When the party's over

Самое «любимое», что происходило с психикой Хенджина, в его понимании, — это срывы. Он даже не мог назвать какие-то факторы, которые их провоцируют. В один момент становится так паршиво, так противно от самого себя, что хоть опять под машину прыгай. Тело бьет мелкая дрожь, сигарету слабо сжимают трясущиеся пальцы, а по щекам катятся горькие слезы. Он не понимает, почему все еще жив. Не понимает, почему вселенная решила, что его существование в этом мире рационально. Ведь всем было бы проще, если бы его не было. Родителям было бы проще без очередного разочарования в жизни, его друзьям было бы проще без замкнутого человека, который с ними надевает маску веселья и беззаботности, а когда заканчивается вечеринка, приходит домой и молча пялится в потолок, после чего засыпает в надежде не проснуться. Он так устал. Несмотря на все таблетки, которыми его пичкают, несмотря на то, что он уже полгода еженедельно изливает душу человеку, который не осуждает его, он постоянно нервничает. Нет ни минуты в его жизни, когда он может просто сесть и забыться, не переживать из-за каких-то бытовых неурядиц, из-за учебы, из-за отношений с родителями. Как-то раз он наткнулся на пост, в котором говорилось «разожмите челюсть, расслабьте лоб и распрямите спину — теперь вы сняли напряжение в своем теле». Так вот у Хенджина не получилось. Он провел около пяти минут в попытках расслабить свой лоб, но все его старания оказались бесполезны. Напряжение все равно отчетливо ощущалось. Это было настолько глупо и абсурдно, что Хван даже не выдержал и засмеялся. И вот сейчас его усталость достигла пика. Одного из них. Хотелось просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Уже даже не больно, просто такая пустота внутри, что кажется, что нервничать уже нечем. Вся нервная система просто отказалась выходить на работу и проводить нервные импульсы. И в голове только одна фраза: «Просто дайте мне умереть спокойно.» На часах около одиннадцати часов вечера, но брюнет приходит в себя только когда палец нажимает на кнопку звонка соседней квартиры. Он, конечно, помнил, что ему всегда во времена таких срывов хотелось простого человеческого тепла, но уже другой вопрос был в том, кому Хван может доверить свою слабость, кому, помимо психолога, можно показать, насколько он разбит и уничтожен этим миром. Пока Джин опять отвисает, дверь квартиры уже открылась и на пороге стоит Феликс, потирая глаза. Сейчас он выглядел совсем ребенком, с взъерошенными волосами, россыпью веснушек по всему лицу и слипающимися глазами. Мозг отключается и Хенджин делает шаг в прихожую и просто обнимает опешившего блондина. - Услышав звонок в дверь, когда уже почти заснул, Ли, естественно, пару раз послал этого человека к праотцам, но открывать все же пошел — вдруг что-то важное? И он не ошибся. Парень на лестничной клетке выглядел настолько подавленно, что сердце само собой обливалось кровью. Как же Феликс ненавидит то, что ничем не может помочь. Безумно хочет, но, черт возьми, не может сделать ничего, кроме как стоять и обнимать худое тельце, что еле-стоит на ногах и начинает подрагивать от беззвучных рыданий. А Хенджин опять ненавидит себя. Ненавидит за слабость, ненавидит за то, что опять доставляет окружающим проблемы. И ведь с Феликсом его не связывает буквально ничего — только пара разговоров и тарелка безумно вкусного печенья, что татуировщик принес в первый день, как только переехал в этот дом. Остается только гадать, как Ли все еще не послал его куда подальше с его вечными бедами с башкой. Бесспорно, Хван за это благодарен. Честно, он еще никогда не успокаивался так быстро просто от объятий человека, которого знает от силы неделю. Феликс буквально не сказал ни слова — просто молча обнял и погладил по спине горячей ладонью. Ничего не говоря, просто давая выплакаться. Любая боль хочет, чтобы ее прочувствовали. И Феликс чувствует. Даже без слов чувствует, насколько на пределе сейчас парень, которого он обнимает. Насколько ему нужна простая человеческая поддержка — не успокаивающие слова, не какие-то ободряющие речи, а элементарное разрешение опереться на плечо и выплеснуть эмоции. И Феликсу так жаль, что в жизни Хенджина нет людей, к которым он мог бы обратиться за этим. Не людей, которые готовы через себя пропустить его слезы и его чувства. — Спасибо… — хрипло шепчет Хван, все еще утыкаясь носом в шею блондина. Феликс грустно улыбается, даже не зная, что ответить. — Хорошо, что хоть не извиняешься, — усмехается парень, все еще поглаживая брюнета по спине. — А стоило бы, — все так же хрипло бормочет Хенджин. — Нет, — тихо, но твердо говорит Ликс, — Ты не должен извиняться за то, что тебе больно. Ты не должен извиняться за то, что у тебя больше нет людей, которым ты можешь открыться. Честно, я не знаю, чем я заслужил твое доверие, но я безумно рад, что хоть чем-то могу помочь. Ему нужно было это услышать. Не от Джису, у которой работа заключается в том, чтобы заставить Хенджина перестать чувствовать вину просто за свое существование, а от человека со стороны. Казалось бы, такая простая и очевидная фраза. Давя в себе очередной поток слез, Джин наконец отлипает от Феликса, шмыгает носом и вытирает с красного лица остатки влаги. — Спасибо еще раз, — выдыхает парень, — Прости, что вытащил тебя из кровати. — Я же сказал, не извиняйся, — Ли улыбается своей солнечной улыбкой, заставляя сердце собеседника пропустить удар, — Все нормально. Можешь считать, что это моральная компенсация за то, что в скором времени я буду делать тебе больно. Хван немного тормозит, а потом до него доходит, что Феликс говорит о том, что в скором времени Ли будет забивать пигмент ему под кожу. — Аа, да, — Хенджин улыбается и кивает, — Спокойной ночи, — он неловко чешет затылок, собираясь отправиться домой. — Спокойной. - — Иголок же не боишься? — спрашивает Феликс, распаковывая стерильное оборудование. — Нет, — Джин спокойно сидит на кресле и болтает ногами, разглядывая переведенный на кожу трансфер будущей татуировки. — Чудненько, — Ли садится рядом и натягивает черную маску на нос, — Может быть больно, — Хенджин борется с желанием закатить глаза в ответ на это предупреждение. Серьезно, есть ли смысл говорить об этом человеку, который не так давно располосовал себе запястья кухонным ножом? Прибор в руках мастера начинает жужжать, иголка касается кожи, а Хван даже не морщится. Бывало сильно хуже. — Кстати, давно хотел спросить, — начинает Ликс, — чем ты увлекаешься? Хенджин улыбнулся и начал говорить. Про танцы он мог рассказывать очень долго, а когда выяснилось, что Ли тоже весьма близок к этому роду деятельности, в душе затеплилось что-то очень доброе и душевное. Джин не заметил, сколько времени прошло. Разговор клеился сам, причем весьма ровно и гладко, поэтому, когда Феликс выключил машинку, брюнет был крайне удивлен, обнаружив у себя на предплечье готовую тату. Если бы он не знал, что здесь когда-то были шрамы, он бы и не заметил их — настолько хорошо стиль «скетч» скрывал неровные белые линии. — Отвисни, — усмехнулся Ликс после нескольких минут ожидания, пока клиент налюбуется рисунком на своем теле. — Вау, — только и смог произнести парень, — Это очень здорово. Когда Хван посмотрел на татуировщика, Феликсу показалось, что таким благодарным взглядом его еще никогда не одаривали. В глазах брюнета буквально плескались слезы. Ли обработал новую татуировку, наклеил пленку, дал все рекомендации и, тепло обняв на прощание, отпустил Хенджина домой, договорившись списаться о времени следующего сеанса. - Джин уже долго разглядывал рисунок под пленкой, легко водя пальцем туда-сюда по мордочке милой лисы, которая теперь скрывала его шрамы. На другое запястье теперь смотреть не хотелось. Ему больше это не нужно. В воздухе запахло переменами. Чем-то новым.