Белый цветок

      За окном темно, рядом храпит какой-то мужчина, электричка издает ритмичные звуки, укачивая пассажиров, над парнем горит лампочка, освещающая его место, и рискуя вот-вот отключиться.       Бокуто сидит, откинув немного сиденье, и смотрит на сменяющиеся пейзажи ночной степи. Он устал, то и дело зевая, а прическа его уже давно растрепалась и теперь послушно лежала. Телефон, что почти разрядился, валялся рядом.       00:46. Среда, 5 декабря. Сети нет, уведомлений тоже.       Буквально час назад ему позвонил отец и очень мрачным голосом попросил приехать к нему. Парень тут же нашел первую электричку до деревушки, где жила бабушка, купил билет и выдвинулся к отцу. Бокуто не знает, что такого могло произойти, что он вытянул его из школы посреди недели, и поэтому немного волновался. Сна не было ни в одном глазу, и приходить он, видимо, даже не собирался, а поэтому Бокуто просто ждет, когда же этот поезд скоростью с улитку наконец доедет. На душе тяжелый камень, и Котаро начинает непроизвольно раздражаться, ведь сделать с ним что-то он не в силах.       Сегодня день рождения Акааши. А он не рядом.       Он, конечно, передал подарок через Коноху, но так надеялся сделать это сам. А теперь он не может получить ни сообщений, ни звонков, и сам написать тоже не может.       Полная безвыходность.       Перед тем, как выезжать, он написал Акааши текст с поздравлением и желанием поговорить, но тот не ответил и пока не прочитал. Что ж, Бокуто надеется, что это не игнор. Хотя... в их ситуации может лучше и игнор.       В общем, Бокуто смятён и опустошён, едет в тесной электричке рядом с храпящим мужиком, не может собрать свои мысли в кучу, бесится с каждого шороха и ненавидит всю вселенную. Однако через часа три-четыре парочка его проблем решится с появлением интернета, и ему должно стать спокойнее...       По крайней мере, он надеется на это.

***

      Время 5:55. Долбанная электричка задержалась на целый час.       Бокуто, быстро разминая затёкшие конечности, уже выискивает взглядом какое-нибудь такси. На вокзале ничего нового с тех пор, как он уехал: всё такая же старая штукатурка, поломанные в некоторых местах плитки на полу и заёбанные взгляды сотрудников. Но, на самом деле, если не обращать внимания на старый вокзал, то деревушка выглядит ново и свежо. Хотя, к этому месту больше подходит звание пригорода, нежели деревни. Здесь есть этажные здания, новая автомагистраль, красивые улицы и даже маленький торговый центр. Здесь Бокуто прожил первые семь лет своей жизни и первый класс начальной школы, но потом родители решили развестись, и отец с сыном уехали в самый центр города. В общем, воспоминаний было достаточно и, уже проезжая в такси, он всё время замечал что-то знакомое, вызывающее некую ностальгию.       Но тревожности меньше не стало.       Пусть появился какой-никакой интернет, Джун и Коноха ему не отвечали, а Акааши был в сети только позавчера, а это его мало обнадёживало. Но он искренне верит, что они просто очень бурно праздновали, отрубились и теперь дрыхнут.       Отец также не отвечал ему, бабуля трубку не брала, и Бокуто чувствовал себя массово разыгранным или просто кинутым. Ну не может же быть такого, что уж все решили в один момент пустить его в игнор?!       Расплатившись с таксистом и добравшись до своей улицы, он окинул взглядом когда-то родной дом и двор, а потом уже решился хотя бы постучать.       — Пап? — никакого отклика.       Бокуто нахмурился, постучал громче и вдруг заметил, что дверь открыта. Аккуратно приоткрыл и зашёл, взглядом изучая прихожую дома. Ничего не изменилось: деревянная полочка для обуви, немного потёртый шкафчик с мелкими вещичками, светло-бежевые обои, огромное зеркало во весь рост и мягкий коврик. Всё это отдаёт детством и такими воспоминаниями, что невольно в груди щемит. Разувшись, он проходит чуть дальше. Он помнит, как после прогулки тут же разувался, бежал в ванную, мыл грязнющие руки и садился ужинать на кухне, где всегда так ароматно пахло. Сейчас ничем не пахнет, всё будто посерело и даже гардения на подоконнике в зале завяла.       Эх, а это ведь был его любимый цветок из всех здесь растущих.       Далее он осматривает старые диваны, на которых, помнит, неаккуратно ел спагетти и смотрел мультики по телевизору. Тогдашние времена были легче, но теперь они кажутся такими утерянными, что возникает чувство, будто и не было всего этого. Не было гулянок, первых волейбольных шажков, друзей, которые играли с ним, бабушкиных жареных сосисок в тесте и доброй маминой улыбки. Смотря на это, взрослый Бокуто, даже сам удивляется тому, как всё было раньше. Однако сейчас не время размышлять об этом, потому что, черт возьми, где все?!       — Папа-а? — Бокуто прислушивается и вдруг слышит отклик.       — Я здесь, — тихий голос. Он издаётся из самой дальней комнаты в дома, которая была предназначена для бабушки. Бокуто быстрым шагом идет к двери, открывает её и застывает на пороге. Отец сидит на полу, рассматривая какую-то фотографию, изъятую из альбома, и... плачет?       — Па? Что такое? С тобой всё в порядке? — Бокуто осматривает комнату и не замечает здесь больше никого. На кровати никто не лежит, а воздух уже совсем не насыщен бабушкиными духами. Здесь пусто.       — Бокуто, подойди, — отец убирает альбом, единственную фотографию складывает в два раза и засовывает в карман пиджака.       — Ты... ты откуда-то приехал? — задает резонный вопрос Бокуто, видя, что отец одет слишком не по-домашнему в шесть утра.       — Да... — кивает он, — Я только что с больницы. Когда я тебе звонил, она — видимо, говорит про бабулю, — была совсем плоха. Врачи ничего хорошего не говорили, вот я тебе и позвонил... думал, что понадобится твоя помощь, но... она умерла час назад, Бокуто, мне жаль. — и выдыхает.       Котаро всматривается в лицо отца, изучая каждую морщинку или родинку, надеется, что он пошутил, не верит в его слова и на мгновение забывает дышать.       За секунду внутри всё обрывается.       К глазам подступают слёзы, глаза стекленеют. Со следующим выдохом первая капля падает на пол, не долетая, разбиваясь об толстовку.

***

      Джун сидит на потрепанном стульчике, упираясь локтями в колени и прикрывая ладонями лицо.       Коноха смотрит перед собой пустым взглядом и почти не моргает, стараясь не замечать тела на диване.       За окном — мрачная ночь. На улице — грязная зима.       Время около трех часов ночи.       Джун размыто помнит, как они с Конохой ворвались в квартиру Акааши, даже не волнуясь о том, что внутри мог быть кто-то ещё; как увидели его полумертвого, валяющегося в ванной с порезанным запястьем; как в голове пролетела мысль, что такое у неё не в первый раз. Только вот в первый она не успела.

/flashback/

      — Перекись, бинт, да что-нибудь! — руки начинают как некстати сильно дрожать, когда девушка падает рядом с ванной, где валяется Акааши. Она толком не понимает, что он говорит, но видит, что тот ещё в сознании, и это обнадеживает.       Коноха не смотрит на лепестки в раковине, он даже взгляд на них опускать боится, когда из навесных шкафчиков у зеркала достаёт аптечку. Хватает её, быстро открывает и садится рядом с девушкой. Всё делает на автомате — голова затуманена, мозги отключились.       Пока Коноха искал аптечку, Джун, собравшись с силами, настраивает температуру воды в душе и, выдохнув, начинает аккуратно промывать раны. Акааши, всё ещё в полубреду, начинает дергаться, шипеть и чуть ли не орать, отчего Джун на душе становится ещё более паршиво.       — Терпи... Блять, терпи, идиот! — у девушки на глазах слёзы сами собой появляются, но она быстро их смахивает, продолжая вымывать кровь с кожи. Из-за воды некоторые лепесточки начинали отваливаться и уныло скатывались в ванную, засоряя сливное отверстие. Джун на это внимания не обращала — позже разберётся. Сейчас главное — не сделать хуже.       "А как понять, что именно здесь «хуже»?!" — начинается легкая паника, учитывая, что она и сама не знает: делает ли всё правильно или только способствует желанию Кейджи.       Цветков и крови становится меньше, и Джун пытается как можно хладнокровней осмотреть ущерб.       — Джун, оставь меня, дай сдохнуть, — хрипит Акааши, а девушка испытывает огромное желание дать ему пощечину. Порыв, всё же, сдерживает.       "Три... три царапины. Одна глубже другой..." — игнорирует слова Кейджи и выключает воду. Рядом падает Коноха и протягивает аптечку. Лицо его серое, руки трясутся, взгляд бегает по телу в ванной, останавливаясь на таком же бледном лице.       — Блять, блять, блять... — повторяет Джун, рыская по всей коробке и наконец находя какой-никакой антисептик. — Вот. — в руках обычная перекись, — Коноха, следи, чтобы не откинулся, — дает указания, резко открывает пластиковый бутыль, выдыхает, словно готовится к прыжку, и надавливает на него, держа над первым порезом.       — А-АА! — вскрикивает Акааши, резко выгнувшись и зашипев, а после падает обратно и дышит сбивчиво, — Джун, прошу, остановись!       — Тихо-тихо, — Коноха проводит холодной рукой по влажному лбу парня и откидывает волосы назад, — Ещё чуть-чуть...       Джун трясет не меньше Акааши, но она продолжает обрабатывать рану под скулёж и хныканье парня, ощущая, кажется, как сердце бешено трепещет.       — Блять... — Джун пачкается в зелёнке, но всё-таки открывает её, аккуратно распределяя вдоль ранок.       — Долго ещё? — шепчет Коноха, видя, что Акааши собирается отключиться.       — Да не знаю я! — судорожно выдыхает она, хмурясь и морщась, пока размазывает зеленку.       — Я не уверена, что вообще делаю правильно, — сдавлено говорит Джун, когда они закончили с обработкой и начали перевязку. — В больницу надо.       — Нет! — почти безмолвно твердит Кейджи, — Не поеду никуда.       Друзья молчат.       — Акааши, я убью тебя, как только ты восстановишься, — Джун не шутит, говорит вполне серьезно, перематывая порезы.       — Эй! Эй, блять, Акааши! — Коноха бьет по щекам, но Кейджи уже не слышит ни угроз, ни зова. — Он... он живой ещё... — констатирует Коноха, нащупывая пульс у шеи.       Дальше сидят молча. Когда Джун заканчивает с бинтами, удостоверившись, что кровь больше не идет, она отстраняется, кидает остатки бинтов в мусорку и прислоняется к стенке.       — Сможешь донести до дивана?       Коноха молчит, просто кивает, очень бережно беря парня под колени, поднимает, словно фарфоровую куклу, что вот-вот разобьется, и выходит с ним из ванной.       Донести его было полегче — Акааши слишком легкий. Коноха опускает его на диван, снимает с него теперь бордовую толстовку, выкидывая её в стирку, и ставит перед ним тазик, если наутро будет плохо.       Джун тем временем сливает в туалет все лепестки, старается оттереть стены и кафель от капель крови, а когда ей это удается, заходит в зал, где на кресле уже сидит Коноха, ставит стул перед диваном с Акааши, садится и утыкается лицом в ладони.

/end of flashback/

      Так они сидят час, а то и два, пока кто-то из них не осмеливается заговорить первым.       — Ты знала, Джун? — это оказывается Коноха. Голос его не такой, как обычно — грубый, низкий и непривычно серьезный.       — О чём именно? — подчеркивает девушка последнее слово. Вокруг них начинает сгущаться напряжение, атмосфера накаляется с каждой секундой молчания.       Девушка не видит в темноте, но кажется, Коноха опускает взгляд, пряча лицо рукой.       — Обо всём, Джун, обо всём! — голос приглушен.       Она молчит, но вскоре не выдерживает и вываливает всё, что знает:       — Это ханахаки. Ты понял, наверное. — начинает она, — Я... я знала, что ему кое-кто нравится, но о болезни он ничего не говорил. Я вообще думала, что это выдумка! Но... в последнее время он действительно был странным. У него проблемы с пищеварением были, возможно это и есть оно, я не знаю. — она пожимает плечами, — И я не знаю, что именно его сподвигнуло на... на это, — кивает на забинтованную руку, забыв, что Коноха все равно не увидит.       — Кого он любит? Кто эта тварь, а? Господи... как долго всё это продолжалось? Даже Бокуто не знает! — у Акинори знатно сдавали нервы. Он за последние пару часов узнал слишком много. У него перед глазами всё ещё окровавленная, разрастающаяся цветами рука. Он вспоминает последние несколько месяцев и заново анализирует все действия Акааши, пытаясь распихать все мысли по полочкам. У него словно пазл собрался перед глазами, когда он вспоминал, как Кейджи постоянно бегал в уборную, как не жрал и почти не пил, как кашлял в туалете после матча с Некомой, а Коноха это спустил на обычную простуду.       — С-сука. — выдыхает он, — Ты знаешь её? Ту, которую он любит?       Джун вмиг напрягается. Если Коноха узнает, то скорее всего расскажет. А девушка сама толком не уверена в чувствах Бокуто и рисковать не хочет. Особенно после вечеринки у Куроо.       — Не знаю. Да и какая разница? Ты силой заставишь её? — Джун хочет скорее перескочить на другую тему, — Лучше давай подумаем, что теперь делать... Я не знаю, чем он набухался, но когда очухается, ему будет херово. В больницу бы отвезти... Да вот только... — Джун вспоминает слова парня, когда он бормотал всё подряд, про какие-то таблетки, которые принял, и смутно понимает, что это за таблетки, — Экстази в крови обнаружат и могут арестовать.       — Чего?! — Коноха резко вздрагивает, — Какие...       — Потом, пожалуйста. Давай всё потом. — Джун зажмуривается, потирая лицо, и судорожно перебирает все варианты. — Сегодня мы будем здесь. А потом... надо с ним поговорить. Я... я не хочу опять. Кхм. — девушка заминается, — Я не хочу опять его откачивать.       — Господи... Ладно. Делать всё равно нечего. — Коноха поднимается с кресла и аккуратно кладет руку на плечо Джун, — Иди, поспи немного на мягком, а я и тут умещусь, — просит он. Девушка не сопротивляется, лишь кивает и перемещается на кресло, прижимает коленки к груди и ложится головой на подлокотник. Коноха усаживается на пустующую часть дивана, откидываясь назад и запрокидывая голову, и тоже пытается уснуть.       На часах 3:20, в доме наступает мертвая тишина, на улице лишь ветер воет.       На пороге остаются валяться пакеты с подарками, а к потолку прилипли шарики с надписями "Happy Birthday".

***

      Толстая стрелка часов показывает на 8, когда Акааши разлепляет слипшиеся веки.       Перед ним расплывается потолок и пляшут тени от деревьев на стенах. Он продирает глаза здоровой рукой и пытается осознать всё произошедшее. В голову ничего не лезет до тех пор, пока он не замечает сгорбившегося Коноху рядом. И в этот же момент он вспоминает всё. Границы стерты, линия пересечена, все барьеры разломаны.       Он смотрит на руку, замечает окровавленные бинты, обвивавшие его предплечье и... ничего не чувствует. Его будто распилили и вытащили все эмоции, выпотрошили и разорвали на части.       Живот болит, голова ноет, а рука щиплет. Больше ничего.       Акааши даже думать и анализировать все свои вчерашние поступки не хочет. Он пытается тихо встать, чтобы ненароком не разбудить Коноху, и опускает ноги на пол, принимая сидячее положение. Видит тазик перед собой — чуть ли не усмехается. Медленно поднимается с дивана и проходит первые пару шажков. Ноги дрожат, но держат, голова кружится, но он не падает. Бредёт в комнату аккуратно и тихо, чтобы не грохнуться случайно — ему же не похуй на себя.       Заходит в свою темную обитель и замечает разбросанные по всему полу вещи, книги и тетради. Он не знает точно, что из этого он выкинул вчера, но помнит он одно — где-то тут валялись те самые таблетки и оставлять их здесь совсем не хотелось — он же не хочет в тюрьму.       Находит пакетик с двумя оставшимися таблетками неглубоко под шкафом и выходит из комнаты, теперь идя до ванной.       Кейджи кидает пакетик с таблетками в туалет и нажимает на кнопку смыва, смотря, как водоворот уносит эту гадость. Нельзя принимать наркотики — он же не хочет передозировку.       Акааши видит, что следов от вчерашней попытки выпилиться практически не осталось, кроме застрявших в сливе влажных лепесточков.       "Они теперь тоже знают." — он облокачивается о раковину и смотрит в зеркало. Кейджи бледный, ещё больше осунувшийся, с растрёпанными волосами и убитым взглядом. Наверное, так и выглядят люди на утро после неудавшейся попытки самоубийства, да? А что эти люди думают? Потому что у Акааши в голове перекати поле и сверчки.       Он умывается как может и выходит из ванной. Сейчас у него в мыслях только одно: он жутко хочет пить. Ему больше ничего не остается, кроме как пойти и налить себе апельсинового сока, который он ещё вчера купил.       На пороге кухни Акааши замечает Джун, что сидит за столом, облокачиваясь об него, и посапывает над кружкой кофе.       "А вот и ты" — парень почему-то был уверен, что девушка точно где-то здесь, и не ошибся. Вот она — такая же растрёпанная и нелепая, спит прямо сидя.       Акааши не будит её, лишь обходит и пытается налить сок одной рукой. Получается, конечно, паршивенько, но ему плевать. Он берет в руку стакан и наконец наслаждается охлажденным напитком.       — Акааши..! — он слышит шорохи позади и разворачивается. Джун, видимо, спит очень чутко.       — Доброе утро, — здоровается он и садится на второй стул рядом, ставит перед собой стакан с соком и смотрит на девушку.       — Ты... ты как? — резонный вопрос.       — Прекрасно, — простой ответ. Кейджи не раздражен и даже не зол. Смотрит на девушку и не понимает, чего это она такая обеспокоенная.       Они молчат ещё с полминуты, а потом Акааши кладёт забинтованную руку на стол и вытягивает в локте. Джун смотрит мимолетно и морщится болезненно, будто это она вчера там в ванной валялась при смерти.       — Акааши, что ты делаешь? — чуть ли не плача, спрашивает девушка, так и сжавшись на стульчике.       — Сок, вот, попиваю. — отвечает он спокойно, но начинает кусать губы.       А ведь действительно. Что ты делаешь? — подсознание пытается пробиться сквозь все барьеры, которые выстроились в голове парня, но он не желает думать об этом.       "Сам не знаю" — мысленно отвечает на вопрос Джун.       — Зачем, Акааши? — шепчет девушка. — Что случилось?       Кейджи молчит. Он снова всё анализирует.       — Почему ты не думаешь о нас? О своих друзьях, Акааши! Приди мы позже, тебя бы уже на труповозке вывозили! — Джун пробивает на эмоции — голос дрожит, пальцы трясутся.       — Не подумала, что это и были мои намерения? — язвит он. Думать о том, что его буквально вернули обратно в этот уебанский день отвратительно. — Я повторю вопрос, который задал тебе ещё тогда, на квартире у Фабьена: какая тебе, нахуй, разница? — парень зря полагал, что больше ничего не чувствует. Еще как чувствует. Он раздражается сильнее с каждым сказанным словом.       Джун глубоко вдыхает и медленно выдыхает, успокаиваясь, а потом начинает говорить, чтобы навсегда стереть всю недосказанность между ними: — Акааши, все изменилось. Ты стал мне дорог, как друг. Да, мы недолюбливали друг друга сначала, потом возможно... возможно, я увидела в тебе схожесть с моей... девушкой, — она замолкает, но продолжает сразу же: — Но сейчас... Акааши. Сейчас ты мне гребанный друг и разница, живой ты или нет, для меня, блять, огромная. И для Конохи ты очень дорог. Не зря же мы тебя здесь спасали и караулили ночь! И Бокуто в тебе нуждается. А вот теперь я повторю фразу, которую говорила тебе: промой свои глаза! — заканчивает она на повышенных тонах.       Акааши на неё не смотрит. Он сдерживается от каких-либо эмоций, потому что устал. Он молчит, упрямо смотря перед собой, и проглатывает появившийся в горле ком.       — Акааши... — сдавленно, тихо, — Поэтому, скажи, пожалуйста, что происходит?       — Я не знаю, что происходит, Джун. — также тихо отвечает Кейджи, потеряв весь свой пыл, — Я жутко запутался во всем и уже даже не стараюсь понять. — он грустно усмехается и прикрывает лицо правой рукой, — Родители... они... кхм, — Акааши вспоминать не хочет, но и держать в себе это смысла не видит. Он вообще уже ни в чем смысла не видит, — Они отказались от меня. Просто взяли и отказались. Точнее откажутся, — поправляет он, — Случайно подслушал, что собираются сдать меня в детдом, а сами свалят и забудут обо мне, "как о страшном сне". — вдруг в коридоре слышится шорох, а в следующую секунду на кухню заходит заспанный Коноха. — О, доброе утро, проходи, устраивайся поудобнее. — Кейджи замечает его озадаченный, нихуя не понимающий взгляд, и его это смешит.       — Акааши, ты в порядке? — испуганно спрашивает он, останавливаясь на пороге и кидая взгляды то на Джун, то на самого парня. Кажется, Акинори скоро усомнится в адекватности Кейджи. А может уже.       — Я в порядке, конечно, — от этих слов даже самому тошно, — Вот, рассказываю, как от меня отказываются родители. В детдом сдать хотят, прикинь! — тон, которым он говорит, едва ли походит на расслабленный. В нём слышится всё, что Акааши так тщательно пытался скрыть: нервозность, страх, боль и неимоверная грусть. — А ещё улетаю вот скоро с Фабьеном в Бразилию.       — Что?! — одновременно подскакивают друзья.       — Вот так. Сдохну там! А ну... если ты не заметил, то я болею. — Акааши поднимает взгляд на Коноху и замечает широко распахнутые глаза, в которых удивление смешанное с огромным страхом за его психологическое состояние. — Ханахаки. Знаешь? Цветами блюю уже шестой месяц, а оказывается и не только блюю. — подмечает он, смотря на руку, — Вот. Все карты раскрыты. Теперь вы оба знаете, что я просто неудачник, от которого вот-вот откажутся родители, который не может жрать и который блюет цветочками из-за своего собственного лучшего друга, который хуй знает где вообще находится! — все. Финиш. Акааши выдал им всего себя с потрохами. Сейчас бы эпично уйти под взрыв их мозгов, не оборачиваясь, или сигануть в окно — живут высоко, только вот Кейджи просто начинает ржать.       — Лучшего друга..? Бокуто? — Коноха не может ничего выдавить, помимо этого треклятого имени. Джун сидит слишком тихо, охуевая от ситуации не меньше.       — Как же ты догадался? — ответа нет. На кухне стоит тишина. — Смешно, правда? — но, противореча своим словам, Акааши вдруг перестаёт улыбаться. Сильно закусывает нижнюю губу, чувствуя, как к горлу ком подходит. Все тело начинает дрожать, как от озноба, а сам Акааши теряет всю свою смелость и опускает глаза.       "Сука. Смешно же! Смейся!"       Ком в горле становится практически невыносимым. Но это не тот ком, который мучает его последние полгода. Это самые обычные гребанные эмоции. Он ощущает себя таким открытым и незащищенным, что тело бьет крупной дрожью, которую замечают и его друзья.       — Блять... — отчаянно шепчет он, ловя ртом воздух. Плечи начинают подрагивать. — Нет-нет-нет...       И он начинает рыдать.       Из стеклянных глаз безостановочно идут слёзы, а Акааши их стыдливо прикрывает, пытается прекратить, остервенело смахивает, но ничего не выходит. Они продолжаются, а Акааши просто дрожит всем телом и беззвучно рыдает. Вся маска, вся защита рухнула за эти мгновения. Словно брошенный котенок, он весь сжался, чувствуя такой внутренний холод, что казалось, будто внутри ебаная Антарктида. Одиноко, больно и уже несмешно.       Вдруг, когда темнота обволакивает его полностью и почти что затягивает к себе, Акааши чувствует, как теплая ладонь ложится на его затылок, а его макушка утыкается в чей-то живот. В это же время раненую руку, что все ещё покоилась на столе, сжимает другая, мягкая женская рука, обволакивая и согревая.       Это мгновение, пока Акааши рыдал, Джун и Коноха обнимали его, не давая потонуть в самом себе.       И Кейджи поймал себя на мысли, что ему просто хотелось спокойствия. Хотелось, чтобы приняли, не делали больно, не проверяли больше на выдержку и не разрушали его вновь.       Обычного человеческого спокойствия.

***

      После этого разговора Акааши приходится учиться жить заново.       Иронично, наверное, что всё это произошло в его день рождения, но, на самом деле, помимо подарков на пороге, этот день ничем не отличался от других: у парня на сердце всё так же серо, а квартира такая же мрачная.       Кейджи продолжает собирать себя по кусочкам, по фрагментам, пытаясь залепить недостающую деталь всем, чем только может. Ему в этом помогают Джун с Конохой, которые так и не свалили несмотря на убедительные просьбы Акааши. В конце концов, парень перестал выражать свое недовольство и ругаться с ними, позволив остаться хотя бы на день.       Акааши очень странно себя чувствовал, и, возможно, его временные сожители это замечали, поэтому старались не трогать и обращаться лишь по необходимым просьбам. К их удивлению, к середине дня Кейджи всё же смог пересилить себя и включить телефон, чтобы ответить на поздравления и пожелания. Пока двое друзей оставили его в покое на некоторое время, Акааши, сидящий в своей комнате, расчищал телефон от сообщений. Их было немного, но больше чем в другие дни, а поэтому заняло это больше получаса, половину из которого Акааши строчил безличные и сухие "спасибо". Это были сообщения из чата одноклассников, от каких-то девочек, друзей с волейбольной команды и от Фабьена.       Читая сообщение брата, Акааши невольно хотелось въебаться в стену от стыда. С днём рождения тебя, Акааши! Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты празднуешь свой день с друзьями. Я очень рад, что мы с тобой не потеряли связь с детства, и очень люблю тебя. Искренне желаю тебе настоящего счастья! Не забывай, я всегда рядом. Найдется время - напиши :)       Вспоминая их последний разговор, Кейджи был рад, что тот даже поздравил его. Было стыдно. Было очень стыдно за свое поведение, за последние недели две так точно. Он гневался на всё подряд, и, кажется, умудрился нагрубить брату.       Поблагодарив за все пожелания, Акааши не мог не предложить ему встретиться. Не завтра, конечно, и точно не на этой неделе, но, несмотря на все свои занозы, Кейджи не растерял благодарности брату во всем и должен был извиниться перед Фабьеном в живую. И хотя бы постараться не вести себя с ним как дерьмо.       Дальше следовало то, что волновало его больше остального: сообщения от Бокуто.       Не став долго тянуть и испытывать своё терпение, Акааши откинул всю гордость и нажал на их диалог. Бокуто Котаро: Акааши, привет. Сразу же хочу поздравить тебя с твоим днём рождения. Мне очень жаль, что я не смогу присутствовать и быть рядом с тобой в этот день, но искренне надеюсь, что ты меня за это простишь. Но причина этого не в моей трусости или нежелании видеть тебя. Дело в том, что мне написал отец и сказал, что мне срочно нужно приехать к нему в провинцию вблизи Токио, где живет бабуля. Голос его был взволнованным, поэтому я не смог не поехать. Сейчас, когда я пишу этот текст, я уже на пути к вокзалу, и возможно, у меня не будет шанса тебе ответить в ближайшие несколько часов. Надеюсь, днём мы ещё пообщаемся!       Далее, спустя пару минут было прислано следующее сообщение: Я очень по тебе скучаю. И мне очень жаль, что всё вот так выходит, однако я не хочу больше бегать от тебя и не хочу, чтобы ты бегал. Давай поговорим. С днем рождения тебя ещё раз.       Очень непохоже на стиль Бокуто, думает Акааши, как только заканчивает с текстом.       А потом в груди начинает неприятно щемить от осознания того, что он действительно хотел быть с ним сегодня. Акааши же, до этого сильно обиженный, винил его. Несправедливо.       Посмотрев на экран ещё раз, Акааши заметил, что Бокуто не был в сети с самой полуночи, хоть и обещал выйти на связь через пару часов. Быть может он, конечно, просто не нашёл времени написать ему что-то или слишком устал и вырубился сразу же... Скорее всего, так и было. Акааши, однако, волноваться об этом не надо.       Но неприятное ощущение, вызванное нехорошим предчувствием, не давало покоя.

***

      9 декабря. Провинциальный городок в четырехстах километрах от центра Токио. Кладбище.       В этот декабрьский день несвойственно погоде шёл дождь. Небесная палитра сегодня представляла цвета от светло-серого до темного, почти что чёрного; деревья давно потеряли всю свою листву, представ во всей своей лысой красе.       Нещадно воет ветер, заставляя поёжиться единственную живую душу на эту тысячу квадратных метров надгробий.       Бокуто стоит напротив могильной плитки, на которой написано имя. Смотрит отчаянно, с угасающей надеждой на лучшее. Смотрит и не может сдержать слёз, которые почти безостановочно скатывались эти четыре дня. Только закончились похороны, которые они с отцом организовали по всем религиозным традициям, где Бокуто не посмел выдать и слезинки перед приехавшими давними родственниками. Теперь все ушли, разъехались, отстали. Слушать все эти неискренние соболезнования, смотреть на их ненужные слёзы, терпеть оры и крики о том, как же она была добра и как же рано забрал её Всевышний так надоело, что парень еле выдержал. Ведь Бокуто всё это знал лучше их. Бокуто всё это помнил.       Теперь, когда никого рядом нет, он мог дать чувствам волю. Котаро забил на то, что он только в обычных брюках и тоненькой рубашке, и сел рядом на корточки около её надгробной плиты. Первые пару секунд просто смотрел на текст и выгравированное имя, потом провёл рукой по мрамору, вспоминая все счастливые моменты с ней. Она действительно сделала так, чтобы юность парня была идеальной. Она отдала всю себя на то, чтобы единственный внук был счастлив. И он был. Несмотря на частые ссоры родителей и их непостоянные взаимоотношения, он был счастлив. Только благодаря ей он вырос таким.       Слёзы предательски срываются с ресниц и снова текут по щекам. Эти четыре дня для Бокуто прошли слишком туманно. Он помнит лишь отрывки того, как они с отцом уделяли время на организацию похорон, и как он по ночам не мог уснуть. Парень не помнит, какой сегодня день недели и сколько время, но это не имеет значения. Суббота? Воскресение? Плевать.       Он пропал из сети и знал лишь часть того, что происходило в мире за этой деревушкой. Кажется, на второй день отцу позвонил Коноха, и они о чём то разговаривали, но он не хотел даже прислушиваться. Тогда отец зашёл к нему и передал пару слов от друга. Тот выражал соболезнования и сказал, что у них с Джун и Акааши всё в порядке. При упоминании последнего Бокуто сильно огорчился. Между ними выросла огромная стена, а под ногами образовалась пропасть, и надо бы начинать отстраивать мосты, только материалов нет ни у того, ни у другого. Никудышные из них строители. Порой Котаро думал о нём по ночам. Думал и не понимал, что же это за щемящее чувство внутри и дурацкое волнение, отдающее в живот, стоит только вспомнить его. Не понимает и сейчас. А может просто не хочет понимать.       Казалось, что прошло всего несколько минут, после того, как он остался наедине со своими демонами. Из этого вороха мыслей, в котором он бы в любом случае проиграл, его вытаскивает мягкое касание ладонью по плечу. Парень вздрагивает, оборачиваясь, и видит перед собой промокшего насквозь отца и его испуганные глаза.       — Бокуто, тебя час не было. — говорит он тихим голосом, — Ты уже весь промок. Пойдем, поехали домой, — он показывает на машину, которая стояла за пределами кладбища.       — Прости. Прости... — Котаро резко смахивает все слёзы и смотрит на отца немного отчужденно, — Я приду через пять минут. Можешь подождать в машине, если хочешь, — кивает он, оборачиваясь обратно, и утыкается носом в руки на коленях. Слышит бурчание отца, а потом на плечах оказывается его пиджак. Папа уходит.       Пиджак тот самый, в котором он ходил на похоронах, поэтому можно предположить, что и сам отец дома еще не был. Бокуто укутывается в одежду, просовывая руки в рукава, и дышит размеренно, понимая, что он действительно сильно замёрз.       В карманах, неожиданно, парень нащупывает какую-то бумагу и достает её. Та была сложена в двое. Бокуто узнал. Та самая фотография из альбома. Медленно развернув её, парень почувствовал снова собравшуюся влагу у глаз. На фотографии была изображена его семья лет десять назад. Тут он сам веселится во дворе дома, ростом совсем небольшой, с огромными светящимися глазами и яркой улыбкой, что хочется невольно сощуриться от света.       Бокуто кажется, что даже сейчас он тусклее этого ребенка.       Рядом стоял отец, гладивший его по голове и довольно ухмыляющийся. Совсем ещё молодой. Потом он осунулся и постарел. Около них стояла мама. Та самая, которую Бокуто запомнил: такая же светящаяся и жизнерадостная. Потом она ушла от них. И вот сидит бабуля. Кажется, она единственная, кто не изменился с тех пор. А может Бокуто так хотелось думать. Но теперь и её нет.       Фотография под проливным дождём мокнет быстро, теряя свою яркость.       Больно. Чертовски больно.

*

      Акааши откладывает все свои проблемы на задний план, когда узнает, почему Бокуто не ходит в школу уже третий день. Коноха, навещающий его теперь каждые сутки, приносит отвратительные новости. У Бокуто умерла бабушка. Первые мысли Кейджи были о том, чтобы купить билет на первую же электричку и ехать к нему, но Коноха охлаждает его пыл. Вторые его мысли были о том, чтобы написать или позвонить ему, но и эти попытки Коноха быстро обрубил на корне, объяснив, что состояние парня сейчас едва ли даст им нормально поговорить, а то и ухудшит ситуацию. Вариантов больше не было, однако, легче не стало совсем. Наоборот, казалось, что Акааши и должен что-нибудь сделать, но даже не знает что.       Рука перестает его волновать, а родители, которые ещё не вернулись из своей "поездки", становятся сейчас не самой важной проблемой. Сейчас главное — Бокуто.       Только из-за этого Акааши заставляет Коноху дать ему номер его отца и звонит сам.       Тот говорил одно и то же первые три дня. О том, что Бокуто сидит в комнате и не выходит оттуда часами; что ночью либо спит плохо, либо слишком много; что с ним почти не разговаривает. Однако на четвертый день его отец радует Акааши тем, что Бокуто начинал приходить в норму. После похорон он понемногу оживал, ел, иногда сидел с ним на кухне и на кладбище больше не ходил. Акааши это радовало. Вплоть до следующего дня. Отец Бокуто не взял трубку на пятый день, и Акааши сначала успокаивал себя тем, что слишком навязывается и не стоит так часто звонить, но тревога не пропадает. Так проходят пятые сутки. В ту ночь он не спал. Всё думал о Бокуто и о том, что же ему приходится переживать сейчас. Все свои проблемы он оставил на потом. Это "потом" ему ещё аукнется, но сейчас он просто не может думать ни о чём.       На шестой день, в среду, Акааши не выдерживает и звонит Бокуто.

*

      Проходит ещё несколько дней, когда Котаро наконец начинает отходить. Это, кажется, 12 декабря. Среда, но отец разрешил парню прогулять эту неделю, явно не намереваясь отпускать сына одного обратно в город. С ним он поехать не мог, так как у него ещё оставались дела с задолженностями и продажей дома: всё равно здесь больше никто не живет. Именно поэтому Бокуто всё ещё находился в "изоляторе". Однако и сам был не против. Возвращаться в школу и отвечать на вопросы одноклассников или снова слушать соболезнования вообще не импонировало ему. А оставаться здесь, где ещё ощущается призрачное присутствие бабушки, было спокойней.       Но мысли его занимал уже другой человек.       Акааши.       Тот не покидал его головы с самого момента их ссоры, и лишь ненадолго остановил свой гнёт, но и это уже в прошлом. Всё снова также. Всё снова по-старому. Он думает о нем. Думает о том, как прошёл его день рождения, но писать боится и даже сообщения не смотрит. Он думает, что сейчас пропадает так же, как и сам Кейджи пропадал когда-то. Кажется, Бокуто начинает его понимать. Он думает о том, что Акааши скорее всего знает о произошедшем немного и не понимает как реагировать. Бокуто ведь тоже мало что знает о нем сейчас. Они сами отдалили себя друг от друга.       Бокуто думает, что Акааши занимает слишком много его мыслей для обычного друга. Он ему уже далеко не лучший друг. И Бокуто не может сказать точно, кто они друг другу.       Раньше парень никогда не чувствовал себя так. Он никогда не переживал так за человека, не волновался так ни о ком из знакомых, не нуждался так ни в ком, как нуждается в Акааши. Он даже не помнит, каким был до появления этого человека в его жизни. И не может представить свою жизнь без него.       Бокуто все это время сидел на диване в главной комнате и бесцельно пялился в окно, а поэтому даже не услышал то, как к нему подсел отец.       — Сынок, как дела?       — Ох! Извини... напугал, — Бокуто повернулся к отцу и неуверенно кивнул. — Пойдёт, а ты как? Устал, наверное?       — У меня всё в порядке. Думаю, я останусь здесь ещё на некоторое время. Ты со мной будешь или поедешь обратно?       — Я... — он зависает. — Я обратно хочу. Пропускать много нельзя, тем более выпускные экзамены в этом году, — говорит Бокуто, доказывая больше себе, чем отцу, что едет только ради учебы.       Отец улыбается, кивая.       — Ты прав, да. И друзья по тебе уже соскучились. Акааши чуть ли не каждый день названивает мне, — усмехнулся он, а Бокуто чуть не поперхнулся воздухом в этот момент.       — Что? Я думал, это Коноха звонит. — как-бы невзначай уточняет он, откашлявшись.       — Коноха набирал один раз. Последующие дни только Акааши и трезвонил. Он волнуется, Бокуто, ты перезвони ему. — советует отец. А Бокуто же какие-то непонятные эмоции накрывают. Смущение? Да ну бред!       — И... и что он спрашивал..? — говорит ещё тише.       Отец не успевает дать ответ, как на всю комнату раздается мелодия звонка прямиком из динамиков телефона Бокуто. На экране светится светлым шрифтом "Акааши".       — Вот сам и узнай у него, — усмехается отец, кивая на телефон, а Бокуто чуть не роняет его от неожиданности. Парень вскакивает с дивана, шепотом ругаясь, и растерянно смотрит на экран.       — Извини... — и быстро выбегает на улицу.       Бокуто стоит на улице в домашних тапках, смущаясь, словно пойманный на том, что думал об Акааши. Хотя отчасти так и есть. Парень берет трубку спустя пару секунд и выдыхает холодный воздух перед тем, как сказать что-либо.       — Привет. — в итоге говорят одновременно. Секунду молчат, и Акааши набирается смелости первее:       — Кхм, да, привет, Бокуто-сан, — голос звучит уверенно. У Котаро от этого живот скручивает.       — Да-да, привет. — вторит он, гуляя взглядом по всему, что только может увидеть.       Акааши понимает, что продолжать разговор должен он, но больную тему пытается не затрагивать:       — Ну... когда возвращаешься?       — В понедельник уже буду в школе, — быстро отвечает Бокуто, понимая, как же он соскучился.       — Вчера Коноха чуть не сжёг мне кухню, — зачем-то говорит Акааши, — Он пытался приготовить пельмени. — и даже заставляет себя усмехнуться. У Бокуто же так тепло от этой усмешки на душе становится.       — Это в его стиле. Так вы приготовили, поели?       — Ээ... Да, мы поели. — Акааши находится быстро, но Бокуто паузу слышал.       — Не верю. Ты же не ешь такое. — грустно говорит он.       — Да. Я поел кашу. Ты просто хорошо меня знаешь, — выдыхает Кейджи.       — Ты отцу моему звонил? — вдруг вспоминает парень.       Кейджи чувствует себя неловко, но выкручиваться же надо!       — Да, один раз.       — Один раз?       — Один раз.       И Бокуто тоже не сдерживает усмешку.       — Ладно, скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Всё хорошо?       — Стараюсь. — честно отвечает Котаро, — А ты?       — Я тоже, — кивает в пустоту Акааши, — Стараюсь, — и переводит взгляд на перебинтованную ранним утром руку. Об этом Бокуто знать не надо.       — Значит, в понедельник? — уточняет Акааши.       — Да, в понедельник. И... — начинает Бокуто, — Ты же знаешь, что нам нужно будет поговорить. Обо всем. — намекает он. Акааши молчит с полсекунды и отвечает:       — Знаю. Поговорим. — заверяет его Кейджи, который и сам толком не осознаёт, о чем ему говорить, — Ну всё, давай, не болей, не бухай, под дождем долго не сиди, жду тебя в понедельник в школе, совёнок, — возвращает парень ему его же прозвище и неимоверно довольствуется этим. А у Бокуто мурашки. Не от холода.       — Хорошо, пока, Акааши, — прощается он и стоит так ещё секунд десять, вслушиваясь в гудки.       С о в ё н о к.       Теперь Бокуто понимает, какого это, когда тебя так называют.       А ещё Бокуто теперь понимает, что он чувствует к Акааши.       Это не дружба.       Это... влюблённость.