Временные трудности

Ни Ал, ни Джули никогда не летали на частных самолётах, потому маленький Flugzeug, в котором только они да группа, показался настоящим чудом. Взойдя по маленькому трапу, они неуверенно остановились в дверях и принялись заглядывать в салон. Немцы не торопили их, хотели дать привыкнуть к новому статусу, передвижению на отдельном транспорте, терпким ощущениям. Пока девушкам только приоткрывалась завеса неизведанных мест, дел и обязанностей. О работе в шоу-бизнесе они ничего не знали. И в день начала тура мужчины, уже привыкшие к такой кочевничей жизни, тоже испытывали некоторое волнение, ведь сами они последний раз проявляли творческую активность аж десять лет назад! Они разделяли переживания новеньких, хоть и вели себя более уверенно. Джус первой переступила порог. У неё из багажа была только небольшая сумочка. В ней хранилось всё, что Миллер было необходимо из тех вещей, в спешке захваченных из дома в Лос-Анджелесе. Багаж остальных везли отдельно. Вокалистка медленно продвигалась вглубь салона, озираясь по сторонам. "Наверняка они запрятали себе где-то тут бутылочку-другую. — предосудительно усмехнулась про себя девушка. — Полёт нас ждёт преинтереснейший." Ей быстро надоело красться, потому что никакой опасности всё-равно не предвиделось. А внутри самолёта было светло, тепло и уютно. Рассветное солнышко било прямо в круглые окна, рассеивающие свет по всему помещению. По телу бежала приятная дрожь волнения. Свежее утро должно отправить их вперёд, к новым совершениям. Девушка заняла себе место у окошка, устроила сумочку у себя на коленях. Ряды в маленьком самолётике были совсем узкие, с каждой стороны по одному креслу и маленький проход между ними, куда едва-едва можно протиснуться, не задев никого. К счастью, группа летела одна, друг другу они не мешали. Фиалик покинул Берлин днём раньше, продюсер последовал за ним. Он очень тесно общался с менеджером, знались они довольно давно. Но это даже лучше! Эти двое прилетят и разберутся со всеми проблемами без участия артистов. Ал пролезла вперёд, усаживаясь на кресло прямо перед подругой. Следом потянулись остальные. На место напротив Джули плюхнулся Шнайдер. Та была, конечно, безумно рада усатому барабанщику, но всё-таки немного раздосадована тем фактом, что Тилль не успел занять это кресло раньше. Вокалистка не сомневалась, что, будь у Линдеманна такая возможность, он непременно сел бы на одном ряду с ней. Ей надо было кое-что обсудить с ним насчёт тура... так Джули себя уверяла. Пауль приземлился прямо за Кристофом, чтобы непременно докучать ему во время полёта. А за Джус, напротив Пауля, сел Тилль. Остались только Флаке, Оливер и Рихард, единственный, кто не зашёл в самолёт. Гитарист стоял у трапа, быстро прикладываясь к сигарете, зажатой между пальцев, — докуривал. Его было прекрасно видно из каждого окна, но и он видел всё происходящее как на ладони. Сообразив, что мест не так уж много, а не уселись ещё двое, кроме него, Круспе тут же отбросил окурок, притоптав носком обуви, и бросился догонять товарищей. Резво взбежав по трапу, он мотнул головой, просматривая, кто как сел, и стал с рвением протискиваться вперёд. Флаке оглянулся, мгновенно понял, что стоит у него на пути, сел на близлежащее кресло и примирительно поднял руки. Ему не так уж принципиально, где сидеть, чтобы ещё из-за этого попасть под горячую руку соло-гитариста. Цвен тем временем пронёсся мимо Лоренца, нагнал Оливера, который хотел уже было сесть напротив Кусь, и опустил твёрдую ладонь тому на плечо, что выглядело весьма смехотворно, учитывая исполинский рост басиста. Ридель замер, обернулся, с ярко выраженным удивлением увидел в глазах Круспе небывалый напор и строгость. — Мы кое-что обсудим, — пояснил Рихард, не отводя взгляд. Олли пришлось сдаться и уступить. Он молча пропустил гитариста на кресло, которое сам хотел занять, но не сильно расстроился. — Приветик, — неожиданно легко улыбнулся Цвен Алисе. — Чего это приветик? — нахмурилась в ответ девушка, а потом подумала, что грех не пользоваться такой удачной минуткой доброго расположения духа. — Допустим, доброе утро. — Первый раз в самолёте? — спросил мужчина, принимая кокетливую позу, опустив подбородок на руку, упёртую в подлокотник. Он так непривычно-дружелюбно и странно смотрел на Кусь, что она начала нервничать. Поправляла волосы, отводила взгляд, но потом быстро возвращала на Круспе. Уж не заболел ли он? — Н-нет. Я три раза летала уже. Мы же ещё в Лондоне были, забыл? — Прекрасно, — промурлыкал гитарист, расплываясь в широкой улыбке. — Волнуешься? — Не знаю... А сколько нам лететь? — медленно проговорила Ал. — Недалеко же? — Час, может полтора! — резко и неожиданно радостно воскликнул тот. — Ты, часом, не заболел? — вздрогнув, в лоб спросила девушка. — Головой не стукнулся, когда в самолёт забегал? — Нет! Как можно болеть в такой чудесный день? — энергично мотнув головой, в очередной раз воскликнул Цвен. Гитаристка высунула голову в проход между креслами, повернулась назад, где сидели остальные, и громко спросила: — А с ним всё нормально? Уже минуту общаемся, он меня никак не обозвал, жизнь у него прекрасна, доброта прёт и прёт. Нам точно секс-символ не подменили? — Не обращай внимание, щас взлетим, он по-другому запоёт, — махнул Пауль, который тоже сидел наполовину в проходе, заглядывая в листовку, читаемую Шнайдером. Русская вернулась на кресло, взглянула ещё раз на Рихарда. — Так ты переживаешь? — она изогнула бровь в ожидание ответа. — Да, — полушёпотом сказал Цвен. — Я всё ещё боюсь высоты. Девушка удержала умильную улыбку и задумалась. В такое доброе солнечное утро настрой у неё был прекрасный. Ал страшно захотелось помочь мужчине преодолеть страх, который мучил его долгие годы. Но она понимала, что вероятность отбить у Круспе страх высоты попросту нулевая. — Не переживай, — сказала Кусь, глядя прямо ему в глаза. — Ты не один. Ничего плохого не случится. Тот зыркнул на неё неопределённо и явно не менее обеспекоенно. Конечно, никакие слова не могли унять животный страх, скручивающийся в желудке и в коленях, когда организм на подсознательном уровне чувствует изменение высоты. Никакая гордость не в силах заставить Рихарда не закрывать глаза руками и не молиться про себя о скорейшем завершении кошмара, ставшего явью. Самолёт увеличил скорость для разгона и пошёл на взлёт, медленно описывая полудугу. У Ал всё от шеи до низа живота защекотало, когда шасси оторвались от земли, и не осталось ничего, кроме шума двигателей и сокровенного ощущения, как струя воздуха обтекает капельку. Девушка тихо взвизгнула от восторга, не в силах усидеть на месте, нетерпеливо подпрыгивала на сидении, крутилась и близко приглядывалась к окну в тщетных попытках увидеть внизу удаляющуюся землю. Рихард, как только шасси перестали быть единственной точкой соприкосновения с длинной лентой посадочной полосы, с силой зажмурился, до побеления вцепился всеми пальцами в подлокотники и нервно прикусил губу. В голове взрывался фейерверк из случайных матерных выкриков, способных слететь с языка в любой момент. От того, как захватило дух на взлёте, ему мгновенно стало плохо. Он точно знал, что у всех заложило уши, а краем сознания мужчина хотел увидеть, как отреагирует на этот малоприятный факт возбуждённая острыми ощущениями Кусь. Решив, что такой шанс выпадает редко, он всё-таки не стал упускать возможность и боязливо приоткрыл один глаз, будто сделай он это в неподходящий момент, умрёт. Но, к его досаде, Ал быстро сориентировалась и, зажав себе пальцами нос, изо всех сил подула, возвращая себе возможность слышать. — Мы летим! — воскликнула она. — Мы летим высоко над землёй! — Естественно, мы же на самолёте, — буркнул Рихард, вжимаясь в кресло так сильно, чтобы почувствовать безопасный дискомфорт. — Ужас.

***

Приземление прошло намного беспокойнее, чем взлёт. Когда самолёт начал снижение, даже Ал стало не по себе и как-то подозрительно задрожали коленки. Какой страх пережил Рихард, невозможно в полной мере передать словами. По пути самолёт даже попадал в зону турбулентности, и это, пожалуй, были самые страшные минуты для соло-гитариста. Спускался по трапу Цвен первым, и все его прекрасно понимали, не смея сказать хоть слово вдогонку. В нём слишком живой страх высоты, а пребывание в маленькой железной птичке, которая не падает с неба только чудом божьим, ничуть не помогала делу. — Господь милосердный! — с облегчением воскликнул Круспе, как только его ноги ступили на землю перед трапом. — Нихера подобного, — запротестовала Ал, спускаясь вслед за ним. У неё неприятно дрожали и немели коленки. Спускаться было действительно страшновато. Таких эмоций она не испытывала даже когда впервые летела из России в Германию. К тому же, девушку не хило так укачало. Джули шла следом. — За лето мы привыкнем, я полагаю, — вздохнула она. Летать придётся много, ведь расстояние между городами порой заставляет пересекать границы аж двух государств. Если смотреть в масштабах России, это не так уж и много, ведь вся Европа по сантиметрам поделена между странами, однако Ал и Джули слишком давно уехали из родной страны, а немцы никогда к российским масштабам и не привыкали. Тур начинался слишком резко, не давая возможности прийти в форму. Если бы когда-нибудь давно, лет пять назад, подругам сказали, что им предстоит облететь всю Европу со всемирно известной группой, да ещё и выйти на сцену, то они бы покрутили пальцем у виска. Вероятность такого странного, внезапного, лёгкого успеха стремилась к нулю с каждым годом в Лос-Анджелесе или Берлине. Но она никогда не была нулевой. Всё-таки они выиграли эту жизнь! Но какую цену придётся заплатить, чтобы удержать в руках пышущего огнём феникса? Надо быть готовыми ко всему. Примерно это сказал Тилль ещё на самом старте. Он вёл себя, как тигр, подбирающий лапы для огромного прыжка, готовился к титаническому усилию. Линдеманн был насторожен, подготовлен к любым препятствиям, умудрён своими мыслями. И всё-таки он вёл себя как хороший пример для новеньких. Надо взять себя в руки и выдать лучшее, что мы можем. Так сказал Флаке у трапа. Он старался походить на изваянную узором древних корней землю. Лоренц был сосредоточен, внимателен к каждому своему действию и слову, наблюдателен к другим. И он делал важные замечания, действительно помогающие стать лучше. Надо усыпить себя и показать другую, сценическую личину. Пробормотал Круспе, отходя от самолёта. Он словно глядел на себя в зеркало, сверяя с настоящим собой. Круспе был ожесточён в борьбе со своей тоской, старателен в стремлении не подвести товарищей, невероятно устойчив. И он знал, что справится, что добьётся своего, и демонстрировал это всем своим видом. Надо не забывать о себе и своих друзьях. Напомнил Оливер, безмолвной тенью передвигаясь за группой. Он, как большая птица, вил гнездо вокруг товарищей. Ридель был озабочен состоянием остальных, заботлив, надёжен, как стена. И он давал опору, необходимую для адаптации. Надо отбросить неуверенность и решиться. Уверенно бросил Дум. Он словно стал сильнее, приобрёл нечто незримое, что хотел показать всем остальным. Шнайдер был, в наилучшем смысле, сам не свой, точный в своих движениях и жестах, открытый. И он помогал расправить плечи, как крылья, чтобы через день все они взлетели до небес. Надо слушать своё сердце, тогда весь этот стадион услышит тоже! Воскликнул Пауль, несколько подумав. Он, как маленький фейерверк, искрил добротой, сиял улыбкой. Ландерс был заразителен своим ярким примером, улыбчив, благодарен судьбе за каждый новый шаг. И он знал, как дать правильную подсказку. Вот что получили Ал с Джули в ответ на вопрос "Что мы должны делать на сцене?"

***

Отель был совсем недалеко от стадиона, где уже через день группа даст первый концерт с обновлённым составом. Грех было сомневаться в девушках. После порции поддержки они и сами перестали тревожиться о множестве вероятных неблагоприятных исходов. Какие там шансы? Пятьдесят на пятьдесят? Ха! Они точно не сдадутся, особенно после того, как попали в группу, когда шансы на такой джекпот на автомате жизни были чуть более нуля! Невозможно убедить в проигрыше того, кто играет по собственным правилам. Обе так обычно и делали. Одиночество в жизни? — скажи, что так никого не потеряешь, покажи, что тебе так лучше; ответ Ал. Разрушенная мечта всей жизни? — стань лучшим в той области, куда тебя занесло; ответ Джус. Нельзя позволять какой-то мелочи, как жизнь, сломить стойкий человеческий дух. Жизнь, пожалуй, самая ненадёжная и непостоянная единица измерения. Сегодня она есть, завтра сердце не бьётся. Потому на вопрос "Сколько стоит чья-либо жизнь?" лучше ответить: "Нисколько." Потому что никогда не знаешь, кому может прийти в голову забрать её бесплатно. Ал никогда не видела отели изнутри. Она была крайне удивлена, когда увидела роскошный холл с высокими потолками, подпёртыми крупными люстрами, стойку ресепшена, работников отеля в фирменной форме. Такой дисциплинированности она не видела нигде, особенно в школе и на работе. Люди ходили туда-сюда, постояльцы, приезжие, персонал. Кусь смотрела на всё это широко распахнутыми глазами и млела от страха перед толпой и удовольствия от приключений. Джули жеманилась, стараясь скрыть неописуемое восхищение от отеля, людей, путешествия с группой. Она всей кожей ощущала единство. От нетерпения приятно покалывало в животе. Девушке нравилось, что она путешествует с такими великими людьми, из багажа у неё только сумка, забитая косметикой. Впереди целое лето, полное приключений, поездок и музыки. Мужчины пошли разбираться с номерами. — Фиалик успел, — одобрительно усмехнулся Рихард, разглядывая ключ от своего номера. — Они с Хэльнером вылетели вчера вечером, — невозмутимо напомнил Тилль, будто не знал, что Круспе на это абсолютно наплевать. — Им всё-равно пришлось встать достаточно рано, чтобы успеть забронировать номера, а потом свинтить, не пересекаясь с нами, — уверенно заявила Ал, подняв свой ключ с номером 15. — Не думаю, — Флаке вернул съехавшие очки на кончик носа. — Забронировать номера им пришлось в разы раньше, сейчас все близлежащие отели битком. — Да уж, — Тилль без особой радости глянул на число. Все вдруг смолкли и выстроились в круг, держа свои ключи на уровне глаз. Внимательно изучив всё глазами, Джули пришла к выводу, что, если распределялись номера случайным образом, то Кусь точно подтасовала ключи в свою пользу, чтобы оказаться по-соседству с Рихардом. У неё был номер 15, у него 16. С Джус их разделял один номер, Миллер держала ключ от 13-го. А между ними был Оливер. Соседство по другую руку отвоевал Шнайдер, у него был 12-й номер. Следом за Рихардом стоял его друг. А последние два номера распределились между Тиллем и Флаке — 18 и 19. Оказалось, что их номера на втором этаже. Однако когда музыканты нашли свои двери, то оказалось, что все они на одном этаже не поместились. Номер Рихарда был в самом конце коридора. Паулю, Тиллю и Флаке пришлось подниматься на следующий, чему все, кроме Ландерса, были даже рады. Остаётся надеяться, что этот один денёчек перед концертом пролетит без происшествий.

***

Шнайдер зашёл в номер. И без сил упал на кровать. Что ему оставалось делать? Он смотрел на неопределённо-серые глаза, даже когда их обладательница была не с ним. Мужчину бросало в жар при её появлении. Дум не понимал, как он сможет не видеть её так долго. В пустом взгляде, устремлённом в светлый потолок, не было ничего постыдного. Впрочем, как и в надежде, что сейчас его любимая лежит и точно так же смотрит в потолок с надеждой на то, что он думает о ней. О, он думает! Ещё как думает. И не может не думать. Безжалостная сердцеедка прижала его к себе под каблук, сделав вечным рабом своих прихотей. А он, как дурак, хочет никогда её не отпускать, ведь такое счастье — быть её рабом — может принадлежать только ему. В изгибах чужих ресниц, устремлённых к солнцу, словно светолюбивые растения; в презрительной усмешке чьих-то бледных губ, похожих на ледяную скульптуру; в незнакомом носе — он видел в каждом проходящем мимо человеке её черты. Но он думал далеко не о своей жене. Джули оставила сумку у двери, бросаясь в объятия кровати в надежде вернуть недостаточно подробный сон. Кто, как не она, должна терзаться любовными страданиями? Всегда такая холодная, сдержанная, будто перепутала век, в котором родилась. Но если бы следовало выбирать, то это, вероятно, было бы нетрудно. Стоило ей хоть раз подумать, чьего же внимания она могла жаждать, чьё слово для неё решало всё, чей взгляд она хочет чаще ловить на себе, как ответ заставлял её прикусить губу, чтобы не застонать в голос от приливающего смущения и отчаяния. Такая прекрасная ложь о том, что она влюблена — вот что пугало Миллер. Запутавшаяся Миллер. Влюблённая Миллер. Рвущая свои же устои Миллер. Ждёт, когда дверца, не знающая, что она стоит под ней, приоткроется и впустит ненароком. Но как можно не заметить её? Джус распахивает глаза, видя перед собой потолок. Кто-то там зажигает звёзды сегодня? Кто её научит? Оливер несколько раз проверяет, точно ли он закрыл за собой дверь. Он не боится, что войдёт кто-то посторонний. Он боится, что войдёт кое-кто свой. Мужчина сдержанно садится на кровать и резко запрокидывает голову, возводя глаза к потоку. Он рассматривает люстру, гардину и шторы, высящиеся, почти как он, до потолка. Жена у него тоже высокая. Дети будут высокие. Жене нравится рукоделие и вести хозяйство. Как-то слишком скучно и просто. Она уже не из тех женщин, что могут спонтанно пойти на вечеринку и не возвращаться до утра. Она не бродит ночью по улице. Она не заставляет волноваться. Вдруг на работе происходит встряска. А зачем, собственно, взяли новеньких? Это приводит Рихарда к очередной волне стресса, с которым соло-гитарист и так не справляется. Новенькие забавные. Особенно та, которую укачивает. Алиса ворвалась в личное пространство кровати, поцеловавшись с подушкой, а затем переклевав носом двух её маленьких подушат по разные стороны. Ей хотелось ворваться в номер Круспе, сплясать на его бёдрах откровенный танец и укусить в поцелуй. На практике она не представляла, как это должно выглядеть. Кусь не доводилось ещё целоваться с мужчинами. И с женщинами тоже. Её скорее просто заводил процесс мечтаний, что она вот-вот преодолеет порог своей неуверенности. Мечтания даже поднимали в груди чувство вседозволенности и храбрости. Девушка резко вскочила и побрела к двери, невзирая на заходящиеся перед глазами тёмные пятна. Вдруг она остановилась на полпути. Нет. К чёрту! Он её прогонит к чёрту! Или ещё дальше. Как хочется кого-нибудь пригреть. Рихард не добрёл до кровати и опустился на пол, прислонившись спиной к стене. "Сдохнутьхочетсясдохнутьхочетсясдохнутьхочется!" Мужчина устало прикрывает глаза, отдаваясь пускающей корни черноте вокруг себя. Надо перенести свою тушку на кровать, пока кто-нибудь не пришёл и не застал в таком неподобающем виде, но Круспе тысячу и один раз всё-равно. Мысли разрываются между желанием пойти проспаться, чтобы привести себя в порядок, и желанием уйти и немедленно выговориться. Только кто его послушает? Кому интересны его пиздострадания по поводу семейных проблем, творческого кризиса, отрешённости и отсутствия, банально, любви? Старшие дети окончательно отвергли отца, младшая дочь не виделась с ним уже намного дольше положенного; вдохновенная муза задушила его крепкими бёдрами; мысли, не несущие с собой увядание, больше его не посещают; любимая хлопнула дверью... Не нужно чужое сострадание. Пауль перевернулся на живот, болтая ногами в воздухе. Как он любил последние дни перед началом какого-либо тура, когда уже не можешь ничего изменить, а просто смирился и ждёшь. А как хотелось поскорее начать! Ведь этот тур обещать быть просто сказочным. Хочется уже побродить по улочкам в Испании, поесть вкусной французской еды, побывать в любимой России... Но что произошло с Рихардом? Почему друг снова вдруг становится замкнутым и раздражённым на пустом месте? Почему не разговаривает и не делится своими переживаниями? А ведь Ландерс может его поддержать, как никто другой, потому что за долгие годы дружбы изучил все замашки эксцентричного гитариста. Но только Круспе отдаляется, а Кусь не видит этого и льнёт поближе, явственно предлагая свою кандидатуру. Подставляя плечо настоящей русской женщины. Войдёт ли она в горящую избу? Тилль сел на край кровати и взял в руки телефон, готовясь набрать нужный ему номер, как вдруг замер. И стёр начатую строку. Глупо будет позвонить и сказать: "Мы в Гельзенкирхене, не хочешь присоединиться?" Зачем в туре ещё один музыкант? Разве они собираются кого-то заменять? Все, и каждый в отдельности, незаменимы. Так уж сложилось, что однажды пришлось нанимать сессионных музыкантов, и группе это ой как не понравилось. Потому малейший намёк на скамейку запасных должен быть подрублен на корню. Линдеманн не хочет... потерять доверие товарищей, хочет сам верить в их силы, хочет... чёрт! он просто хочет, чтобы всё мгновенно стало как прежде, но так не бывает. Им уже не по сорок лет. И, пускай, зажигают они всё также с огоньком, сказывается усталость и логичные изменения лиц с возрастом. Хочется сбежать от возраста и вернуться в прошлое. Флаке лёг на кровать из положения сидя, неумело раскинув руки в разные стороны, подобно крыльям. Новенькие похожи на клоунов. Хорошо, не обе, только одна. Та, что пытается казаться зрелой железной леди. Плевать, что творит истеричка, она отлично сочетается с Круспе — слава богу, не браком —, соло-гитарист разберётся как-нибудь сам, а вот Джули останется без присмотра. Попросту потому, что не даст вести себя, как слепую, по узкой и заковыристой дорожке шоу-бизнеса. Истеричка пойдёт напролом, набьёт пару шишек и разберётся, что да как. Миллер оступится однажды и надолго затаится. Молодая искра пробьёт себе путь, она была рождена такой — путеводной звездой, освещающей путь для кого-то более великого, и пусть она останется в тени великого, которого проведёт в свет, это будет даже лучше для неё, поскольку так она выполнит свою миссию. А Джус не видит направления своей дороги. Не видит сути своей миссии. Нужно доверить заблудших правильному путеводителю во тьме.

***

Раздался нетерпеливый стук. Рихард чуть не вскочил от удивления, однако его не самое лучшее положение — скорее душевное, чем физическое — не позволило ему сделать такой резвый жест. Он не смог сказать ни слова. Ни "войдите", ни "сейчас открою", хотя дверь и не была заперта. Последнее трактовалось гостем как приглашение. Щёлкнула ручка. Медленные напряжённые шаги, высчитывающие каждый сантиметр перед собой, разрезали коридорчик. Прямо за углом сидел на полу Рихард. Возможно, часть его ноги была видна от входа. Сердце заколотилось. Вошедший приближался всё медленнее и медленнее, пока не остановился, тихо сопя, на углу, заглядывая сверху вниз. — Рихард! — девичий голос подскочил, осалив мужчину. Тот не пошевелился. Зайдя вперёд, Ал присела на корточки, вглядываясь в лицо немца, но не увидела ничего. — Ты чего на полу? Опять в обморок грохнулся? — лицо у неё будто всегда носило такое удивлённое выражение: брови изогнуты дугой, нижняя челюсть свободно опущена, а щёки словно специально втянуты. — Может всё-таки к врачу? Надо, чтобы травматолог осмотрел твою ногу. — Я в порядке, — Рихард нашёл в себе силы отвернуть голову в сторону, дабы не смотреть ей в глаза. — А я думаю, что не-е-ет, — протянула девушка, с крайне любопытным видом тыкая пальцем в массивную голень. — Эта? — Ага. — Ты позволишь? — вполне вежливо спросила Кусь, подхватывая пальцами край штанины, но не решаясь двинуться дальше. Перед Цвеном встал действительно сложный выбор: остановить её прямо сейчас, оттолкнуть такую нужную помощь, оставшись наедине со снедающими страданиями, в полном отчаянии и дальше барахтаться в темноте, тыкаясь наощупь, как слепой котёнок, или же всё-таки принять помощь, навсегда отрекаясь от себя настоящего, и перейти на свет, где его давно заждались, очиститься от прошлых бед, пройти не менее мучительную реабилитацию... — Да, — коротко кивнул мужчина, чувствуя, как с этим согласием выходят последние силы. Ал завернула край штанины и с неким любопытством посмотрела на ступню мужчины, переходящую в болезненную щиколотку и массивную голень. "Мощные икры..." — мимолётно отметила девушка. Даже в своём незавидном положении Рихард не мог не заметить, как подрагивают тонкие реснички и мелькает вверх-вниз взгляд, проверяя, смотрит или нет. Наконец она сосредоточилась на ступне. В районе лодыжки нельзя было не заметить отёк. Коснувшись ладонью бледной кожи, Ал почувствовала нездоровое пульсирующее тепло, а Круспе почти над самым её ухом болезненно застонал. — Потерпи, я просто посмотрю. У тебя, видимо, растяжение. Надо бы всё-таки к врачу... — Никакого врача! Меня с тура снимут, — сквозь зубы перебил Цвен, корча недовольную гримасу. — Сделай что-нибудь, если можешь, а то я, кажется, уже ходить не могу. Его голос был сдавлен от боли, а в уголках глаз проступали слёзы бессилия и слабости. Кусь пробило. Она слишком хорошо понимала эту боль "геройства", когда попросту нельзя болеть, но ты болеешь и всячески скрываешь это. Когда и с переломом можешь выйти в люди, чтобы сделать свою часть работы. Чтобы никто не думал, что такая мелочь, как повреждение физической оболочки, тебя пугает. Девушка опустила голову, задумчиво приоткрыв губки, и выдала: — Я знаю, что делать... Давай-ка на кровать, сейчас принесу кое-что. Она не поднялась, подавая ему руку. Она любовно, как родного ребёнка, обняла, сидя почти лицом к лицу, вскинула его руку себе на плечо и поволокла вверх. Она уже его держала, бессознательного, так что это — сущие пустяки. — Не наступай на ногу больше. Дай немного покоя. Круспе чувствовал себя почти инвалидом, но подчинился, короткими прыжками на одной ноге преодолевая несколько метров до кровати. Ал усадила его на край, а потом, убедившись, что он не падает в обморок снова, резво выбежала из номера. Куда побежала Кусь? Она помнит эти жалкие минуты, когда подвернула ногу, бегая по просторному огороду у бабушки в деревне. Она пробегала между рядов картофеля, между грядок моркови и свеклы, вокруг бани, уличного туалета и теплицы, и в последний момент правая нога её подвела. Ступня угодила между досок в ступеньках перед теплицей. Девочка рванулась вперёд и услышала щелчок. Встав на ногу, она заскулила от прошившей всю ногу, до бедра, боли. Для детского тельца этого было слишком много, но не для крепкого сибирского духа. Она пропрыгала до бани, огибая парники и перелетая через шланговые трубы, и осела на ступеньках. Через полчаса бабушка нашла её сидящей на лестнице, дрыгающей одной ногой. Бабушка с дедушкой собрались и повезли её в травмпункт, в город. Выйти из машины девочка уже не могла, потому бабушка понесла её, маленькую и лёгкую, на руках. Тогда ей было едва шесть. Но по сей день эти воспоминания остаются самыми постыдными. Вбежав в свой номер, Ал схватила чемодан, рваными движениями раскрыла замок и принялась шарить в своих вещах, бескомпромиссно выбрасывая всё на кровать. Через минуту она выудила оттуда длинный обрезок хлопковой ткани, обернула вокруг руки и выбежала из номера. По пути она едва не задыхалась. Не ела с утра, пила только чашку чая перед вылетом, чтобы не сильно укачивало. Низкий гемоглобин и небольшая масса тела давали о себе знать. Мускулатура у девушки была не особо развита, поскольку у той не было ни сил, ни желания, ни времени, которые можно потратить на тренировки в спортзале, хотя тело Ал имела довольно крепкое. Номер 14. Стук. — Да-да? Ал просунула голову внутрь. — Приветик, Оливер! У тебя не найдётся зелёного чая? — растягивая дружелюбную улыбку до ушей, спросила девушка. Басист едва заметно смутился. — Да, вот только заварил. — Не нальёшь мне чашечку? Для бытового применения? — она со всем возможным очарованием подмигнула ему. — Пожалуйста. — Да, конечно. Мужчина поднялся с кровати и прошагал к столику, стоявшему ещё глубже в номере. В его движениях не было ни капли суетливости и надоедливой назойливости. Он молча плеснул в кружку кипятка, удобряя чаем из натуральных чайных листьев. По комнате в коридор пополз тёплый пряный аромат мяты. — Благодарю! — пискнула Кусь, принимая из рук басиста чашку, когда руки слегка соприкоснулись. Она с той же скоростью вылетела в коридор, попутно выхватывая телефон из кармана. Откинув раскладную крышку, она точно набрала номер, въевшийся в память, пускай и замысловатый. Пошли гудки. Она принялась ждать. Боком вошла в номер Круспе. Тот, почти обездвиженный болью, лежал на кровати, сложив руки на груди. — Алло? — Приве-етик, Джус! — пропела девушка, поставив чашку с чаем на прикроватную тумбочку. — Слушай, а какие обезболивающие можно пить при болении подвёрнутой конечности? — Ты что-то подвернула? — с ледяным ужасом поднимая корпус, вздрогнула Миллер. — Я этого не говорила. Так что? — Ну, я бы порекомендовала обезболивающие мази наружного применения... А ты не хочешь в больницу сходить? Лечить вывихи, переломы и прочую лабуду дома — не лучшая затея! — Миллер хотела добавить, что с радостью поможет, но Ал уже кинула сухое "спасибо" в трубку и сбросила вызов. Необходимость слушать нотации от человека, старше на месяц-полтора, не прельщала Кусь. Она встала посреди комнаты, молча уставилась на свой раскладной телефончик. Экран слабо горел, показывая на время — полвторого. Девушка цокнула языком, закрыла раскладушку и вперила взгляд в гитариста. — Ну что? Болит? — Ещё спрашиваешь, — отозвался мужчина, приподнявшись на локтях, чтобы смотреть на неё в упор. — Ну как скажешь. Сейчас будем перематывать твою хромоножку, — саркастично заявила Ал, усаживаясь на край кровати. Она аккуратно расположила кружку с чаем зажатой между коленок и принялась разматывать обрубочек ткани. Рихард с минуту сверлил её нечитаемым взглядом. Девушка сосредоточенно размачивала хлопок в чашке. Лоскуток, который она принесла, был продолговатым наподобие бинта, а посудина с чаем — крохотной. — И что ты будешь с этим делать? Кусь подняла голову, замерев с зажатой меж пальцев тканью, и уставилась на ногу Цвена. — Перебинтую тебя. Тёплый компресс. Чтобы быстрее заживало. — Чай? — недоуменно спросил немец. — Имеешь что-то против? — она была готова тут же скривиться и предложить ему самообслуживание, раз ему не нравится её помощь, однако Круспе отрицательно помотал головой. — Нет-нет, что ты! Делай как знаешь. Я и слова не скажу... — он очень боялся, что вновь останется наедине со своей болью, так что выхода не было. Надо было принять помощь Ал, либо и дальше тихо разлагаться, чувствуя себя одиноким и угнетённым. — То-то же. Она, как дикий зверь, сменила своё настроение за считанные мгновенья, и вот уже её фигура напряжена, смотрит на его ногу, словно ожидая команды или разрешения. Вдруг её взгляд метнулся выше, заискивающий. Рихард кивнул на всякий случай. В этой девчонке нет ни капли самостоятельности, и она смотрит всем в рот, ожидая инструкций и подсказок, ведь ей хочется помочь, но не допустить ошибок. Завернув штанину достаточно, чтобы можно было беспрепятственно перебинтовать лодыжку, Алиса напоследок выжала лоскуток и принялась бережно заматывать тёплой, приятно пахнущей тканью отёкшую кожу. — Так больно? — действительно обеспокоенно спросила она, не до конца зафиксировав край. — Терпимо, — беззлобно фыркнул Рихард, чувствуя, как самодельный бинт обнимает теплом его ногу. — Я ослаблю, — решительно потянула руку, чтобы перебинтовать. — Оставь так! — быстро остановил её, но не хотел, чтобы она ушла так скоро. — Как можно так безалаберно относиться к своему здоровью! — пожурила спокойно, но точно знала, что её слова не возымеют эффекта. Рихарду безумно хотелось спать. Чтобы отдохнуть, прийти в себя, встретиться с лучшей версией себя, с лучшей версией её, увидеть лучшую версию их жизней. Тепло не отнимало боли, но хотелось верить, что станет лучше хотя бы на день-два, чтобы отыграть первый концерт. Алисе безумно хотелось спать. Когда она в последний раз спала нормально? Наверное, пару веков назад. Но привыкший работать на износ организм уже знал, что сон приносит больше страданий, чем пользы. Глаза слипаются против воли. Они едва знакомы, уже ненавидят друг друга, а так хочется ласки и заботы. Хочется не только отдавать. Они не смотрят друг на друга. Рихард слишком устал, чтобы дать ласку, но ему так хорошо с ней. Он совсем не хочет её отпускать. Алиса и рада окружать его заботой, но она сама не видит, как надломилась. Она совсем не хочет уходить. Приятный сон начинается здесь.