Временные трудности

В кофейне было порядочно народу. У каждой из нескольких касс, что старались обслужить бедные хрупкие девушки в фирменных фартучках, стояли очереди минимум из трёх человек. Уходили одни посетители, приходили другие. Суетливая атмосфера была для зашедшей в самый вечерний час-пик Алисы едва ли не губительна. Уже на входе она почувствовала прикованные к ней и её спине взгляды. Конечно, на неё никто и внимания не обратил, но отчего-то ноша на плече потяжелела. Среди разноцветных макушек и разнообразных лиц она не могла выцепить ни единого образа и, прекрасно зная об этом, опустила взгляд в пол. Сделав несколько шагов по направлении к одной из очередей, девушка быстро мотнула головой вверх, оценила обстановку и мастерски сделала вид, что увлечённо рассматривает плитку на полу. Ничего необычного она поначалу не заметила. Вокруг люди общались между собой, занятые своими делами, объятые рассказами о том, как прошёл их день. Они местами смеялись в голос, звонко переговаривались, не боясь оглянуться по сторонам. Кусь же не могла заставить себя больше поднять голову, опасаясь, что вот-вот услышит упрёк или насмешку, чего, естественно, никто ей говорить и не собирался. Естественно... Девушка была смышлёной, понимала, что никому никогда до неё нет и не будет дела, но хотела, как страус, зарыться в песок и не вылезать, пока все не уйдут, оставив в таком привычном ледяном одиночестве. Пока она не увидела, сколько людей было в кофейне, сходить за сладким латте казалось блестящей идеей. Жизнерадостность с самого утра так и распирала, только вот как-то не так. Всё было иначе, чем бывает, когда всё хорошо. И когда Ал посмотрела на себя в зеркало, ей стало до ненормального страшно. На голову свалилось неприятное чувство путешествия во времени. Из зеркала, конечно же, смотрела в ответ одинокая, никому и нигде не родная женщина, которой скоро стукнет почти-тридцать лет. А глаза были подобны жемчужине в устрице, они смотрели из взрослого тела, такие детские и обезболенные. Они не хотели ни расти, ни стареть, ни видеть каждый день одну картину жестокого социума, выбросившего на тинистое мелководье человека с такими нежными глазами. Ал не любила своё печально-поникшее лицо, которое, не любя, называла мопсиным. Но и следить за собой в усиленном объёме, сдувая каждую пылинку, ей было не для кого. Завядал цветок на кактусе, одиноко стоящем среди зыбучих песков в отдалении, и не было ни единой души, стремящейся приблизиться, чтобы понять его глубину. —... Пожалуйста, герр Круспе, — мягкий голосок, который Кусь чудом удалось выловить из переливистого гама, всё-таки заставил нервно дёрнуть головой вверх. Ал разглядела коллегу, нетерпеливо протискивающегося к выходу с таким же увесистым чехлом за спиной и стаканчиком кофе. Когда он прошёл мимо неё, словно и не заметив, девушка сначала потянулась за ним, но его спешка и серьёзность почему-то оттолкнули её. Она стушевалась и, не успев окончить шаг в его сторону, вернулась на место. Рихард мчался широкой походкой, не обращая внимания на то, как гитара через раз ударяла под колени. Он не боялся пролить горячий кофе на одежду или под ноги. Стаканчик перенял температуру напитка, обжигая руки, а Круспе гнул своё, сжимая пальцы чуть крепче. Надо было вытравить тревогу из головы всеми доступными способами. Самой привычной заменой душевным переживаниям всегда была боль: ожоги, ушибы, царапины, порезы, любые бытовые повреждения, на которых можно сконцентрироваться, чтобы дать себе передышку, своеобразный тайм-аут. Мужчина использовал всё. Он не подросток, контролируемый родителями, он не обязан отчитываться перед кем-либо за каждый след своей тревоги на хрупкой коже. С утра звонила Марго, это ничуть не облегчало подвешенное состояние. Что нашло на бывшую спутницу жизни, Цвен не знал. Та была явно в неадеквате, да и до сих пор, вероятно, оставалась не в лучшем состоянии. Представить, что с ней всё ещё остаётся младшая дочь, было попросту страшно. Как назло, начало сверлить виски чувство вины перед Кусь. Эта жизнерадостная выскочка не понравилась ему ещё при первой встрече. Кусс... Что за идиотская фамилия, кто в здравом уме даст такую ребёнку? И как только эта "гитаристка" живёт в столице Германии с такой фамилией, особо не заморачиваясь? Рихард всё-таки повторил несколько раз вслух её фамилию, когда пришёл домой. На всякий случай. Получилось очень даже похоже, и мужчина остался собой доволен. Как-никак новенькой будет намного приятнее, если он не будет каверкать её фамилию, даже если она и разрешила из соображений удобства. Но своё отношение к Кусь он считал несправедливым. Она ещё не успела ему сделать ничего плохого, а Круспе сорвался на неё практически с первой фразы. Он считал себя должным принести достойные извинения, чтобы у Алисы не закрепилось впечатления о нём, как о бестактной нетолерантной свинье. У Рихарда сложный и многогранный характер, который хотелось бы показать людям со всех сторон, но чаще всего он показывает зубы тем, кто ему дорог. Из-за малейших мелочей он вспыхивает, как сухой осенний лист, внутри всё поднимается, клокочет, и он переходит в нападение. С высоты своего немаленького жизненного опыта он вступает в словесную схватку с кем угодно. Нравится ему бездумно втаптывать в пыль. Сиюминутно, порывисто. Хоть он не раз получал за это, хоть ему было потом бесконечно стыдно, хоть он извинялся, унижаясь ещё больше, но ничто не могло остановить его от выплёскивания своих едких острот на практически беззащитных, а порой и невинных людей. Из-за своего характера он расстался со многими женщинами, после чего аргументировал это тем, что у них не срослось, хотя на самом деле он знал, в чём дело. Естественно, разрывы отношений были совокупностью факторов, но Цвен брал вину на свои широкие плечи, надеясь, что он это вынесет. Да, он не всегда таким был, он не всегда ведёт себя так, но почему-то люди ярче запоминают только плохое. Ну как, чёрт возьми, можно жить с фамилией Кусь?..

***

— Я увольняюсь. — Ты что? Миллер приготовилась к гневной многочасовой тираде о том, что она всех бросает, что она такая-сякая, что она всех подвела, что она не может так поступить. Впринципе, от Карлайл можно ожидать буквально чего угодно. Желая в последний раз оторваться по-полной, Джули холодно выдыхает: — У-воль-ня-юсь. — А, — понимающе отрезает женщина. — Ясно. Я просто не услышала. — Слушай, я знаю, что ты сейчас скажешь. И я тебя уверяю, я сделала выбор осознанно, — начинает Джус, одной рукой нервно поигрывая связкой скрепленных ключей. — Я поняла, — как ни в чём не бывало перебивает Мелисса. — И что? Как ты там устроилась? Рассказывай. Вокалистка опешила. Ещё не было, да и не могло быть ситуаций, в которых начальница сохранила бы такой равнодушный тон. Разве что, она совсем не ценила работу Миллер для всей их конторы. Как она могла так спокойно реагировать на то, что Джули резко бросает всё, ради чего убила добрых три года? — Хорошо устроилась. Нас с Алисой взяли в группу, — в тон ей ответила Миллер, будто они не близкие люди и друзья, а бывшие одноклассники, которые пересеклись раз за десять лет, утратив все светлые воспоминания. Просто пересеклись, чтобы уделить пять минут вопросу «что нового?», хотя ответ никого не интересует. — Вокалистка и гитаристка. Мы вроде поладили со всеми. — Я рада, — сказала Мелисса, чуть помедлив, будто знала, что обманет разве что саму себя. Она качнула головой, представляя, как сейчас сидит её подопечная за столом, закинув ногу на ногу, и улыбается в трубку. Хорошо устроилась. — Я тогда не буду больше звонить, — принимает решение Карлайл; оно даётся ей не легче, чем несколько слонов на плечах, но голос выдерживает - не дрожит. — Раз ты теперь большой воды рыба. Судьба сведёт, так свидимся. Прощай. — Да, прощай, — вторит Джус и сбрасывает вызов, даже не пытаясь её остановить. Мелисса дрожащими руками опускает телефон на рабочий стол, отходит в сторону. Она чувствует себя погружённой под воду. Голову ведёт вбок, будто она тяжелеет на ходу. И, надрывая связки, женщина кричит, резко сгинаясь по пополам. Её разъедает изнутри чувство утраты и одиночества. Словно все забыли о её существовании и бросили одну на целом земном шаре. Карлайл прижимала руки к груди, потому что больше нигде они не были так нужны, как в защите её сердца. Нигде они были не нужны: ни в закручивании замудрёных причёсок на густоволосых моделях, ни в рисовании живописных узоров в тон нарядам, ни в подборе одежды, где без финального слова её-командирши никто не мог назвать образ завершённым. Какой теперь во всём этом смысл, если она будет делать это одна? Мелисса поджимала под себя по-очереди ноги. Потому что даже стоять для неё стало невыносимо больно. Она потеряла не просто одну из лучших работниц, она потеряла свою ученицу, продолжательницу и подругу, которой очень дорожила. На её истошный крик сбежалась вся известная команда, они уже были готовы помочь ей всем, чем только можно - очистить наряд, подшить рукава, довершить причёску, но ни один из них не смог бы заштопать открывшуюся на сердце рану. Кто мог ещё сделать это хотя бы в тысячную долю от того, как это сделает дорогая Джули? И Миллер тоже тяжело пережила такое прощание. Она позвонила в Америку как-то спонтанно, не имея в голове никакого плана. Она даже не думала, что Мелисса возьмёт в трубку. В Америке наверняка было ещё раннее утро. Наверное, девушка хотела поделиться своей радостью о том, что теперь она близка к своей детской мечте, как никогда прежде. Джус не хотела обидеть наставницу. Но вышло то, что вышло. Частично грубость присутствует в каждом человеке: как защитный механизм, попытка отвести душу или привычка. У грубости много сортов, и для каждого она индивидуальна. Для кого-то грубость, как у Ал с Рихардом — они собачатся, признавая друг в друге достойных соперников. Кто-то, напротив, грубость выкажет своими действиями, как Джус, позвонив и как на духу высказав то, что, возможно, сломает кому-то жизнь. Для Миллер ситуация не показалась некрасивой, хотя некоторые найдут её чудовищной. Но такова жизнь. Сильные и решительные, кто зачастую и признаётся обществом отпетым грубияном, делают выбор и идут дальше, а пугливые останавливаются на перепутье и не могут переступить даже малейшую черту. Квартира, снятая Джули, по планировке мало чем отличалась от обиталища Кусь. Самым большим отличием, пожалуй, было то, как просторно казалось всё без склада музыкального оборудования в каждой комнате. Коридор был чуть ли не в два раза шире с одним только узким шкафом, вмещавшим в себя аккуратные вешалки и высокое зеркало на прочной дверце. Для обуви был отведён отдельный уголок, где один или два человека вполне могли вместить всё, что им необходимо. В той комнате, где в квартире Ал был кабинет, разместилась уютная гостиная с мягким объёмистым диваном, столиками, уставленными различными декоративными цветочками, и телевизором. Спальня, как у подруги, совпадала по местоположению, но Миллер проводила там совсем мало времени. Кухня и ванная для Джус были почти безжизненными в сравнении с домашней обжитой атмосферой, перенятой у Кусь. Такое знаменательное событие, как новое место жительства, тихонько обошло вокалистку стороной, ведь переживания у неё были совсем другие, и новая квартира ни на что не повлияла. Она всё ещё была заморочена новым местом работы, своей необычной должностью, где ей не давалось чёткой инструкции, что она должна делать. Джули никогда всерьёз не рассматривала себя как музыканта, ведь действительно зарабатывали на жизнь таким образом немногие. У девушки в приоритетах всегда был стабильный заработок, где зарплата полностью соответствует уровню сложности работы. Ал восторженно показывала цифры, указанные в контракте. Хотя её лицо показывало всё куда красноречивее. Джус, рискнув заглянуть в документ, обомлела. Никогда в жизни она бы не заработала столько своими усилиями на прошлой работе. Вдобавок ко всему, они с Кусь присоединялись к группе, уже достигшей мировой известности. Однако какая-то неведомая глазу деталь смотрелась нелепо в общей картине происходящего в последнюю неделю. Джули была не столько скептиком, сколько реалисткой, а потому её порядком напрягла та лёгкость, с которой она получила место. В действительности, ни она, ни Алиса не приложили ни капельки усилий, только явились на место и дважды выступили, остальное отработала феноменальная удача. А удачливой Джули себя точно не считала.

***

Просыпаться одной было привычкой, от которой невозможно избавиться без посторонней помощи. Одиночество было для Ал самым худшим кошмаром, но вместе с тем — сущностью её жизни. Всегда слишком странная, чтобы не быть одной. Всегда слишком одинокая, чтобы не быть странной. В какой-то момент стало наплевать на это, на общественное мнение и на всё вокруг вообще, и тогда девушка стала просто делать то, что делает, без особого энтузиазма и блеска в глазах. Все свои слова из бесперебойного потока мыслей она удерживала в себе, чтобы не начать вести громкие монологи наедине с собой. Это ещё хоть как-то отделяло от свободного падения в пропасть, на пути к которой она была. Перед зеркалом, как в детстве, бесстыдно кривлялась: оскаливала белые острые зубы отражению, закатывала глаза, обнажив исчерченные сосудами белки, надувала худые мраморные щёки и жмурила нос, наблюдая за бегущими по коже складочками. Утром любила полежать подольше, а потом не могла сдержать потягиваний, скручивающих всё тело мёртвой болезненной судорогой и заставляющих вставать на лопатки. Усевшись где-нибудь, непременно закидывала ноги в самые невообразимые позиции и в конце концов оказывалась вниз головой на стуле или в кресле. А ходя по дому, могла внезапно начать свистеть и не замолкать до получаса. Хрустела пальцами в тот же миг, как руки становились незанятыми, и ещё прикладывала специально отращенные на правой руке ногти к губам, потому что любила несколько мгновений ощущать лёгкий холодок. Вот несколько, пожалуй, самых ярко выраженных привычек новой гитаристки. Сама она не обращала на них внимания, но едва кто-то извне подмечал это, чувствовала своим долгом досадить этим посильнее. Вот, бывает, в людном месте, в приличном обществе, хрустнет Кусь пальцами, а там нет-нет да найдётся один недовольный, шикающий: «Девушка, не хрустите пальцами, вы же в старости заработаете артрит!» А в ответ она начинает усиленно подёргивать каждую фалангу, чтобы получить насыщенный звук «крак-крак». Такой она стала к двадцати пяти. Иногда она просыпалась от ужасных сновидений, таких ярких и реалистичных. Они почти всегда несли в себе какие-нибудь подсказки, которые открывали тайны будущего, стоит их только правильно расшифровать. Иногда они были ужасны. Много раз Кусь просыпалась в холодном поту, чувствуя, как сжимаются её пальцы на мягких чёрных простынях. Она комкала в руках одеяло, а минуту назад там была чья-то мягкая шея. Перед лицом — краснеющая голова и стремительно затухающая искра жизни в глазах. Убийства, убийства, суицид, катастрофы, катаклизмы, несчастные случаи. Ал корчилась в темноте, безуспешно закрывая голову трясущимися в треморе, как у алкоголика, руками. Быстро дышала и проклинала себя и всё вокруг. Неужели она одна должна видеть и чувствовать все эти ужасы на собственной шкуре вместо спокойного ночного отдыха? Неужели она одна страдает за весь мир, как последняя великомученица? К счастью, после последнего прослушивания пророческие кошмары прекратились. И после целого дня повторной зубрёжки партий из нового альбома, гитаристка отоспалась, а разбудил её в день репетиции звонок. Резко заоравшая на весь дом громкая мелодия заставила Кусь подскочить на постели, вмиг принять вертикальное положение. Спросонья в ушах неприятно зазвенело. Девушка вертела головой, не понимая, откуда исходит звук. Наконец её рука, проскользив по холодному изгибу одеяла, наткнулась на вибрирующий смартфон, заливающийся криками Disturbed. Не глядя на экран, Ал поднесла его к уху и промычала: — Алиса Кусь. Слушаю. — Ты едешь? Она замолчала. Голос в трубке был совершенно ей незнаком. Поначалу она даже не понимала, на каком языке к ней обращаются. — Куда? — встречно спросила тогда Кусь, получая ещё немного времени, чтобы переварить происходящее. — На репетицию, — в голове моментально щёлкнуло. — А! Пауль! Господи, а я думаю, кто звонит? — она запустила пятерню в волосы, убирая с лица спутанные пряди. — А сколько времени? — Одиннадцать утра. Ты там что... — усмехнулся мужчина, но Кусь опередила его колкость. — Я только проснулась. Спасибо, что разбудил, — она поднялась с кровати, опуская ноги на прохладный пол, и поёжилась. — Во сколько надо быть на месте? — В час. — Мать моя Сатана! — вскрикнула Ал, значительно ускоряясь. — Мне же ещё добираться! — она завернула в ванную, игнорируя урчащий от голода живот, и не стала заходить в кухню; вдруг она остановилась, как бы что-то вспомнив, а затем взволнованно спросила: — А я успею в Старбакс? Пауль удивился, но про себя прикинул по времени путь от Фридрихсхайн до Ройтерштрассе. Кофейня находилась совсем недалеко, он сам порой заглядывал туда с Рихардом, которому ну очень нужна была хорошая компания после тяжёлого дня. — Если очень постараешься, — подтвердил он после недолгих раздумий. — Отлично. Увидимся, побежала собираться. Едва сбросив вызов, девушка, как подожжённая, забегала по комнате, шлёпая босыми пятками по плитке. От ванной к зеркалу и обратно. Мельтеша, роняла из рук зубную щётку и не могла заставить себя сосредоточиться на одном деле. До репетиции оставалось два часа. Она должна уже готовиться к выходу, но ещё только оторвала голову от подушки. Как бы не мучили кошмары, Алиса оставалась верной мысли, что жизнь во сне коротать приятнее, чем в реальном мире. В предшествующую ночь её травил дурманящий аромат розовых цветов багульника. Северный цветок легко подрагивал от ветра и озарялся плывущим по небу солнцем, изредка выглядывающим из-за текущих по ветру облаков. За всю жизнь было не так уж много спокойных снов, позволяющих расслабиться и выкинуть из головы все мысли. Особенно — после инцидента в прямом эфире. Затылок до сих пор неприятно тянуло каждый раз, стоило русской наклониться, однако к доктору она обращаться не спешила. Теперь ей стало попросту некогда, да и симптомы проявлялись раз через раз. Гораздо проще было забыть и терпеть, пока само не пройдёт. Что Кусь и предпочла.

***

Круспе нервно шагал по улице, направляясь к цветочной лавке. По пути он то и дело поглядывал на часы. Без десяти час. Мужчина не сильно боялся опоздать, это его не заботило от слова совсем, однако с появлением третьей гитаристки его стало не на шутку напрягать положение в группе. Новенькая неплохо себя показала, имела длинную, многолетнюю историю игры на инструментах, а ещё прекрасно вписалась в коллектив, оттого у Рихарда появлялось гаденькое чувство того, что его пытаются заменить. «Конечно!» — думалось ему, и кулаки сами сжимались в неконтролируемом приливе злости. — «Я — скандалист с чётко выстроенными личными границами, не стесняюсь высказать своё мнение, у меня непростые периоды бывают чаще, чем у этой девчонки менструация. А у неё ещё и клыки не выросли, чтобы на других зубы скалить. Конечно они предпочтут её.» Цвен и сам понимал абсурдность и несправедливость своих суждений, но период у него складывался до того непростой, что он не стал даже себя оправдывать. Не захотел. И всё-таки попытать удачу в выстраивании с Ал хоть сколько-нибудь стабильных приятельских отношений ему было нужно. Рихард, как старший, более того — как мужчина, понимал, что первый шаг к преодолению взаимной неприязни нужно сделать ему. В глубине души он считал себя джентльменом и стремился этому образу соответствовать вне сцены. Потому он, рискуя опоздать на репетицию, пошёл на такой рискованый шаг. Купить Кусь цветы. Дарить цветы человеку, о котором в действительности ничего не знаешь, действительно рисковано. Ладно если они просто не понравятся, или тот, кому их дарят, вообще не любит цветы. Это можно пережить. Но никогда не знаешь, кто из твоих не очень близких знакомых страдает от аллергии на пыльцу. Цвен очень хотел не прогадать, ибо в случае провала такого блещущего простотой плана, он рискует только ухудшить отношения с Алисой. А она, как выяснилось, хоть клыки ещё не отрастила, но язычок имела длинный, и пока непонятно, может ли она наносить им тяжёлые душевные увечья, либо хоть просто неприятно царапать чужое самолюбие. В любом случае, если язык длинный, то научиться морально калечить людей его обладатель всегда успеет. Переступив порог цветочной лавки, Рихард немного успокоился, перешёл на медленный беззвучный шаг. Колокольчик на двери тихо перезвякнул за его спиной. Миловидная рыженькая девушка в тёмно-зелёном фартучке подняла голову, устремив быстрый живой взор на посетителя. В обед, пока все работают, покупателей было совсем мало, потому при любом редком случае флористка вскакивала из-за своего места и обхаживала любого, кто заходил в магазинчик. На полу стояли высокие белые мраморные вазы, наполненные пышными яркими цветами разных сортов и мастей. На фоне голубых матовых стен они смотрелись чётко и величественно, как сказочные облака. От цветов расходился приятный аромат. Приставленные к стенам, высились многоступенчатые шкафы-холодильники, где в таких же вазах, но керамических и поменьше, стояли цветочки. Девушка обошла массивный белёсый прилавок и уверенно подошла к Круспе. — Здравствуйте. Чем я могу вам помочь? — с широкой улыбкой и ровно сложенными напротив живота руками спросила, нет - предложила флористка. — Здравствуйте, — задумчиво поздоровался Цвен, медленно, как бы нехотя переводя взгляд с изобилия цветов на неё, и начал издалека. — Знаете, я в растерянности. У меня появилась новая знакомая, — он сделал небольшой перерыв, раздумывая, чтобы правильно донести ситуацию. Самому ему раньше не приходилось выбирать букеты вдумчиво, с особым тщанием. Он раньше мог в качестве примирения со своими, ныне бывшими, спутницами жизни, не раздумывая, купить большой букет роз, сказать пару красивых изречений, на что был горазд, и инцидент исчерпан. Флористка после его слов заулыбалась ещё шире и, кажется, с толикой забавы. Она была молодой, таким ещё простительно видеть скрытый романтический подтекст там, где его не подразумевается. — Я перед ней немного виноват, хочу извиниться, но даже не представляю, что она любит, — ему показалось как-то скомкано и недостаточно ёмко, потому мужчина чуть было не пустился в оправдания. — Некая Алиса Кусь, у нас возник конфликт из-за... — Алиса Кусь? — переспросила девушка, в глазах её заплясал огонёк, эта ситуация становилась всё забавнее. — Повезло, однако, Ал. Рихард поражённо смолк. Его щёки, и совсем чуть-чуть — кончик носа, покраснели. — Вы знакомы с ней? — Ну... — неопределённо ответила флористка. — Можно и так сказать. Знаете, я поняла, что вам нужно! Она спешно подошла к одной из огромных ваз, пробежалась взглядом и затем выудила уже практически готовый букет, пестрящий белыми, розоватыми и оранжевыми цветами, похожими на лилии. Цвен с нескрываемым удивлением разглядывал нежные плавные лепестки. За пышными венцами цветов едва можно было разглядеть светло-зелёные стебли. Девушка легко стряхнула излишек влаги в вазу и демонстративно покрутила букет, показывая со всех сторон. — Красота! — улыбнулся Круспе. — Можете красиво завернуть?

***

Джули, не до конца отойдя от неожиданной размолвки с Мелиссой, мрачно поглядывала плавной аристократичной устрицей через спинку дивана на Пауля, отчаянно пытаясь выглядеть как всегда. Тот беспокойно переминался с ноги на ногу у двери, рядом с ним молчаливо высился Ридель. Ритм-гитарист через каждые пять минут выглядывал в коридор. Ждал он знамо кого. Всего лишь пятнадцать минут назад самолично позвонил Алисе, чтобы предупредить о том, «что звонил Круспе и предупредил, что опоздает». Та обрадовалась этой новости, сказала — скоро будет на месте. Тем временем секундная стрелка на часах уже столько раз подгоняла минутную, а Кусь ещё не явилась. Времени уже было далеко за час. Соло-гитарист тоже прилично опаздывал, но о нём, почему-то, никто не вспоминал, отчего Миллер, обидевшись на эмоциях заместо него, подумала, что она, возможно, одна и помнит сейчас о существовании в группе третьего гитариста. Ландерс в очередной раз высунул голову за дверь, но долго не залазил обратно. Оливер тоже заинтересовался, что же там такого интересного, протянул руку над спиной товарища, толкнул дверь и пролез рядом с ним. По коридору вышагивала Ал. Лицо у неё было довольное, но не слишком. Она быстро приближалась к студии, неся в руках два стаканчика из Старбакса. Пауль помахал ей и жестом позвал идти быстрее. С порога девушка громко позвала, окидывая помещение быстрым ищущим взглядом. — Рихард! — Он ещё не пришёл, — деловито подбоченившись, подсказал Тилль и навалился плечом в дверном проёме, когда она прошла вглубь комнаты. — Отлично, — Кусь скинула свою ношу с плеча, оставив только кофе в руках. — Значит, я успела. — Эммануэль обещался куда-то нас свозить сегодня, — начал вокалист, тем временем Пауль, минуя его, вновь вышел в коридор. — Надо ещё много успеть перед туром. Ал чувствовала внутри приятно колющее волнение. Она чуть-чуть переживала, что Круспе гордо отстранит её от себя и не примет извинения. Или кофе ему не понравится. «Холодный?» — Девушка прислушалась к ощущениям. Ладони до боли жгли горячие стаканчики. — «Нет.» Сердце ускорило бег и гитаристка почти физически ощутила приближение объекта своих терзаний. Сначала в поле зрения возник Ландерс. Он наперебой себе тараторил о грядущей поездке в другую часть города, будто это было самым большим приключением за всю его жизнь. И чего только волнуется? Кусь могла много интересного подцепить из его возбуждённых нестройных предложений, но следом вошёл Цвен и занял все её мысли разом. Он был немного рассеян, прежде чем зайти, убедился, что девушка тоже там. Встретился с ней взглядами и резко замер. Ал разглядывала его смягчившееся лицо с большим интересом. Мужчина что-то прятал за спиной. Гитаристка проследила за его руками, скрытыми за массивной фигурой гитары. Склонив голову вбок, она без слов общалась с Круспе взглядом. Тот смотрел в ответ так, будто полностью понимал её мысли. Рихард еле слышно кашлянул и сделал псевдо-уверенный шаг вперёд, не отводя глаз с неподвижного личика Кусь. Скинув с плеча гитару, он осторожно прислонил её к стенке, освободился от ноши. — Привет, — несмело поздоровалась девушка и потупила взор. — А я... Кофе тебе принесла. Она протянула ему стаканчик и скромно улыбнулась. — Хотела извиниться за всё. Круспе воззрился на неё с недоумением. В груди потеплело. Он принял кофе из её рук, легко соприкоснувшись с дрожащими красными от кипятка пальцами, и вдруг понял, что она — одной с ним породы. Впервые за долгое время что-то вспыхнуло не просто так. Поколебавшись с минуту, мужчина улыбнулся и вытащил из-за спины букет. — Вообще-то я тоже... — он еле слышно цокнул языком, опуская раскаянный взгляд в пол. — Извиняюсь. Мне не стоило говорить тебе всего того, что я уже наговорил. Может быть мы можем?.. — быстро глянул на её худое, вытянутое от удивления лицо; девушка бегала глазами от его выпрямленной фигуры к жизнеобильным цветам. — Можем ещё раз попытаться подружиться? Кусь расплылась в глупой улыбке. На щеках разгорался смущённый румянец. Она приняла букет подрагивающей уже не от нервов, а от пряной неги рукою. Взять подношение — именно подношение, ибо Цвен всем видом показывал, что хочет её задобрить, будто древнего языческого бога, которого рассердил по неосторожности — означало стерпеть каждое слово, услышанное за прошедшие дни, подставить себя в коллектив как вспыльчивую, но быстро отходящую коллегу. Не показать важность собственных принципов, проще говоря. Однако теперь, когда она сама предприняла попытку к примирению, было поздно показывать характер и хлестать немца примирительным букетом. Отчаянно корча довольную мину, она всё-таки убедила сама себя, что для первого раза, пожалуй, можно всё простить, а впредь не допускать такого, ведь в случае повторных ссор Круспе одним букетом не отделается. — Ну конечно! — воскликнула она моментально. Внезапно подкралось подозрение, что тело без её ведома творит всё, что ему заблагорассудится, а Ал старалась держать лицо. Кончик носа больно защипало, перед глазами встала мутная пелена. Ресницы склеило солёной влагой. Девушка ещё раз взглянула на букет и быстро шмыгнула носом. Она любит Круспе с четырнадцати лет, практически ничего не зная о нём. Подумать только, одиннадцать лет. И она его-таки встретила. Совсем другого, не такого, каким представляла в фантазиях, давно вышедших за рамки приличного или неприличного. Какого-то грубого и надломленного, сморенного чем-то изнутри, тоньше, чем можно уловить. Помогать ему, конечно, она не собиралась, с детства запомнила истину — не уподобляйся матери, помоги сначала себе, чтобы потом не рассыпаться, помогая ближнему. Сначала разобраться со своей жизнью, со своим эмоциональным состоянием, потом остальные. Её много за это дома клеймили холодной и алчной эгоисткой, коей она не являлась. Не больше чем те, кто дал ей такую установку. В семейном гнёздышке — потрёпанном временем, тесном, по факту, в простой двушке на четверых — строгий матриархат, ибо слишком долго не было крепкой мужской руки. На строгий, формальный взгляд Алисы, мужской руки там не было и вовсе никогда. Нельзя назвать мужчинами бесчестных отвратительных алкашей, которых даже отчимами нельзя назвать, ведь ни один так и не попытался сблизиться ни с ней, ни с её младшим братом. Вечные пьянки, драки, крики, «Соседи, вызовите милицию!». Крик этот стоял в ушах чуть ли не каждый день. Подстерегал он в ванной или за обеденным столом? Неопределённость и постоянный страх вновь замкнуться в себе не давал расслабиться. Тяжело жить, будучи запертой в небезопасности в своём же доме. Мать всегда орала, чуть ей не нравилось что-то. Высказать своё мнение, пристыдить за пьянство ли, или за наплевательское отношение ко всем, кроме неё самой — «Ты малолетка! Что ты понимаешь! У тебя сахарная жизнь! Меня била мать!» Но и рукоприкладство к Ал было делом вполне исполнимым. «Ты больная!», «Ты вся в отца! Езжай к нему, он же любит тебя? Нет, не любит!», «Ты бесталанная, кому ты сдалась в Германии? Кому ты сдалась здесь? Зачем тебе учиться на журналиста? У них копеечная зарплата, учись на археолога. Учись на отлично, у меня денег на учёбу нет.» Тем больше Кусь ценила то, что стоит на этом самом месте. Перед Круспе, которым грезила столько лет. Держит букет в руках, а затылок всё ещё оттягивает. Но в такой момент последствия удара похожи скорее на невесомую тяжесть свадебной фаты. Она попыталась вспомнить хоть один похожий момент, оглядываясь на двадцать пять лет за спиной. Ей никто не дарил цветов, никогда. Она сама с радостью приносила букеты красивым девушкам и парням, вызывавшим симпатию. Частенько получали приятные подарки редкие друзья. А ей никто не дарил цветов. Сквозь улыбку, что становилась крайне нервной, пробились слёзы. — Мне никто ещё не дарил... цветов. Губы задрожали, голос стих под конец фразы. Рихард уставился на неё поражённо. Перед ним стояла девушка, в крике называвшая его бестактной нетолерантной свиньёй, выставляющая его, опытного пятидесятилетнего мужчину, несмыслящим дураком. Плакала. Потому что за всю её не такую уж короткую жизнь только он, один из, наверное, самых ярких её соперников и оскорбителей, додумался подарить ей цветы. Он, не её возможные ухажёры, не придурки-друзья. Почему-то он. Весёлые глаза, бесившие его, роняли горячие хрустальные слезинки. Ей не было стыдно, что поражало. Плакать из-за такой ерунды в её возрасте было как минимум несолидно. Цвен видел в этом подсказку, на что стоит давить. Обделена вниманием? Множество догадок. Продолжая поддаваться своему благородному порыву, Круспе лишь немного двинулся в её сторону, как руки гитаристки нежным кольцом обвили его плечи, будто она этого еле уловимого движения и ждала. Ей пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться, а потом мужчина наклонился, обнимая в ответ. Слабость Кусь так и осталась незамеченной никем. Она была ужасно благодарна ему за это. — Мир? В груди растекается приятное тепло. Как же приятно обниматься, касаться другого человека, чувствовать его материальность. — Мир. Рихард не знал, куда деваться. Она всё ещё казалась ему чувствительной языкастой девчонкой. Но языкастой скорее по-доброму, от обиды, чтобы защититься. Первой она его ещё не задевала. Хотя задеть такого взрослого и сознательного мужчину, казалось, очень трудно. Жаль понимать, что Кусь чувствует свою вину в их ссорах, раз тоже решила извиниться. Разве она виновата в том, что он не сдержался? Круспе сильнее прижал её к себе, со стороны это было неуловимо. Он потрепал её по волосам. — Не думай, что ты меня обидела. Я должен был извиняться. — Я представить не могла, что ты решишь... — Ал неловко глянула на букет и лишь потом расцепила руки, отпуская немца. — Решил же, — окончательной интонацией завершил Цвен. — Закрыли тему. Джули, наблюдая за ними, ощутила не то нездоровый укол ревности, не то приступ больной грусти. Не за подругу, за себя. Она ещё помнила, как годы и годы назад, едва познакомившись с гитаристкой, в то время ещё начинающей, они наобещали друг другу обязательно встретиться и обняться так крепко, что рёбра затрещат. «Мы никогда не расстанемся. Будем жить вместе, заведём много шерстлявых кошек, на которых у меня аллергия... И умрём в один день!» — воображала через телефонную трубку Ал. Такая она оказалась. Странноватая, одинокая мечтательница с захламленным домом, захламленными мыслями, захламленной жизнью. Мозги сверлило одно — они долго планировали свою первую встречу, высчитывали, собирались, мечтали. А вышло всё шиворот-навыворот. Скомкано, скупо и скучно. Друг на друга не обращали внимания, словно были чем-то привычным, надоевшим. Только когда их ещё разделяли тысячи километров, был какой-то азарт, тяга. Сейчас же... Где всё это? Где жаркие обещания свернуть кому угодно шею друг за друга? Где радостные восторженные визги, когда они видят друг друга впервые за день? Почему они делают вид, будто всегда проводили вместе много времени в живую и теперь могут найти себе кого-то "поэкзотичнее"? Миллер винила себя за то, что бросила подругу одну в квартире, чего та так боялась, а спустя пару дней уже сама ощущала себя покинутой. Действительно ли Кусь не обиделась за предательское дезертирство? Может это её изощрённая месть? Слишком много вопросов. За переписками в социальных сетях, разговорами по телефону, видео звонками, никогда Алиса не показывала такого поведения. Оно было несколько другим. Пока она оставалась там, за экраном или трубкой, её даже самые необычные предложения и шутки были просто забавой. На деле, здесь и сейчас, она показывала серьёзность, хитрость и некую незримую угрозу, опасно повисшую над головой. Вошёл Фиалик. Он был одет на этот раз по погоде. Никаких пальто и беретов. Он, видимо, смекнул, что на улице солнце, птички поют, лёгкий весенний ветерок ему не помеха, и оделся попроще. Якоба с ним не было. Миллер искала его глазами, припоминая, что это, вроде как, в компетенции Кусь, которая так ласково помахала ему при первой встрече, но у той были дела поважнее — она отвлекалась от нежного разглядывания букета только лишь ради нежного разглядывания Рихарда, сидящего напротив и спокойно что-то рассказывающего про их новый альбом. Впервые за всё время гитаристы не устраивали скандал из-за творчества. Гитаристы впринципе впервые не устраивали скандал. У продюсера была какая-то невероятная тема дня, которой он поспешил поделиться. — Я нашёл дизайнера-модельера и швею, они сделают девочкам костюмы для тура! — радостно воскликнул он. — Мы едем знакомиться. — Все? — удивлённо крикнул Шнайдер, выглянув из-за установки, во внутренний мир которой он только-только погрузился. — А зачем там мы? До этого казалось, будто он не слушал, занятый настройкой барабанов, но откликнулся довольно быстро. — Ещё раз примерить ваши костюмы, —Эмануэль спешно заглянул в чёрный блокнотик, спрятанный до этого в рукаве, очевидно, ежедневник. — Сфотографируетесь все вместе. — Это опять фотосессия? — будто сквозь зубы прошипел Рихард; он явно знал, к чему всё идёт. Фиалик очень тонко уловил его настроение, бросил быстрый взгляд поверх блокнота и поспешил заверить: — Это быстрее и менее официально. Собирайтесь, — он был полон оптимизма, который, увы, мало кто разделял. Разве что Ал, настрой у неё был сносный, не сказать, что счастливый, однако вполне бодрый для эмоционально нестабильного одинокого человека. Поездки по Берлину были делом не столь проблематичным, скорее суетливым, это да. Джули ещё не так долго жила в немецкой столице, но уже накаталась вдоволь. Снующие за окном машины походили на бегущих степных зверей. Миллер специально села с краю, чтобы наблюдать, как они проносятся мимо, едва уловимые взору. Их транспорт оказался на редкость вместительным. Девять человек свободно расселись в нём, не доставляя друг другу дискомфорта. Ал с Рихардом предпочли отдалиться на время поездки и оказались в противоположных углах, им нужно было время на переваривание случившегося. На памяти Кусь такая доброжелательная размолвка случалась у неё разве что с близкими друзьями из России, из её группы, где некоторая разобщённость была своеобразной фишкой. Джули фыркнула, закатила глаза и обернулась к окну. Рядом с ней бесшумно приземлился Шнайдер. Барабанщик словно на подсознательном уровне чувствовал, что сегодня с ней что-то не так. Аура у неё была заразительная. Вместе с девушкой мрачнели все остальные, кроме, конечно, Фиалика, у того будто маленький завод по производству оптимизма заработал. Кристоф не мог не спросить, что же случилось. У него не получалось сосредоточиться на чём-либо, пока взгляд тянуло на себя хмурое женское личико. Молодая вокалистка чем-то его поразила во время прослушивания. То, как она стала петь, глубоко потрясло тонкие ниточки в душе, расшевелило. Вместе с тем, как её взгляд, сперва блуждавший со сцены по комнате от нечего делать, становился осознаннее, в груди поднималось большое опасное чувство. Такое обычно сподвигает людей на какие-то крупные поступки, в такой атмосфере проходят концерты тяжёлой музыки, а это чувство заставляет зрителей вскидывать руки, сотрясая воздух над головой кулаками или сложенными в «козу» пальцами, орать во всю глотку, скакать в мош-пите. Всё это было как-то странно. Не только девушки ощущали происходящее в последние дни безумие, как тяжёлый, словно густой кефир, сон. Шнайдер переживал. Куда они едут? Какое сегодня число? Что они собираются делать дальше? Что происходит? И вот только хмурого лица одной виновницы торжества ему не хватало. — Что-то случилось? — невзрачно спросил он, не привлекая к себе абсолютно никакого внимания остальных. Миллер вскинула голову от неожиданности. Внезапный вопрос прозвучал, как первый удар в колокол, внезапно, нестройно, разрывая тишину. Смутно соображая, девушка медленно повернула голову к Кусь, но та молчала. Барабанщик проследил за её взглядом. — Она? Джули всеми мыслями была погружена в Ал. Не слышала и не видела больше ничего. Это не были угрызения совести, хотя могли бы. Скорее это всё же обида и разочарование. Многолетние надежды уступают мечте гитаристки, и все события работают на её осуществление. — Я не знаю, — пожала плечами Джус, с трудом возвращаясь в реальность. Алиса выглядела спокойной, крутила головой в разные стороны, не замечая самого очевидного. Её спонтанный взгляд пробегал то по потолку, то по полу, то перепрыгивал на городские пейзажи, которые стремительно менялись. Судя по взгляду, она узнавала места, но азартный огонёк ожидания всё-таки сверлил пространство. Она не знала, куда именно они едут. Пятиэтажки за окном, улочки, магазинчики, кафе. Знакомая площадь. За спокойной улыбкой, а-ля Джоконда, Кусь спрятала бегущие быстрее всех этих машин мысли, заведомо зная реакцию окружающих на случай, если ей вздумается высказать опасения. Аромат цветущего багульника всё сильнее бил в нос. Начиналось всё мило и невинно. Лёгкий экзотический аромат, похожий на хорошие духи, появился из ниоткуда. Сначала девушка не придала этому значения, ведь действительно похоже на духи, а она сидела прямо рядом с Оливером, запросто списала это на него. Но аромат стал проявляться отчётливей. В памяти всплыл момент, точно обрисовывающий опьяняющее растение. Из него не делают духов, одеколонов и прочих ароматизирующих средств. Откуда взяться багульнику в машине? Это было уже куда более, чем подозрительно. Естественно, Кусь волновалась. Правой рукой, где ногти длиннее, она постукивала по креплению ремня безопасности, создавая раздражающий стук. Такое занятие не только не помогло, но и быстро наскучило. Девушка подняла руки на уровень груди, схватилась между пальцами и принялась громко хрустеть. Ридель обратил внимание не сразу, но когда заметил, то отнёсся с пониманием. На его лице промелькнула тень улыбки, которую он сдержал, а потом он быстро накрыл её изогнутые под идеально прямым углом тонкие пальцы своей ладонью. — Не надо. А то Рихарду придётся извиняться дважды, — он всё-таки улыбнулся уголками губ и отпустил её руки. Кусь молчала до конца поездки, стараясь не издать ни звука. Доехали только через полчаса, когда широкое здание стеной встало перед машиной.