retrouvailles

Говорят, что любовь иногда превращается в дружбу. Что ж, Пчёла мог поверить в это: он частенько навещал своих бывших тоскливыми вечерами, когда ему бывало особенно одиноко. Общаться с ними - довольно заманчиво, знают тебя назубок, помнят, как именно сделать тебе приятно, о чём с тобой можно поговорить и как сделать так, чтобы ты практически мгновенно кончил от прикосновения их наманикюренных пальчиков. И ещё они не станут надоедать вопросами по типу "где был", "с кем сегодня на работе задержался". Так что Витя всегда находил выгоду именно в таких отношениях, а не в чём-либо долгосрочном, к чему пришлось бы привязываться. Да и зачем привязываться? Это всегда лишняя боль и чувство, будто зависишь от кого-то, а не от себя. А дружба может превратиться в любовь, а, Кос? Пчёла даже не понял, как случилось так, что он сам жаждал продолжения тех двух, скажем так, моментов, которые произошли между ними. Наверное, несподручно как-то называть это любовью, но Витю тянуло к своему другу детства со страшной силой, как бы забавно это и ни звучало в его собственной, пчёловской голове. И почему оказывается, что теперь ему это надо было больше, чем Холмогорову? Ведь если бы не тот злосчастный карантин Коса, не странный и вызванный инстинктами поцелуй, этого ничего и не произошло бы.. А теперь Витя категорически не знал, во что всё превращается. Их туалетный инцидент, так невовремя (или всё-таки вовремя?) прерванный стуком в дверь, прочно засел у Пчёлы в голове. Ладно, он соврал бы себе, если бы не признал, что у него безбожно стоит на воспоминания о властных прикосновениях. Туманящее рассудок ощущение посторонней власти над собой. Он хотел бы подчиниться снова. Чтобы Холмогоров, не церемонясь, воспользовался им, грубо и без всякий прелюдий. Чтобы не спрашивал, как все предыдущие Витины пассии, хорошо ли ему и что ещё нужно. Просто взял и всё. Но Кос, видимо, был иного мнения. Или не имел этого мнения вовсе. Раньше он пытался как-то провоцировать Витю на ревность, следил за реакцией, подтрунивал исподтишка, нарочно распаляя, а теперь - по-настоящему забил, что ли. Как будто тогда в туалете, когда он понял, что Пчёлкин сильно, очень сильно хочет его и нуждается в большем, у Коса пропал всякий интерес. Словно хищник заморил свою жертву и, удовлетворившись результатом, удалился восвояси. Типичный самец, твою мать, Холмогоров. Печорин.

***

- Товарищи трудящиеся, - от такого начала Саниной фразы Пчёла уже готов был закатить глаза: шеф в очередной раз преисполнился благотворного пафоса, - а кто видел Космоса Юрьевича в последний раз? Я уже, честно говоря, порядком заебался звонить ему домой. В другой ситуации Витя заржал бы от смешения мата и пародии на высокопарную речь, но сейчас, после вчерашней адской смеси водки нормальной и водки палёной, которая была употреблена Пчёлкиным около полуночи, голова реагировала болезненной пульсацией на каждое слово так называемого босса. - Вить, я с кем говорю? - Блять, с кем? - С тобой вообще-то. - Откуда мне знать, где его носит? Я типа приглядывать за этим литератором херовым обязан? - взорвался Пчёлкин. - Осади-ка, Вить. Во-первых, нет, не обязан, я просто поинтересовался, между прочим. Во-вторых, почему литератор? Чем он занят-то? "Мозг мне ебёт невербально, вот чем" - злостно отметил про себя Витя, но озвучивать Белому свой каламбур не стал. - Ладно, раз никто ничего не знает, поезжай к нему домой. А то не дай Бог торчит там опять... Убью, если узнаю, этими вот руками пристрелю, - в доказательство весомости таких слов Саша грозно взглянул на свои ладони. - Снова я? Уже один раз вытаскивал его с твоей хаты. Вон, Фила посылай. - Фил на поставках, ты же знаешь. А Макс, - Саша кивнул в угол комнаты, где сам объект разговора усиленно строчил что-то в блокнот, - собирает сведения о наших новых компаньонах. Поэтому давай, отжался, собрался и полетел, орёл. - Сам ты орёл, - насупился Витя, уже снимая с вешалки на манер той, которая обычно в кафе стоит, своё бежевое пальто. Недолго он ломался. Самому-то ведь хочется поехать к Косу, а тут и предлог выискался нехилый. Ну, поломался для виду и хватит. Теперь на блядки без оглядки, или как там Кос сам однажды сказал ему в юности?..

***

Наверное, зловещий стук в дверь - это что-то такое символичное из книг. Нечто жуткое должно стучаться в чужой дом или быть на его пороге, а-ля смерти, что ли. Но на данный момент стук в дверь стал тем, что отчаянно напоминало Вите про их с Косом жадные поцелуи. И теперь, когда Пчёлкин сам долбился в дверь своего друга (дружба крепче некуда), это действие показалось ему чем-то особенным. Сегодня или уже никогда, Вить. Кос открыл ему минут через пять, после того как на лестничной клетке несколько раз показывались недовольные беспокойством лица соседей. Сам хозяин квартиры стоял в широкий семейниках болотного цвета и растянутой майке-алкоголичке, меланхолично, на манер поэта-декадента, докуривая сигарету Camel'а. - Ты чего ломишься, как потерпевший? - лицо его не выразило никакой конкретной эмоции при виде Пчёлкина. - Да Саня просил навестить тебя, убедиться, что ты не сторчался тут в четырёх стенах... - После Саниных экзекуций я уже сам не рад буду ширнуться, реально. А теперь спешу откланяться, - Кос потянул на себя дверь ручки, закрываясь от Вити и всего мира. Но Пчёла вовремя выставил ногу, мешая ему сделать это. - Ты чего лезешь, ёпта? Ну-ка убрал это отсюда! - такую злость он обычно выказывал, когда Саша просил разобраться со всей бумажной работой. Или когда был извещён, что ему придётся пару недель побыть на "принудительном лечении". Но прицельно в адрес Вити Холмогоров никогда себя так не вёл. - А ты, сука, больно резкий стал? Забыл, кто тебя увёз тогда из Саниной квартиры? Я мог тебя оставить там подыхать, тоже мне, резон забирать наглую тушу? И где моя благодарность? - Пчёлкин настойчиво держал дверь, не давая никакой возможности Холмогорову отгородиться от чужого присутствия. - Возьми у Сани с полки пирожок, бля, что привязался? Ты же как его послушная псина: он сказал забрать меня, ты забрал, сказал, мол, проверь друга, вот и приехал. Шестёрка ты на побегушках у папочки, да и только! Злость вскипела внутри Вити резко, как поломанный советский чайник. С непонятно откуда взявшейся силой он распахнул дверь настежь и сразу же вложился всей массой в кулак, который прицельно направил Косу в глаз. Попал, правда, куда-то в скулу, ибо тот уже знал все такие приёмы наперёд - недаром же они дрались раз сто или больше в школе - и успел немного увернуться. Следом Кос ответил и сам, одной рукой обхватывая Витю за шею, а второй нанося удар под дых. От резкой боли и внезапного отсутствия воздуха в лёгких Пчёлкин сложился пополам, безвольно повисая в чужих объятиях. - Бьёшь как шалава, - замечает он, едва восстановив дыхание. - А ты как Тайсон, - парирует Кос и смазано целует его в угол рта. Витя тут же реагирует, зарываясь пальцами в чужие волосы, до боли сжимая их. Холмогоров углубляет поцелуй, бесцеремонно вторгаясь в чужое личное пространство. Ни одна девушка не делала такого, да, Витёк? Они же вечно ждут, что ты проявишь инициативу сам, первый напиши, первый позови гулять, может быть, поднимешься наверх, а, нет, погоди, давай не сегодня. А ты всегда хотел, чтобы тебя поимели морально, вот так же грубо и отчаянно, как сейчас. И чтобы это сделал я. - Не предложишь гостю чай? - успевает произнести Пчёлкин, разрывая поцелуй. Вместо ответа Кос ведёт ладонями вниз вдоль пальто и недвусмысленно сжимает чужую филейную часть сквозь него. В ответ на это Витя толкает его, припечатывая к стене и хищно разглядывая лицо Коса. Он, блять, тонет в этом взгляде, направленном на него сверху вниз, всё как в дешёвых бульварных романчиках. Вот тебе и Лермонтов. Как красиво всё начиналось и как банально кончается теперь. - Дай мне пройти или я выебу тебя прямо в прихожей. Это и есть постсоветская романтика. Богом забытая русская любовь. Витя смеётся своему размышлению, но покорно уступает лишь для того, чтобы новый ураган непродолжительной страсти смёл его в направлении спальни. Когда они, наконец, падают на скрипящий и узкий диван, Пчёла отчаянно матерится, потому что Кос, мать его, весит килограмм двести, наверное, не меньше. - Сука, слезь, а то раздавишь.. - Тебя раздавишь, конечно. Однако Кос приподнимается на локтях, запуская пальцы в светлые отросшие пряди волос, оттягивая их назад. Припадает к открывшейся бледной полоске шеи, впиваясь зубами в тонкую кожу. Витя то ли всхлипывает, то ли хочет сказать что-то, но Кос зажимает ему рот ладонью, параллельно расправляясь с пуговицами на чужой рубашке. - Пальто сними, Пчёл, оно меня заебало, - хрипло информирует он. Все ещё лишённый возможности говорить, Витя кое-как избавляется от упомянутого элемента одежды и чувствует зыбкую прохладу комнаты. Теперь каждое прикосновение отзывается в нём ещё отчётливее, ещё сильнее. И пугает, что хочется лишь большего. Кос забивает на рубашку, оставляя её расстёгнутой только на верхние пуговицы четыре, и перемещает своё внимание ниже, на чужой член, который уже ощутимо натягивает ткань Витиных деловых брюк. Офисный планктон, твою мать. Где-то там Холмогоров читал (да и знал не понаслышке), что обычно во время прелюдии чужой член надо сжимать через ткань, поглаживать, дразнить и так далее. Ему всегда довольно кайфово становилось, когда девушки делали так. Но блять, за какой надобностью ему мацать чей-то член в таких обстоятельствах? Если уж делать что-то, то по-мужски и наверняка. Холмогоров стаскивает чужие брюки, попутно избавляясь от своих. Тут приходится задействовать обе руки, поэтому Витя, наконец, снова получает возможность говорить, а главное - тяжело и томно вздыхать от того, как Холмогоров непроизвольно задевает его эрегированный орган, производя различные манипуляции с одеждой. Может, ему стоило бы сниматься в порно. Или на панели стоять, что ли. Наконец Космос избавляет их обоих от всего, что было надето снизу, и по итогу Витя остаётся в своей полурастерзанной рубашке, а тот, кто вот-вот лишит его анальной девственности - в той самой потёртой алкоголичке. Смешно даже, насколько всё это по-бытовому со стороны может выглядеть, если бы кто-то увидел. - Кос, аккуратнее только. Я ещё не... - Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу, знаю. Витя хотел бы вдарить ему, но эта мысль уходит на второй план, когда Холмогоров просовывает руку между их животами, вдруг начиная ощупывать Витин член. Это оказывается совсем не так противно, как он предполагал изначально. Даже интересно: вроде хуй, но не у себя в штанах. Да ещё и бонусом Витёк, который на манер вокзальной шлюхи возводит глаза к потолку и рвано выдыхает через сжатые зубы. - Что, дорогой, мечтал жопу подставить мужику? Витя злобно впивается в него глазами, подобно удаву обвивает руками чужую шею, фиксируя голову Коса напротив своей. - В следующий раз снизу будешь ты, обещаю. Кос коротко усмехается. Рывком разводит в сторону чужие ноги, сжимая их под коленями. Одной рукой скользит всё ниже и, добравшись до ягодиц, с характерным звуком шлёпает по одной из них, вырывая из уст подчиняющегося очередной полувздох-полустон. Да, если дальше так пойдёт, то он будет готов кончить ещё до того, как войдёт в Витю. Надо побыстрее со всем этим разобраться. - У меня оливковое масло на кухне. Или без него? Оливковое масло. Эстет. - Без. Холмогоров уже имел некоторый опыт анального секса. Ну, не сам он, конечно. А так, пробовал с подругами, которые разрешали ему зайти так далеко. Поэтому он по памяти проталкивает два пальца в чужой рот, игнорируя Витин недовольный взгляд. Впрочем, естество Пчёлкино наверняка хранит в себе что-то невероятно блядское, потому что он тут же, как будто в американском порно с родительских кассет, начинает посасывать длинные фаланги. И это такое зрелище, от которого у Коса даже член болезненно дёргается. Вот бы сейчас забить на любые приличия, схватить Витю за волосы, поставить на колени, без разрешения вторгнуться в этот влажный рот, увидеть, как идеально натягиваются припухшие губы вокруг члена, пока он будет принимать до конца, по самые гланды. Да, немного Кос залип. Холмогоров возвращается из мира грёз, когда погружает в Витю первый палец. Точнее, погрузить можно сундук в воду, допустим (пиратская такая аналогия), а Кос еле-еле втискивается, как если бы он хотел открыть замочную скважину без ключа, просто пальцем туда. Витя насупленно терпит, пока в голове проносятся воспоминания из детства, когда он чем-то долго болел, и врач сказал вставлять свечи. Ощущения были точно такие же. Когда Кос присовокупляет второй палец, он недовольно мычит, пытаясь отстраниться, но Холмогоров свободной рукой упирается ему локтем поперёк груди, пресекая всякие попытки к бегству. Это становится похоже на какую-то средневековую пытку, и Витя молится всем богам, чтобы Кос либо трахнул его побыстрее, либо прекратил это. Боги, очевидно, внимают ему, ибо Холмогоров, в конце концов, достаёт из него пальцы и пристраивается сам. - Готов? - Нет. Кос кивает, словно получив согласие, и с нажимом втискивает в чужое лоно головку. - Сука, куда, баран... - Да потерпи, нормально сейчас всё будет. Холмогоров, чтобы хоть как-то облегчить чужое положение, стал правой рукой надрачивать Витин член, левой по-прежнему удерживая его под коленом. Может, стоило забросить Пчёлины ноги себе на плечи? Хотя, это тебе не элегантные женские ножки, так и спина заболеть может. Витя отчётливо реагирует на все манипуляции с собственным членом, да и кажется, что неприятные ощущения в заднице начинают понемногу отступать: тогда Кос входит ещё глубже, чуть ли не рыча от непозволительной узости Пчёлы. И почему они не сделали этого раньше? С грехом пополам, он оказывается внутри целиком и, блять, Холмогоров не мог не согласиться, что это до одури охуенно. Витя, очевидно, уже смирился с раскладом быть отчаянно затраханным, поэтому он просто лежал под ним, ожидая дальнейших действий. Да, Кос сейчас берёт своего лучшего друга. Так пал Кенигсберг. Холмогоров начинает двигаться в нарочито медленном ритме. От неприятного натяжения мышц Витя шипит и дёргается под ним, пытаясь вырваться, но также и простата, по которой иногда проезжается Кос, посылает неведомые сигналы в мозг Вити, раз за разом вызывая эйфорию, заставляя чуть ли не закатывать глаза и коротко постанывать, а после - зажимать собственный рот ладонью. Это так же больно и сладко одновременно, как всё то, что успел испытать Витя к Косу, начиная с того дня в квартире Сани. Жизнь - штука непростая, это тебе не томики Лермонтова штудировать. Осознав, что Витя уже привык к ощущению инородной части тела внутри себя, Космос ускоряется, можно сказать, вдаривает по педалям, выжимая их в пол. В бешеном темпе он трахает лежащего под ним друга детства, по-прежнему держа в руке чужой член, не давая Пчёле финишировать раньше него самого. Витя надсадно стонет, впиваясь короткими ногтями в чужие плечи и неистово их царапая, как наркоман во время ломки. Возникает тягучее чувство, словно Кос засадил ему прямо в мозг, вошёл без остатка, и его руки и член теперь повсюду, от них никуда не деться, и этого жёсткого наслаждения так много, что от него можно, наверное, с ума сойти. Вите хочется сорвать голос. Уже не сдерживаясь, он как в забытьи стонет имя Коса, о чём-то умоляя и прося большего, хотя куда уж больше. Холмогоров тоже не сбавляет обороты, продолжая их бешенный спринт на выживание, на то, кто первым сдастся. Трахать Витю ему нравится до дрожи в коленках и покалываниях на губах, перед глазами даже белые пятна возникают, когда он слишком надолго задерживает дыхание, дабы не начинать рычать от передоза таким животным кайфом. Стеклянным взглядом Витя словно умоляет дать ему кончить, но Кос знает, что ещё рано. Этот раз они должны запомнить железно. Раз и навсегда, как говорится. Никогда ещё он не хотел упиваться чем-либо так же сильно. Даже дорожка и доза, пущенная по вене, не давали таких блядски сильных ощущений чистого кайфа, абсолютно ничем не разбодяженного. Взгляд цепляется за всё подряд: разметавшиеся по подушке светлые неприглаженные волосы, полузакрытые глаза, раскрывшийся в очередном ярком грудном стоне рот, пальцы, иступлено и неистово метающиеся то по мягкой обивке, то по спине Коса. Вите кажется, что он весь уже состоит из ваты, и эта самая вата плавится, разгорается и норовит сгореть совсем, без остатка. В этот момент Кос решает сжалиться над ним и делает несколько грубых движений вверх-вниз по чужому члену, что мгновенно сталкивает Витю в омут сильнейшего оргазма. Его слышно, наверное, на весь дом, и как только посуда на кухне не разбилась ещё. Холмогоров напоследок толкается в содрогающееся тело и, вытащив, кончает куда-то на диван.

***

Пчёла натягивает на себя пальто как раненый подстреленный солдат. Стоит на ногах он всё ещё нетвёрдо, но равнодушный взгляд Коса, устремлённый куда-то мимо него, сам поневоле подгоняет Витю, вызывая желание поскорее убраться восвояси. Внутри по чуть-чуть разливается нечто тёмное и неприятное, как нефть. - Увидимся в офисе? - зачем-то заискивающе спрашивает Пчёла. - Ага. - Ну, я пошёл. - Давай. Поддаваясь порыву, Витя подходит к тому самому дивану, на котором они ещё пятнадцать минут назад занимались сексом, и наклоняется, чтобы поцеловать на прощание (как женатая пара, ей богу). Однако Кос резко уклоняется от чужих губ, и боковым зрением Пчёла даже замечает, что Холмогоров хочет занести руку для пощёчины, но вовремя сдерживает себя. - Что ты лезешь ко мне, как пидор, Вить. Смешно, кстати. Действительно как пидор. - Давай сделаем вид, что этого ничего не было, ладно? Ну, нам было хорошо вместе, а дальше ты как себе это представляешь? Вот именно. Так что спасибо тебе за вечер и спокойной ночи, - Кос кивнул в сторону двери. - Это всё? - Пчёлкин, наверное, выглядит сейчас как дешёвая актриса, которую бросают в конце мелодрамы. Глупо, жалко и наивно. - Это всё.

***

Витя понимает, что с самого детства не ездил на трамвае, когда втискивается в почти битком набитый вагон и каким-то чудом усаживается в самом конце у окна. Вокруг люди так и норовят задавить его своими допотопными авоськами, широченными шубами и провонявшими кислым пивом варежками. Он прислоняется лбом к ледяному стеклу, а с той стороны маленькие, холодные снежинки отчаянно цепляются за прозрачную поверхность. Внутри неприятно саднит: то ли это последствия грубого секса, то ли тупая боль, и откуда взялась она только. Был небольшой перепих с другом и ладно. Это же Кос первый полез тогда к нему. Старая квартира Саши, монолог о Лермонтове и поцелуй в полутьме. Проститутки в офисе, взгляды с легко читаемыми намёками, туалет в ресторане. Секс в хрущёвке на скрипящих пружинах. Это всё? Это всё. Теперь они, должно быть, квиты. И это хорошо, и ничего не случилось даже, если так подумать. Правда же? Впереди - долгие сто лет одиночества.