что его кто-то может заметить.

***

      Люция всегда заботилась только о себе. Может, в этой убеждённости она всё же немного кривила душой, но времена, когда ей всерьёз приходилось беспокоиться о ком-то кроме самой себя, уже давно прошли, и даже воспоминания о них поблекли.       Чтобы выжить — иди по головам. Единственная правда этого мира заключалась для неё в том, что вознестись сумеют лишь те, кто отбросят глупости вроде: «морали», «милосердия», «стыда» и других бесполезных вещей, что могут себе позволить только наивные тепличные цветочки.       Плюя на цену, она платила без сожалений, если получала за неё желаемое. И потому терпеть не могла, если что-то шло не по плану.       Люция отлично знала, что думает о ней каждый в культе. На глупых физиономиях этих идиотов, крупным шрифтом были написаны примитивные, низкие, грязные мыслишки.       О том, что она ничуть не лучше остальных.       Что так же как и они ползает в ногах у главы, с той лишь разницей, что лишь когда они оказываются наедине.       Насмешливый хмык сорвался с искривившихся в презрении губ.       Смех, да и только! Глава давно растворился в силе, напоминая скорее полуспятившего оракула, пребывающего большую часть жизни в дурмане, и способного разве что выдать время от времени парочку откровений. Слишком преданный смутной идее, вложенной ему в голову при очередном неосторожном контакте с богом, потерявший большую часть личности, он стал удобной марионеткой в её руках. Балансируя на тонкой грани между жрецом и апостолом, глава рьяно отыгрывал свою роль. Пусть даже и мнил себя при этом господином.       Неофиты с разинутыми ртами взирали на него, без колебаний кидаясь похищать кого прикажут, без лишних мыслей кромсая на алтаре очередного кандидата в апостолы.       И сейчас, взирая на оглушенную и скрученную тварь, у жрицы впервые за долгое время было неспокойно на душе. Слишком уж человечны были эмоции на серой морде. Чересчур отчаянно он рвался сюда.       «Нужна она» — вернувшись с одной из своих прогулок, заявил глава, начеркав на огрызке бумаги портрет и сунув его Люции под нос, — «схвати её, и он придёт».       Глава оказался прав, и это беспокоило её. Не за едой пришёл апостол. За едой не прибегают с таким отчётливо отпечатавшимся в чертах отчаянием. — Скоро начинаем, готовьтесь, — отрывисто приказала женщина, до боли прикусив себе внутреннюю сторону щёки.       Как бы то ни было, после ритуала всё станет на свои места. Апостол прекратит корчить такие физиономии, и начнёт, как и положено, жрать.

***

      Напев, в котором слились десятки голосов, заполняет пространство, порождая едва заметную вибрацию. И с каждой минутой она становится всё ощутимей. Холодный воздух царапает горло, но никто не смеет закашляться, продолжая вплетать свои голоса в единый хор.       Дрожь сотрясает всех в круге, размывая границы, сплетая воедино их волю, превращая на время совершенно разных людей в одно целое ради достижения вожделенной цели. Ткань реальности коробится, идёт волнами, как впитавшая слишком много воды бумага. Кипит смола, тугие пузыри надуваются на её поверхности, лопаясь с глухим бульканьем. Нож переходит из рук в руки, и кровь каждого проливается в котёл, расцветая на янтарном полотне черными цветами.       Пара культистов перешагивают границу защитного круга, приближаясь к бессознательной жертве. Один из них любовно обтирает металлический инструмент маленькой тряпочкой, которая, впрочем, не в силах удалить ошмётки застарелой грязи, оставшейся на нём уродливыми наростами. Проволочные петли плавно входят под веки, раздвигая их в стороны, обнажая зияющую пустоту на месте глазного яблока — тем меньше мороки. Тяжелой лентой струится чернильная смесь, исходя паром. И с первой каплей, упавшей вглубь глазницы, раздаётся вопль.       Смола заполняет провалы, заливается в распахнутый в крике рот, возвращая тишину, в которой вновь зазвучали слова неизвестного языка.       Голоса становятся всё громче, изо всех сил стараясь заглушить натужные стоны реальности, из последних сил держащей целостность.       Но ещё несколько мгновений, и воздух пересекает безобразная рана, из которой выползает нечто, противное самому мирозданию.       Слизень? Змея? Червь? Личинка?       Одно из порождений самой Мерзости тщетно бьётся о границы, в надежде прорваться в большой мир, а голоса последователей продолжают приглашать его в приготовленный сосуд.       Как это ни странно, незримая борьба идёт между господином и слугами, которые на этот раз оказались сильнее.       Неохотно тварь приближается к тому, что много лет покорно служил, не требуя ничего взамен, и в один миг отбросивший своё предназначение, стоило только представиться удобному случаю.       Оно знает, что всё может повториться — возврат в холодную бездну, где есть только терзающий, вечный голод. По сравнению с этим даже гадкий свет, насквозь пропитавший сосуд, не так страшен.       Растворяясь в тягучей смоле, пожиратель корчится от страшного жжения, но упорно проникает глубже, просачиваясь в вены, заполоняя собой полости, прежде чем приступить к главному блюду — едва сформировавшемуся за время их разлуки разуму.       Но прежде чем он успевает вкусить свою первую за долгое время пищу, его начинают оплетать крепкие путы. Опять?! Какая наглость! Как они посмели даже задуматься о его порабощении?       Вставай, сосуд, пора показать нашу силу!

***

— Скотина! — прошипела Люция, резво отпрыгнув от опасно вспыхнувшего магического круга.       Алан, эта мерзкая, свиноподобная туша окончательно чокнулся, решив вмешаться в ритуал.       Энергия влитая в печать бушевала, не сдерживаемая более волей растерявшихся магов. И только предатель упорно пытался перетянуть управляющие нити к себе, радостно гогоча.       Перекрутившийся узор заклятия значил лишь одно: ритуал сорван. В тот самый момент, когда отступать некуда.       С одной стороны обезумевший предатель, в кругу бьющийся в бешенстве апостол, несущий в себе даже не Искру, а самого Чернобога, внезапно выползшего из портала, а вокруг лишь ни на что не годные подчинённые.       Женщина оскалилась, и схватилась за оружие. Длинный хвост из переплетённых полос кожи зазмеился у её ног. Символ власти уже давно не пил крови, и теперь вновь настало его время       Рукоять кнута привычно легла в ладонь, хвост со свистом рассек воздух, захлестнувшись вокруг жирной шеи. — Чего застыли, придурки? Набрасывайте на апостола подчинение! — резкий рывок, и двухсот пятидесяти фунтовое туловище падает на землю, тщетно пытаясь просунуть пальцы между шеей и удушающей петлёй.       Нож, так и оставшийся у неё, последней добавившей кровь в общий котёл, теперь казался страшно неудобным, опасно скользя во влажной от пота руке.       Куда бить? В колышущееся студнем брюхо? Необъятную грудь?       А ведь за двойным подбородком, стянутым потемневшим от времени жгутом, прямо под слоем жира скрываются артерии.       В отчаянном желании выжить, культист хрипит, пытаясь дотянуться до нависшего над ним воплощения самой Смерти.       Но холодный металл уже у его горла, без труда пропарывает кожу, быстрым и точным движением входя глубже, перерезая что-то жизненно важное. Ещё взмах, и симметричные раны горят от боли.       Кнут ослабляет хватку, но кратковременное облегчение сменяется тупым недоумением от стремительно намокшего капюшона, неприятно липнущего к коже.       На лице женщины ни тени сожаления, лишь досада — грязная кровь ничтожества испачкала её руки.       Но нет времени на раздумья, нужно спешить. Увы. Прямо на глазах запыхавшейся десницы, из распоротого живота неофита вываливаются сизо-фиолетовые потроха, и тот делает неловкие попытки поймать их руками, словно бы надеясь возвратить в прежнее пристанище.       А апостол уже за чертой, без сомнений расправляется с очередным последователем.       Ещё ни один из апостолов не кипел такой бешеной яростью, и невообразимой силой, пойти против которой — самоубийство.       И всё же Искра всё ещё при ней, течёт по венам, даруя силу и скорость, превосходящую человеческую. Да и тяжесть оружия придаёт ей уверенности, взмах — привычным движением смертоносная змея пущена в полёт, вот-вот собьёт разбушевавшуюся тварь с ног.       Неуловимый серокожий отступает на полшага, и хвост закручивается вокруг выставленной вперёд руки, а конец оказывается зажат в ладони.       Шок, неверие сковали магичку всего на мгновение, но ему хватило и этого. Монстр словно того и ждал, злобно оскалившись, со всех сил рванув кнут на себя, подтаскивая поближе опешившую женщину, так и не сообразившую выпустить оружие из рук.       Стремительный удар проломил грудную клетку, оставив от крепких костей лишь жалкие осколки. Горячее сердце трепещет в руках, выдирающих его из тела, выталкивая потоки зловонной крови из последних сил.

***

      Культисты вопят, выделывая пассы, выкрикивая непонятные слова. Верёвки, что держали Джека распятым посреди мерзкой, сочащейся гноем печати давно порваны и кровь похитителей расползается по земле густым киселём, омывая разбросанные то тут, то там внутренности.       Теперь они все мертвы. Даже те, что сразу сорвались прочь, превратились в груды развороченного мяса. — Джек, — сиплю с отчаянно бьющейся в груди надеждой. Надеждой, что всё закончилось. Но натыкаюсь лишь на тьму, сочащуюся отовсюду.       Смола лезет из глаз, сочится из носа, льётся изо рта. И… это уже не Джек. Нечто внутри заняло его место. И оно приближается. Похоже, сейчас я узнаю что такое настоящая боль на собственной шкуре.       Руки уже давно свободны, но что я могу? Разве что…       Перед глазами всё ещё стоит картина того, сколь ловко орудовала одна из культисток кнутом, пусть это её и не спасло. Но можно же хотя бы попытаться? Замок на браслете с трудом поддаётся окоченевшим пальцам, и всё же расстёгивается с едва слышным щелчком.       Намотать концы на ладони, скользнуть за спину, и, накинув на шею, развернуться, перекручивая удавку, взваливая тело себе на плечи.       Либо я… либо оно.       Подаюсь вперёд, шнур врезается в кожу, взметнулась петля… и в моих руках лишь обрывки.       А покрытые слизью, кровью и желчью руки оказываются на моём лице. Зубы, заострившие, очернённые, прямо напротив.       Конец, это конец.       Клёкочущее дыхание у уха оглушает, липкий ужас стреноживает. Грязное, чудовищное, более отвратительное чем вспоротый живот с вывалившимися наружи кишками, предчувствие безжалостно душит, поднимаясь из самых тёмных уголков бессознательного.       Удар без замаха, быстрый, каким-то чудом пришедшийся точно в кадык. Мгновения замешательства, которых достаточно, чтобы метнуться прочь, но недостаточно для побега.       Меня сшибают на землю до обидного легко, играючи, как и несколько часов назад. От мыслей не осталось и следа. Теперь я комок гнева, пламенного желания жить.       Руки раскаляются и белеют, а с кончиков пальцев осыпаются самые настоящие искры. Тело обращается в безумно горячий тигель. И я отчаянно извиваюсь, пытаясь развернуться, соприкоснуться с голой кожей, чтобы обжечь, напугать, заставить отпустить.       Вонь палёного мяса окутывает нас, а затем тихий стон доносится сквозь безжалостную бурю смертоносного света: — Кэтрррин, — едва слышимый шёпот разрушает всю мою отчаянную решимость. Руки дрогнули. Это же… Джек?! Это он, значит… о боги, нет, что я натворила? — Нет…. не убирай… выжги. Уничтожь. — Джек, да, это всё же он, скрытый за темной завесой, погребённый под весом смутно знакомой мне сущности, крепко прижимает мои ладони к себе. Несмотря на шкворчание и потрескивание, на скрип собственных зубов, густой дымок и всё усиливающуюся вонь.       Отпечатки моих ладоней остались на его груди страшными ожогами, всё ещё горячими, будто проплавленными в податливом воске, а не в живой плоти.       А он словно и не замечал их. Скорбная складка между бровей разгладилась, замедлился поток смолы. С полным облегчения вздохом он повалился на пол, увлекая меня к себе на грудь. Такую тёплую, по сравнению с ледяным полом.

Прости Джек, прошу, пожалуйста, прости. Я правда не хотела.