retrouvailles

Если чудеса и случаются под Новый Год, то явно не в России. Потому что в России и так вечно всё наоборот – взять хоть 1993 год, когда по одному из федеральных каналов жителей страны поздравлял не глава государства, а сам Сергей Пантелеевич Мавроди, создатель крупнейшего отечественного наёба. Такое могли придумать только в этой стране. Всё наоборот происходило и в офисе криминального авторитета Александра Белова или попросту Саши. А случилось там ровно следующее: практически все рабочие места, само собой, пустовали в канун знаменательного события (об этом, впрочем, речь и пойдёт далее), а вот дверь и парадный вход так резко замело потяжелевшим московским снегом, что выйти оттуда случайно застрявшим в офисе клеркам не представлялось ровным счётом никакой возможности. Дворники из близлежащих братских государств, конечно, уже вовсю отмечали приближение боя курантов, так что ни одной заблудшей гастарбайтерской душонки в радиусе нескольких километров заприметить не удалось. А значит что? Правильно, разгребать за каких-то три часа образовавшиеся снежные фьорды было некому, и посему самые нерадивые работнички Белова в лице Пчёлкина и Холмогорова прискорбнейшим образом застряли на новогоднюю ночь прямо в офисе своего вышеупомянутого друга. Ну, конечно, не только Витю и Коса настигла эта печальная участь. Ещё и охранник Серёга (по заслуженно присвоенной ему кличке Пузырь) заснул во время бдения на своём посту, то есть за просмотром ящика и разгадыванием кроссворда. Впрочем, Серёга только накануне вышел из недельного запоя и соизволил, в кои-то веки, явиться на службу, поэтому предъявить ему было нечего. Жив – и ладно. Что касалось Пчёлкина, то он, разумеется, был сложившейся щекотливой ситуацией недоволен. А ведь уже губу раскатал, такие себе планы построил на эту ночь – каждый женатик! да что там женатик, даже холостяк обзавидуется. А теперь что? Провести ещё один Новый Год в компании своего незабвенного товарища по школьной скамье. Прошлое тридцать первое декабря он и так еле смог забыть за эти двенадцать месяцев. Вот сейчас они оба не дай бог снова напьются и – Нет, нет, нахуй эти мыслишки шальные. В этот раз всё точно обойдётся.

***

Кос, казалось, и так с самого утра был навеселе (недаром же, блять, на работе до вечера застрял), а часам к десяти его развезло уже капитально. Хорошо хоть Серёга спал слишком непробудно и глухо, чтобы заметить весь этот разгулявшийся у него под самым носом позор. И кто просил этого горе-гангстера Холмогорова пить старый Сашин портвейн, потом включать «Чародеев» по НТВ и горлопанить «Три белых коня», размахивая пустой бутылкой, представляя, что это микрофон, а сам он, Кос, - Лариса Долина в её лучшие годы? Пчёла наблюдал за всей этой сценой из офисного коридора с долей жалости и веселья одновременно. Какой же дурак, честное слово… В такие моменты в памяти Вити проблесками вспыхивали воспоминания о былых празднованиях Нового Года. Кос, переодетый Дедом Морозом, литры шампанского, мишура, настоящая, пахнущая Черёмушкинским рынком ёлка, и много-много светлого, безудержного счастья. А теперь, ну, не сказать, чтобы счастье ушло из жизни, совсем нет. Оно просто повзрослело вместе с ними, что ли. Приоделось в деловой костюм, занюхнуло через свёрнутую стодолларовую купюру дорожку кокса и пошло по земле русской дела бандитские творить. А веселье теперь – уже не застолье в стиле семьи Беловых, а пьяный дебош Холмогорова на фоне коматозно дремлющего Пузыря. И уносят меня, и уносят меня в звенящую снежную даль… - Кос, ну, твою мать! Ты долго тут собираешься устраивать «Угадай мелодию» с Валдисом Пельшем? Один хер Серёга сейчас твоего пения оценить не может. - Ничего ты не понимаешь в искусстве! Декабрь, январь, и – ик – февраль!! – не унималось отнюдь не юное дарование. Между прочим, «Ласковый май» многое потерял, не взяв к себе столь гениального солиста. Хотя не будем сейчас о столь тошнотворном, и так ведь Пчёла уже слегка принял на грудь. - Ладно, как закончишь своё выступление одного певца, заходи в Санин кабинет, я там ещё и вискарь в сейфе отрыл. - Так бы сразу и сказал, ёлы-палы… Бутылка Джека была прикончена удивительно быстро. И почему им абонемент на ликёроводочный до сих пор не выписали? Закуски нормальной, конечно же, в сейфе не обнаружилось, поэтому пришлось занюхивать Сашиным лаком для волос (а я тебе говорил, Вить, точно он их прилизывает, ну не могут они так сами по природе лежать). Всё это на «двух капитанов» произвело эффект довольно-таки токсичный: уже после нескольких стопок они оба оказались на диване, вечно пересаживаясь и меняя своё положение, потому что и так, и эдак – всё было неудобно. Наконец, после очередной порции Дэниэлса и дозы лака, оба пообмякли, а Пчёла так и вовсе удобно пристроил макушку на плече Космоса, который бессмысленно втыкал в стену напротив. - Вот бы Серёгин телек сюда… Хоть «Голубой огонёк» глянем. - Ты что, сдурел, Кось? Его уже лет десять как не крутят. - Бля, точно. А название всё-таки смешное. Что там такого голубого было? Ну, кроме Леонтьева… Пчёла усмехнулся. Он вдруг вспомнил, как ровно год назад они вот так же сидели с Космосом, только у Вити дома, и смотрели какой-то телевизионный закос под «Голубой огонёк», обсуждая, как в детстве тридцать первое всегда ассоциировалось с Пугачёвой на этой бессмертной, как тогда казалось, передаче. А потом они выросли, и многое оказалось довольно смертным: и предки, и Союз, и даже «Огонёк». И почему он голубой, в самом деле? И почему после пьяного спора об этом они год назад вдруг стали отчаянно сосаться? - Не начинай лучше. Пойдём-ка прогоним Серёгу, а сами сядем за его телек. Уже через три минуты (именно за такой временной отрезок двумя пьяными работниками года преодолевается расстояние в один коридор) Пузырь был бесцеремонно выдворен из широченного компьютерного кресла (роскошь!), а на его место с размаху бахнулся Холмогоров, от чего предмет мебели вместе с ним отлетел на добрых полметра назад, а Витя ввиду этого чуть не упал, неожиданно потеряв точку опоры, коей служила удерживающая его запястье ладонь Космоса. Заметив, что Пчёлкин собирается свалиться под стол, Холмогоров незамедлительно схватил его за галстук, то есть за первое, до чего смог дотянуться, и потянул на себя. Теперь уже хаотично перемещающийся последние пять секунд Витя грузной ношей упал прямо на Коса, параллельно путаясь с ним ногами. Лицом он с размаху влетел Холмогорову в шею и завис там, хотя, наверное, в этом и был расчёт Космоса. - Вот это уже не очень хорошо, - констатировал приглушённым голосом Витя из района чужой ключицы. - Согласен, вылазь. Кос помог ему вертикализироваться, но кресло всё же предназначалось только одному человеку: получалось так, что Пчёла сидел у друга на коленях, словно хорошая привокзальная девочка. - Да бля, башку-то подвинь, мне Гальцева не видно, - забурчал Кос, заставляя отклониться Пчёлу чуть вбок. Впрочем, в противовес своим же словам он покрепче обвил руками Витин торс и прижал к себе, - как раз повтор какого-то выпуска «Блеф-клуба» идёт. - Вижу, - отозвался Пчёла, который уже и сам с большим энтузиазмом слушал всё, что доносилось со стороны ящика. Казалось бы, два взрослых серьёзных мужика, но нет: предоставь им все развлекательные блага человечества, что бывали по объективным причинам частенько запрещаемы родителями в детстве, и вот, результат налицо. Один только Серёга уныло храпел где-то на отшибе мирового сознания. Стрелки часов незаметно подкрались к полуночи (до чего же красивая фраза, однако. Именно её Саша как-то произнёс за столом, чем вызвал бурное веселье со стороны поддатого Холмогорова). На главном канале страны уже крутили поздравление незабвенного Бориса Николаевича, которое в том году Пчёла и Кос слушали с громким хохотом. В этом же – они снова целовались тридцать первого. И прямо под речь вождя. Простите, товарищ Ельцин, это Вам за Октябрьский путч! - Давай лучше в Санином кабинете. А не тут. Вдруг Серёга проснётся. Витя в ответ на это недоверчиво покосился на охранника, который, кажется, и не подозревал, что через пару десятков секунд столица вступит в очередной постсоветский отрезок времени. Везёт же кому-то. - Ладно, только если Саня за это нам башку снесёт, я не виноват. Тебя заложу сразу. - Договор. Никогда прежде кабинет Белова не наблюдал столь страстных любовных сцен под бой курантов где-то на задворках предполагаемой мизансцены. Наступал 1996 год.