Белый цветок

      У Акааши с каждым днем дыра в сердце становится всё больше.       Акааши не знает, как прожил эти несколько дней. Всё словно в тумане. А в его случае — сигаретном дыму.       Кейджи курит всё больше, и теперь пачки едва ли хватает на день. Он ходит в школу, зарабатывает какие-никакие оценки, посещает тренировки, чтобы не вылететь к чертям, выгуливает свой комок шерсти, пытается забыться... и его ломает. Его ломает без таких привычных взглядов, обжигающих кожу касаний, ослепляющей улыбки, сообщений по утрам и вечерам.       Акааши ломает без него.       Первый день без него проходит непонятно. Акааши было нормально, но только потому, что в нем была тройная доза успокоительных. Он смутно помнит их с Джун разговор, но одна фраза прочно закрепилась в его сознании, всплывая перед глазами, словно уведомление.

— Покажи ему, что доверяешь. И сам дай понять, что он может тебе открыться.

      "Довериться..." — Акааши это слово незнакомо. Его доверие и всю ценность этого понятия раздавили ещё давно, и строить что-то из руин заново никто не помогал.       На второй день Кейджи пытался пробовать отстраивать "доверие" сначала, удерживая себя от того, чтобы написать ему. Ему казалось, что вот-вот и он сам напишет: скажет, что это просто шутка, и они снова будут общаться. И Акааши прибежит. Прибежит, как щенок к хозяину.       Но он не писал, а Акааши не бежал. И Кейджи не знает, что хуже.       На третий день парень начинал замечать его. Он видел его рюкзак на каждой спине, его кроссовки на каждом, кто проходил мимо, его взгляд в каждом брошенном на него, его жесты в каждых увиденных. Он засел в его венах, легких и сердце. Акааши чувствовал его везде и одновременно...       — Нигде. Нигде нет...       Он сам уже искал его взгляд. Сам искал его лохматую голову, его задорный голос, его янтарные, донельзя невинные, вместе с тем серьёзные глаза. Но находил лишь оболочку. Не было улыбок. Не было радости. Был лишь он и его внутренние демоны, которые никогда не покажут себя в открытую.       На четвертый день стало невыносимо. И ещё более запутанно.       Акааши казалось, что он начал забывать его лицо.       Акааши уже курил на территории школы.       Акааши не знал, куда деться от всей той внутренней боли, что ядерным взрывом готова разорвать всё на своем пути.       Акааши этот взрыв сдерживал, утешаясь унизительным: "Он вернется, и всё станет как прежде".       Акааши искренне верил в это. Иначе они не вернулись бы.       Акааши не был готов. Он сам не рассказал бы.       Это как в той системе — отрицание, гнев, торг, депрессия и что-то там ещё.       Сейчас Акааши отрицал.

***

      Выходные. Наконец-то. Наступают долгожданные два дня, в которых Кейджи может утонуть, забыться и умереть. Он до сих пор не понимает, как прожил эти четыре дня. Но помнит, как пришел домой после пятничной тренировки и упал на кровать.       Хотелось кричать. Хотелось снова разгромить весь дом. Однако родители дома. Кейджи родителей ненавидит за это.       Он сворачивается в клубочек на кровати, предварительно закрыв дверь на замок, и утыкается лбом в коленки, чтобы немного снизить боль в животе. Слезы снова не идут. Он беззвучно всхлипывает, пока измученное тело не перестает сопротивляться сну. Сколько он спал за последнюю неделю? Часов восемь хоть наберется?.. Стоит отдохнуть, наверное...       В сон парень провалился незаметно.       Снилось ему что-то странное. Он все время ворочался и хныкал, а когда проснулся, то и вовсе почувствовал влагу у глаз.       "Кошмар, наверное..." — размыто думалось ему.       Так и не сумев справиться с дрожью в теле и учащённым сердцебиением, Акааши оставляет попытки выспаться и смотрит на экран телефона.       2:43       Не так уж и плохо.       Он осматривает свою комнату, медленно поднимается на негнущихся ногах, подходит к столу, где перевернута половина его домашних заданий — так и не убрался толком с тех пор — кончиками пальцев дотрагивается до выдвижного ящика, к которому не прикасался уже давно и который единственный не пострадал от погрома. Акааши отодвигает кучу черновиков и ненужной бумаги и видит под ними свой дневник. Потрепанный, с почти порванным переплётом, с выцветшей краской на обложке. Акааши усмехается даже, проводя параллель между собой и этой тетрадкой, но тут же одергивает себя.       "Одни опилки в башке остались..."       Он достает его, закрывает ящик, предплечьем проводит по столешнице, скидывая всю макулатуру на пол, и сам садится за стол, кладя перед собой тетрадку и ручку, которую нашел за монитором. Включил светильник и на выдохе открыл дневник.       Записей было немного, а последняя датировалась аж двадцать восьмым сентябрем, тогда-то и был последний приход вдохновения, а после — ничего. Пустота.       Рисунков или зарисовок, да даже каракуль на поверхности бумаги не было. Только записи, где-то зачеркнутые, где-то обведенные, где-то просто порвано. Кейджи, просматривая страницы, то и дело вылавливал какие-то фразочки. Вот, например:       "Отбил сегодня бок на тренировке. Идиот."       "Уважать старших — не значит подчиняться им и потакать во всем."       "Сегодня на улице холодно."       "Познакомился с каким-то второгодкой. Он кажется мне странным. Попросил меня поиграть с ним."       "Глаза напоминают две горящие звезды. я вижу звезды на площадке"       "Звезды. Звезды. Звезды. Его звезды больше гребанного солнца. Это два гребанных солнца"       "Он постоянно активный, и его настроение постоянно скачет. С ним тяжело."       "Мне жалко его, когда он грустный. Но развеселить его довольно легко. Мне."       "Слабость №1: Помимо меня он никого не слушает. а слабость ли это..?"       "Слабость №2: Он слишком доверчив."       "Слабость №20: Не понимает, насколько он хорошо выглядит"       "Заканчивать первый год в старшей школе оказалось куда сложнее..."       "Что-то происходит" — обведено.       И чем дальше, тем мрачнее:       "Лето лучами солнца резко сваливается на Токио, повышая среднюю температуру дня к 30 градусам."       "С каждым днём я провожу всё больше времени с волейболистами. Я начинаю привыкать."       "Что-то явно не так. Я чувствую себя отвратительно"       "Я, кажется, умираю" — эта надпись самая неаккуратная и размазанная из всех. Акааши четко помнит все свои эмоции в тот день.       А потом пробел.       28 сентября.       "Я не знаю, что будет дальше. Я чувствую, как в моей груди двигается оно. У меня дыхание сбивает и руки трясутся постоянно. Что делать?       Я все лето провел в своей комнате и думал об этом с самого июля. Все началось как раз в этот месяц. Я теряюсь. Я теряю себя. Я не понимаю ничего.       Знаю только то, что это больно."       Огромный пробел между строками.       "Пропадаю я." — а дальше оторванная страница и конец.       Кейджи выдыхает, нормализует дыхание, берет ручку покрепче и застывает, занеся её над страницей.       24 25 24 ноября.       "А прошло ведь всего два месяца."       Нет.       "Классно живу."       Что за бред?       "Не ем, не сплю, блюю и бухаю..."       — Да блять.       "Ну... никаких звезд, никаких слабостей, никаких перепадов настроения, никакого тепла, никаких прогулок, никакой дружбы. Нет и его." — резкая, жирная точка завершает это предложение, скорее всего отпечатавшись на следующих нескольких страницах.       Акааши выкидывает ручку и та отскакивает, улетая на пол.       Кейджи закрывает дневник и швыряет его в мусорку.       Он со всей силы бьет кулаком по полке и не зажившие раны на костяшках открываются.       Кажется, это уже похоже на гнев, да?       Но Акааши это ещё отрицает.

***

      Кейджи видит издалека серый джип, смачно матерится, чуть не поскользнувшись на луже, закутывается в свои лохмотья посильнее, прячась от снега и ветра, и идет к машине быстрым шагом.       Это было утро воскресенья, а Акааши был разбужен телефонным звонком от своего любезного брата, который какого-то хуя приперся к нему во двор и теперь попросил выйти на пару минут.       Кейджи с божьей помощью добирается до машины и садится на переднее сиденье, намеренно громко хлопая дверью.       — Доброе утро. — Фабьен как всегда светит своей этой белоснежной улыбкой.       — Привет. — отвечает Акааши сухо, даже не скрывая своего раздражения и недовольства.       Не то чтобы ему так неприятна компания брата, нет, он просто уснул только к пяти и сейчас, в восемь сорок шесть, настроение у него явно не для разговоров. Оно больше подходит для того, чтобы завалиться в кровать, прижать к себе пару подушек и уснуть так на двое суток.       Но, как понимает Акааши, серьезного разговора не избежать, а именно поэтому прихватывает с собой почти пустую пачку винстонов — внутри валяются две немного помятые сигареты — и выжидающе смотрит.       — Как ты сам? Мы с тобой давно не виделись. — а Фабьен все продолжает ослеплять. И как он вообще не устает быть таким... таким!       — Ну, живой, — неоднозначно отвечает Кейджи, смотря через окно на снег, переходящий в буран. Внутри что-то похожее происходит.       — Я, конечно, рад, но твое «живой» меня вовсе не успокаивает.       "Так и не волнуйся тогда"       —Все нормально. — опять врет, но сегодня ему не совестно. Сегодня как-то... плевать? — Ты как? Как Лу? — все же решает поинтересоваться парень. На самом деле только ради приличия.       — У нас всё хорошо. Работаем, пытаемся не ругаться, — губы трогает улыбка. У Акааши от этого "у нас" почему-то триггерит. Наверное потому, что у него самого этого «у нас» никогда не будет. Становится ещё паршивей. — Родители... как? — осторожно начинает расспрашивать Фабьен. Акааши ненадолго даже не знает, что и ответить. Он не знает как там его родители, он видел их только на прошлой неделе, и то лишь перекинувшись парой фраз с матерью. Отца пытался избегать, всё ещё ощущая недавний ожог руки. Его руки вообще в последнее время напоминают минное поле. Там кратер, тут впадины и постоянно сухая почва.       — Они тоже живые, — чуть не добавляет «к сожалению», но вовремя себя одергивает. Строгий взгляд все же ловит.       — Тебе бы наладить с ними общий язык... Правда, они ведь твои родители, они должны...       Оо-о, его любимое! Они же родители! Да наплевать ему уже на этих «родителей», Кейджи их всей душой ненавидит. И ему совсем не больно от всего, что происходит, и душу кошки не терзают. Ему, блять, нормально! Ему просто охуенно одному! Он хотел что-то сделать, хотел доверие свое построить, хотел снова стать семьей, а сейчас — извините и нахуй идите.       — Мы же не про это собирались говорить. — как бы намекая, что стоит уже замолчать, Акааши еле сдерживается, чтобы не выйти из машины и пойти домой.       — Ты прав, не об этом. Но я волнуюсь за тебя и даже не знаю, что происходит у тебя в жизни.       "И не надо"       А Фабьен всё продолжает:       — А Джун сказала мне, что у вас там какие-то проблемы между собой, — "ну конечно, всегда всё всем растрёпывает" — И ты им уже не отвечаешь неделю. Я понимаю, — "ничего ты не понимаешь", — Это всё подростковый возраст, а у тебя ещё и... — он осекается. "Ну же, называй вещи своими именами - я ебанат с ханахаки" — В общем, блин, я же даже не знаю, что ты там ешь, как себя чувствуешь, какие таблетки пьешь, это напрягает! — мужчина вскидывает руки и они ложатся на руль со стуком.       "Вот, недавно экстази попробовал. Хочешь?" — смеется подсознание, вспоминая о тех штанах, где ещё хранится пара таблеток, но сам Акааши даже не улыбается; сидит тихо и только слушает, сжимая с силой кулаки.       — Ты же о переезде поговорить хотел, да? — наконец отвечает Акааши, нашаривая в карманах пачку, но доставать не спешит.       — Да... — выдыхает Фабьен, сдавшись. — Мы летим тридцатого декабря, если хочешь с нами, то ещё можешь. — он потирает переносицу, прикрыв глаза. Свет потух. Кейджи не знает, как реагировать на это, но он не совсем рад тому, что Фабьен уже не «светит».       — Я не против. — просто соглашается Акааши. Достает пачку, берет сигаретку, открывает окно и закуривает.       Вдох, затяжка, выдох, спокойствие.       — Ты охуел? — вдруг слышит Акааши и даже сам удивляется. Повернувшись, он видит вытянутое лицо Фабьена. "Ой, а что, курить в тачке у нас нельзя?"       — Ладно, — Акааши сжимает в руках сигарету, сильно сдавливая, открывает дверь, выходит, и громко хлопает этой же дверью. В голове заиграла злость. Хотелось вывести Фабьена на отрицательные эмоции, а вместе с тем и добить свою и так шаткую психику.       — Акааши, остановись! — брат тоже выходит и догоняет парня, останавливая и разворачивая к себе, — Какого хуя ты куришь? — "резонный вопрос, ответа нет, попробуйте спросить позже".       — А что такого? Мне уже почти 17, — пожимает плечами Кейджи, вспоминая о своем дне рождения. Становится ещё хуже. Видимо и свой семнадцатилетний праздник он будет... один. Хотя поделом, он же тот ещё мудак.       — Блять, Акааши, ты же убиваешь себя, у тебя и так здоровье хлипкое, а тут... — он резко бьет его по руке и выбивает сигарету.       Кейджи сжимает челюсти, смотря на потухающий в сугробе окурок.       "Успокойся"       Он поднимает взгляд на Фабьена и видит в них... да и сам уже не понимает, что именно.       "Молчи"       Он понимает, конечно понимает, что о нём заботятся так, но уж слишком он не привык да и толку-то от этой заботы. Все равно останется один и помрет где-нибудь через годик-второй.       "Если не раньше"       Он разворачивается и хочет уйти, но его снова хватают за предплечье, однако, в этот раз Акааши руку вырывает силой и смотрит на Фабьена так злобно, что тот даже замирает на секунду, позабыв, что больше парнишки раза в два.       — Нужна будет информация для документов — напишешь. А сейчас, оставь меня, пожалуйста. — говорит Акааши, а внутри понимает, что даже для него это слишком, но потом... "сам же хочет меня спасать, пусть и занимается всей этой херней сам." Но про себя надеется, что Фабьен сейчас же даст ему пизды и пошлет нахуй с такими словами, чтобы точно убедиться в том, какой он, Акааши, мудила, и сжечь все мосты, оставляя наедине с собой.       Но какого-то хуя он этого не делает, а просто отпускает и сам садится в машину, уезжая. Кейджи надеется, что после этого Фабьен оставит попытки спасать его.       Он уходит домой, скуривая последнюю сигарету, но даже от неё уже не становится спокойно. Он яростно выкидывает её и тушит подошвой с какой-то самозабвенной ненавистью.       Это, наверное, гнев.

***

      Акааши иногда кажется, что он так с ума сойдет.       В любые другие дни он бы нашёл отдушину, поддержку, да хотя бы просто смысл, чтобы продолжать не сдаваться, в нём. А сейчас, когда идёт уже вторая неделя их молчания, Кейджи понимает, что все эти понятия из его головы, как вода сквозь пальцы, выливаются.       Прошло уже несколько дней после их с Фабьеном разговора, а Акааши чувствовал себя ещё злее с каждым часом. Но теперь злость была не на людей или всякие мелочи (а в чём, правда, разница?), а на самого себя. Брат написал ему только единожды, спросив фотографию паспорта и попросив сделать его копию; Кейджи возражать не стал.       Он до сих пор не сильно помнит, почему согласился уехать так легко и думал даже написать о том, что передумал, но почему-то именно тогда, когда мессенджер уже открыт и сообщение уже написано, палец предательски соскальзывает, и Акааши текст удаляет. Он не знает, хочет ли уехать, может ли оставить его, готов ли кинуть всех и даже родителей ради самого себя, но почему-то отказаться не может. Никто из его друзей ему уже не писал, а постоянные расспросы закончились ещё на той неделе, причина его многодневных страданий в сеть не заходила уже давно. Акааши подумал, на самом деле, что может оно и к лучшему, если друзья его просто забудут, и сам он уедет спокойно умирать в Бразилии, но отчего-то так пусто на душе сразу, что перед самим собой неловко становилось за такие откровения. Неужели он хочет, чтобы о нём заботились? Да ничего подобного! Он уже взрослый мальчик и со своими треморами справится сам, а то, что друзья про него забыли... так ему и надо. Не лучшим он был другом, совсем нет...       В своих мыслях Кейджи совсем забывается и по привычке выходит ночью из комнаты, чтобы сделать себе очередную порцию водянистого кофе. Что ж, если уж еда не лезет, то хотя бы кофе, не правда ли? Только вот Акааши совсем забывает, что это вечер пятницы, а ещё он даже не прислушивается к дверям, убеждаясь в том, что родители уснули, а поэтому, услышав их голоса на кухне, он застыл, как вкопанный по середине коридора, и пытался издавать как можно меньше звуков.       "Этого не хватало... надо валить."       И только Кейджи прислоняется к стене, все ещё держа в руках свою кружку, чтобы по-тихому свалить, как голос матери пронзает воздух.       — Я не знаю... — голос уставший, тихий, но Кейджи всё равно слышит отчетливо.       — Я больше не собираюсь ждать. — говорит уже отец, и Акааши слышит пьяные нотки в его голосе. Хотя это и так понятно: он чувствует алкогольный душок даже в коридоре.       — Ему осталось всего два года до совершеннолетия. Зачем сейчас? — снова мама. Акааши почему-то не уходит, а продолжает слушать и теперь уже с каким-то непонятным любопытством.       — Как раз поэтому и надо! Что он делает целыми днями? Лежит в своей комнате и собаченку свою выгуливает! Мы и так платим за эту квартиру больше, нам точно надо переезжать куда-то...       "Ну уж Айко-то называть собаченкой грубо!" — думает Кейджи. Остальные слова проходят мимо него, правда фразы о переезде заинтересовывают, и он остается.       — После двадцати выгнать его будет проблематично, а сажать его себе на шею я не собираюсь! — голос отца и так всегда звучит довольно грозно, а сейчас совсем злобно.       Акааши дыхание задерживает, чувствуя как сердце стучать перестаёт.       — Ты хочешь сразу после пятого числа..? — мама.       — Да, но для начала надо кое-куда заехать, скорее всего на следующей неделе мы уезжаем, а потом уже да... — замолкает, — Потом нам надо подтвердить отказ от родительских прав на него. — секунда, мамин судорожный вздох, и тишина. Та самая — звенящая, давящая на уши, падающая на плечи, разбивающая сердце. Кейджи на момент думает, что ему послышалось, верит, что ему показалось. Верит, что родители в самом деле от него не отказываются.       Но следующие слова мамы тут же приводят его в себя и заставляют слушать дальше:       — Я... я не знаю, он же наш сын, как никак.       "Я же ваш сын..." — комок застревает в груди.       — Больше нет. Нет у меня сил тянуть и его.       "Не тяни. Только не отказывайся..." — слезы скапливаются у уголков глаз.       — Можно ли вообще так..? — мать дрожит, понимая, о чём они сейчас разговаривают.       "Можно ли..?"       — Я ознакомился. Если это желание выражено обоими представителями и ребёнок несовершеннолетний, то можно. Они увидят, что у нас неблагополучная семья и дело с концами, — он усмехается и опрокидывает в себя очередную рюмку.       — Это же неправильно...       "Неправильно." — и слезы предательски касаются ресниц, а после бесшумно падают на пол. Акааши прижимает ладонь ко рту, чтобы не издать лишнего звука, и продолжает вслушиваться. "Ну же, мама, прошу, ты же не он, ты меня ведь не оставишь?.."       — Его — в детдом, а мы переедем и забудем обо всём, как о страшном сне. — отец совершенно не сожалеет.       "Я — страшный сон? Я же... даже не выбирал, рождаться или нет..." — тело онемевает, а рука сильно сжимает бедную кружку, ища в ней последнего спасителя.       "Пожалуйста, мама! Пожалуйста!"       — Я... — она осекается.       "Только не оставляй. Можешь даже выгнать, только не оставляй" — проносится в голове вихрем.       — Хорошо. — и вихрь останавливается.       "Нет. Не разбивай мне сердце снова." — последняя мысль.       — Я согласна. Нам всем так будет лучше.       — Ну вот и правильно, — совсем тихо, — Выпьем за это... — конец фразы заглушается звонким стуком стекла.       Акааши умирает, облокачиваясь о стенку, а отец доволен — впереди ещё полбутылки.

***

      Декабрь для девушки начался с невероятно тоскливого янтарного взгляда. С его одинокой квартирки, рассыпного чая в кружке и ещё одного балбеса, пихающего в себя уже второй кусок пирога.       Бокуто налил им чая, наложил еды, а сам уселся на стул и разглядывал серое небо за окном. Джун даже жалко его стало ненадолго. Как поняла она из переписки — отец снова уехал к бабушке, и, по-видимому, у неё рецидив опухоли. Смотреть на самого парня было больно: растрепанный вид, осунувшееся лицо, а некогда горевшие пламенем глаза потухали с каждой минутой. Джун это всё не нравится определённо, поэтому она бросает короткий взгляд на Коноху, к удивлению, замечая и его волнение, и начинает диалог сама:       — Выглядишь херово, — не самый лучший вариант, конечно, но получше придумать не получилось.       — К понедельнику все будет хорошо, — слабо хмыкает он, поворачиваясь к девушке, — Без отца совсем в доме одиноко, поэтому я вас позвал... — зачем-то говорит он, утыкаясь взглядом в столешницу.       — Мы понимаем, — уверяет Коноха, хотя и понятно, что ничего ему не понятно. Он так же, как и Джун, полной картины не знает, но если девушка хотя бы знала о чувствах Акааши, то он совсем не вдупляет. Сначала Кейджи убегает, потом избегает их, дерется с Бокуто, а теперь они и вовсе берут "паузу". И как же в этой драме разбираться бедному Конохе?!       — А когда твой отец приедет? — спрашивает Джун, подавляя нагнетающую тишину.       — Должен на следующей неделе, если... если бабуле хуже не станет, — запинается Бокуто, и девушка видит, что состояние парня разбитое не только из-за одного глупого совенка. Но, если на бабушку Бокуто она повлиять не может, то может хотя бы на самого Бокуто и на его отношение к Кейджи.       — У... у Акааши день рождения на следующей неделе, — говорит Джун быстро, прикусывая губу. Бокуто от этого имени хмурится.       — Помню, — конечно помнит. А как забыть? Он ему и подарок уже приготовил, только вот... думает, а к месту ли это вообще? Стоит ли напоминать о себе лишний раз? Учитывая, что как раз из головы Бокуто Акааши не вылезает.       Котаро встает из-за стола и всё таки делает себе чай, не столько из-за желания, сколько из-за напряжения за этим самым столом. У него теперь есть пару секунд, чтобы подумать.       "Что с нами происходит? И как это пройти?"       — Я думаю, нам стоит хотя бы навестить его, — предлагает Джун, когда Котаро садится обратно.       — И все же, не очень, если он будет один на свой праздник... — Коноха поддерживает идею Джун. Оба смотрят на Бокуто.       А Бокуто впервые не знает что ответить. Они с ним не переписывались, виделись только на тренировках, после которых Кейджи сразу сваливал, и Бокуто реально не знает, готов ли Акааши сказать ему хоть что-нибудь. Да, это он первым предложил паузу в их дружбе (или что это вообще такое?!) и сейчас нарушать свое слово не намерен. Они вернутся туда же где начинали, если сейчас Бокуто снова позволит Акааши скрывать всё возможное от него и вместе с тем срываться на себе же, но он и сам в таком отчаянии, что с каждым днем мысли о том, чтобы всё бросить и предать себя же, становятся всё рациональнее.       — Вы видели его? — спрашивает вдруг, — В школе. — уточняет.       Теперь и Джун с Конохой не знают, что ответить. Да, видели, но зрелище их не устроило. Акааши постоянно бледный, как смерть, и худой, словно один скелет, и на этой неделе всё ещё хуже. Если Бокуто-сан не замечал этого на тренировках, то и подавно в школе бы и не заметил.       — Иногда вижу, но ничего ему не говорю, — пожимает плечами Коноха.       — Тоже самое. Он не отвечает нам вторую неделю. — подтверждает Джун, вспоминая их последний диалог. Она не уверена, на самом деле, что Акааши просто не заблокировал её.       "Дерьмо" — первая мысль парня.       Бокуто хочется орать о том, как же он заебался. Ему каждый день дается с таким трудом, что, когда он приходит домой — отрубается моментально. Ему просто тяжело без Акааши. Он не знает, что это такое, и не знает, как это назвать. Он знает лишь, что такое у него впервые, и что Акааши без него тоже тяжело. Он плюет на все свои принципы и предает себя.       — Надо будет его поздравить. И поговорить. — твердо решает он, — Пятого я пойду с вами.

***

      Родители, как и было подслушано, вечером второго числа поведали Акааши, что им требовалось куда-то очень срочно уехать на неделю. Кейджи говорить ничего не стал и лишь кивнул. Он все же сумел поднять глаза, когда они "прощались" на пороге. В отцовском взгляде виднелось лишь раздражение, а на губах словно застряла фраза "смотрите-ка, и слова родным сказать не может", а в материных глазах была печаль. Она словно понимала, что это, наверное, неправильно, но делать вид старалась обычный. Акааши хотелось истерично заржать прямо там им в лицо, смотря, как они изображают из себя добропорядочных родителей, удосужившимися даже спросить как у него дела. Акааши так и не сказал им ничего, до последнего смотря в материны глаза. Почему-то было ощущение, что видит их он в последний раз.       Дверь захлопывается, Акааши снова один.       И последующие дни он пьёт. Он намеренно скупает на некоторую часть своих денег алкоголь и пьет, "не просыхая".

*

      Встретиться с Акааши и поговорить не удается. Ни третьего, ни четвертого числа Акааши в школе не появлялся и на тренировки не ходил. Бокуто расспрашивал его одноклассников, но те говорят, что он как в землю провалился. Бокуто же надеется, что не провалился.       Ночью с четвертого по пятое, когда его вновь мучает бессонница, ему приходит сообщение, а потом и вовсе раздается звонок.

*

      Акааши совершенно забил на себя, покупая очередную бутылку какого-то очень дешевого коньяка. Продавщица смотрит на него подозрительно, но, кажется, весь район уже знает, что его семья это сборище алкашей, а поэтому удивляться тому, что Акааши пошел в отца — странно. А еще это вечер четвертого числа, у него день рождения через пару часов — может себе позволить!       Да ещё и вкус-то у этих помоев дешевых не такой уж и плохой, думается ему после половины выпитого. Немного горький, но приятный...       Кейджи усмехается, думая, что рассуждает, как отец.       Но он же не алкаш! Он же не безответственный ублюдок! Он же не гуляет по клубам! Он же, блять, не ведет беспорядочную половую жизнь, не делает нахуй никому не нужного ребенка, не женится на той, которая просто, сука, залетела и, в конце концов, он же не отказывается от своего собственного сына!       От злости и невъебенной грусти он бьет ногой по столу и скатывается на пол, беззвучно рыдая. В голове столько мыслей и каждая из них противоречит другой. Кейджи уверен, что всё это просто злая шутка, и что его не собираются сдавать в детдом его же чертовы родители, но факты больно бьют в лицо, насмешливо говоря "ха-ха, никакая это не шутка, это просто твоя жизнь".       "Жизнь... Это просто моя жизнь."       Постоянные загоны, неуверенность, неудачи, ненависть, непринятие и еще куча слов на "не". Акааши опрокидывает голову, затылком тоже облокачиваясь об стол, и болезненно морщится, содрогаясь всем телом.       Что там дальше? Торг, да?       "Сумасшествие какое-то, а не торг".       "Или депрессия..?" — подсознание хихикает. "Да, у тебя только одна депрессия и живет в голове".       Неожиданно почему-то вспоминается недавний диалог.       — Спасибо, — а после добавляет, — За всё. — Акааши кивает своим мыслям и поднимается с кровати.       Он же ухмыляется, кладя руку ему на плечо, и не сразу отвечает.       — Да не за что. Ты, главное, живи. — говорит в шутку.       А сердце Кейджи начинает биться быстрее.       Акааши, походу, проебался. Он не чувствует желания жить. Он уже ничего не хочет чувствовать.       Он вспоминает себя буквально недели две назад. Он вспоминает, как не смог затушить сигарету о свою руку и не понимал, как можно намеренно наносить себе вред. Он вспоминает вечеринку у Куроо и их с Джун разговор.       — Меня не было всего час... Она вены себе перерезала. — замолкает. Акааши смотрит на девушку и не мигает. У него все слова в глотке застряли.       — Джун... мне... мне так жаль...       Жаль.       Жаль, что теперь он понимает эту девушку.       Жаль, что больше выходов не видит.       Пиздец как жаль.       Акааши сильно сжимает свои колени, прижав их к телу, и пытается не думать. Он заливает в себя еще немного коньяка, надеется, что поможет. Он хватается за свои потертые джинсы и сжимает их в кулаках, когда ещё совсем свежее воспоминание всплывает в голове.       — Джун... что... что за хуйня? — спрашивает Кейджи, смотря на двоящуюся в глазах бутылку виски. Ему становится страшно. В груди начинает неприятно щекотать.       — В бутылке был экстази. — лениво отвечает девушка, потягиваясь на кровати. Ей тоже весело.       — Ч-чего..? — Кейджи вдруг задыхается в собственных словах.       — Доза небольшая, не бойся, — говорит Джун совершенно спокойно, а потом медленно тянется к своей сумочке, — На, если ещё захочешь, — девушка вытаскивает из маленького отдела пакетик с двумя разноцветными таблетками и засовывает в карман его джинс. Девушка ложится рядом с парнем и закрывает глаза...       А потом совсем свежее, буквально недельной давности, где Фабьен напомнил ему о таблетках. Кейджи отрицает всё происходящее первую секунду, во вторую же вспоминает, как было хорошо под наркотиком, как приятно онемевали кончики пальцев, и как все мысли уходили на задний план. От одной таблеточки же ничего не будет, да..?       Акааши суёт руку в карман, нащупывает пакетик и аккуратно достаёт. Память его не подвела — три маленькие таблетки разного цвета лежали в нем. Кейджи даже время чтобы подумать себе не даёт: открывает пакетик, длинными пальцами берет одну, закидывает в рот и тут же проглатывает, выбрасывая оставшиеся куда-то под шкаф. Он не знает, надо ли их смешивать или рассасывать, но его сейчас не сказать чтобы сильно парит. Он просто хочет забыть всё наутро.       Парень поднимается, выкидывает почти пустую бутылку коньяка куда-то на пол, ведь вкус всё таки оказывается дерьмовым, и выходит из комнаты. По коридору идёт долго, кажется, ударяясь о стенки, но всё таки доходит до кухни. И его взгляд тут же цепляется за лезвие ножа, блестящего серебряным отливом. В свете луны за окном оно выглядит как какой-то антиквариат в музее. Или это Кейджи уже накрыло?..       Разбираться в чём-либо уже не было смысла. Акааши хватает этот "экспонат", задирает рукава толстовки и... не знает, что делать дальше. Границы стерты, линия пересечена, все барьеры разломаны. Но тут... его начинает тошнить. С самых легких, обходя сердце, к гортани лезет оно. Ненавистное, задолбавшее, уже почти природнившееся с его телом.       Кейджи на ватных ногах добирается до ванной, не выпуская из руки нож, и прислоняется к раковине. Смотрит в отражение — ничего не видит. Чувствует это в горле, на языке, на губах, а потом остервенело выплевывает в раковину. Всё слишком размыто, мир слишком быстрый... В глазах слишком резко темнеет.       БАХ!       Острая боль пронзает спину и затылок: Кейджи упал в ванную. Сил больше нет. Его уже не тошнит. Он приоткрывает глаза и видит, как над раковиной, где валяются остатки его болезни вперемешку с кровью, неуютно мигает лампочка.       "Прям как в ужастиках"       На дворе — холодная, тёмная ночь.       Кейджи чувствует в руке рукоятку того самого ножа.       "Я уже настолько жалок?"       — Да... — выдыхает Кейджи, заносит нож над запястьем, замахивается и делает надрез. Кожа краснеет, а кровь появляется моментально. Сначала маленькие бусинки, превращающиеся в одну полоску, а потом первая капелька, стекающая с руки на бортик ванны.       Принятие.       Акааши тихонько всхлипывает, даже почти облегчённо, а потом опять заносит лезвие, уже не замахивается, и проводит по запястью медленней, глубже. Морщится, хнычет, но не останавливается — уже третья полоса.       "Интересно, что бы ты сказал, увидев меня здесь таким? Поругался бы, наверное."       И от этих мыслей так больно, что Кейджи уже готов надавить чуть сильнее, чтобы не было пути назад. Смешно, на самом деле, что Акааши всю жизнь думал, что если и умирать от своей руки, то быстро и безболезненно, а сейчас сидит и растягивает свою смерть. Запястье жжёт и щиплет, а Кейджи смотрит на результат своих творений сквозь слёзы и пелену. Кажется, экстази действует, потому что парень не отдает себе отчета. Он хочет умереть.       "Жизнь... Это моя жизнь..."       *дзынь*       Нож не успевает коснуться кожи, когда телефон начинает трезвонить на всю ванную. Даже Акааши, который уже почти упал в обморок, вздрагивает и роняет нож на пол. По инерции здоровой рукой тянется к телефону в кармане толстовки и смотрит на экран. Перед глазами плывет имя "Джун". Он грустно улыбается и проводит рукой по сенсору, принимая вызов. Потому что... почему бы и нет.       — С днём рождения! — на том конце девушка оглушительно орёт ему в ухо. Акааши морщится и протяжно выдыхает.       "Точно. С днем рождения." — смотрит на экран. Время — 00:01. Среда, 5 декабря.       — Спасибо, — хрипло выдыхает Акааши, смотря на кровоточащую руку. Порезы продолжают жечь. У него в голове сейчас совершенно пусто. Совсем ничего. Он чувствует себя спокойно.       — Ты чего, спал, что ли? — усмехается Джун, — Мы с Конохой желаем тебе всего самого прекрасного! Помни — ты самый лучший и хороший друг!       "Не думаю"       — Мы тебя любим, Акааши, — голос Конохи. Они там вместе.       "И я вас"       — Будь всегда счастлив и кушай хорошо! — продолжает снова Джун.       "Конечно, обязательно"       — Акаа-аши? — зовут его на той стороне.       — Да-да, я тут, — вздрагивает Кейджи, чувствуя как мокнет лоб и горит тело, — Спасибо. Я вас люблю.       В трубке происходит диалог по типу: "я же говорил, все нормально" и "да подожди ты...".       — Акааши, ты здесь?       Кейджи выдыхает. Вдруг порезы на руках жгут еще сильнее, а кровь уже заливает весь рукав толстовки. Акааши чувствует, как что-то двигается между порезами...       — Ай!.. — вскрикивает он, ощущая неприятное покалывание и резкую, донельзя острую боль по всему предплечью.       — Акааши, что ты там делаешь? — голос Джун становится серьезнее, а Кейджи роняет телефон рядом с собой и проводит здоровой рукой по запястью.       "Это, наверное, смерть за мной идёт"       — Ничего. — выдыхает он в ответ.       Сжав ладонь в кулак, Акааши прикусил губу и надавил на место около порезов сильнее.       — Бля..!       — Акааши! — слышится с трубки.       Судорожный всхлип, выдох, а потом... прямо как в том июле, прямо как тогда — первый лепесток. Маленький белый лепесток прорастал сквозь кровь, марая в ней себя, вылезая из пореза наружу.       — Ай! Пиздец! — выдыхает Кейджи, смотря, как за этим листочком вылезают ещё несколько таких же, разрывая кожу и пачкаясь в крови полностью.       — Акааши, ты дома? Что происходит? Мы сейчас к тебе шли, ты что там делаешь? — слышно плохо — кажется, они бегут.       По руке не прерываемо капают капельки крови, а из лепесточков прорастают маленькие цветочки. Кейджи берет пальцами один из ростков и спрашивает вдруг у телефона:       — А Бокуто-сан... он с вами? — Акааши не надеется, даже не думает, но почему-то спросить хочет. А вдруг с ними? Чем не лучший момент, чтобы признаться?       — Что? Акааши, он... он не смог, но...       — А-аа..! — Кейджи силой выдергивает из себя это росток вместе с лепесточками, пачкая и вторую руку в крови. На месте оторванного цветка другие уже не растут.       — Акааши! — кричат в трубку явно напуганные Джун с Конохой, но сам парень успокаивается. Боли уже нет. Нет ничего.       — Из меня цветы вылезают, Джун. Вам не стоит сюда приходить. — от этих слов становится как-то легче, — Слышишь? Коноха! Я... из меня... цветы лезут, — он смотрит на изуродованное предплечье, из которого торчат окровавленные лепестки, слипшиеся друг с другом — где-то их по трое в одном месте, где-то маленький цветочек, и даже не жалеет.       Гудки. Джун сбросила.       Нож валяется где-то на полу, но за ним подниматься уже нет сил. Акааши закрывает глаза, устало выдыхает, надеясь, что это последний вздох, но, увы, продолжает дышать. Может, порезы недостаточно глубокие?..       — Акааши! — дверь в ванную с грохотом открывается, и в неё влетают Джун и Коноха. — Какого хуя?! — громко кричит парень, осматривая комнату с кровавыми цветами в раковине, окровавленным ножом на полу и с полудохлым Акааши в ванной. Он бледный, с еще более заметными синяками под глазами и невидящим взглядом. Рука обливается кровью, толстовка почти полностью окрасилась в бордовый, а из порезов виднеются мерзкие... что это вообще такое?!       — Охуеть. — говорит Джун бесцветным голосом, констатируя всю ситуацию, и подбегает к парню, хватая его за щёки, — Не спать! — а вот теперь голос дрожит, — Коноха! Перекись, бинт, да что-нибудь! — кричит она, размахивая руками. Коноха начинает судорожно бегать глазами по ванной, ища хоть что-то нужное.       "Как они зашли? Дверь не закрыл, что ли?.."       — Эй, Джун, ты меня прости, хорошо? Мне, наверное, следовало другим способом, — произносит вдруг Кейджи, думая, что зря начал это. Они ведь не говорили об этом после вечеринки. — И... вам бы лучше уйти. Кажется, это заразно... — хрипит Акааши на последних издыханиях.       Ты, главное, — живи.