Временные трудности

Это произошло очень и очень давно. Мало кто мог бы сказать, когда именно, но точная дата вообще не имеет какого-либо значения, если уж речь зашла о точке отсчёта статичного состояния, сохранившегося на долгие годы. Если уж судить о времени, то не в этом случае, и явно не в таком ключе. Что может сделать дата? Ведь это всего лишь цифры, обозначения, удобные для людей, придуманные людьми для упрощения (хотя, зачастую усложнения) жизни. Таких, как Алиса Кусь, не волнуют мелочи, вроде номера дня, месяца или года, в котором произошло такое значимое событие. Но именно такие, как Алиса Кусь, трепетно хранят даты, как старые альбомы, в своих сердцах, чтобы отвлечься от волнения, захлёстывающего с головой. Как можно забыть? Первый концерт. Она стоит на сцене в самом углу, спрятавшись за басисткой. Её оглушают тарелки, по которым молотит барабанщица. И, самое главное, она почти не слышит его голос. Вокалист и, по совместительству, гитарист их группы, она по нему бесстыдно сохнет. Или наоборот — расцветает благодаря ему. Это улыбчивый весёлый парень, младше её всего на каких-то два года. Ужасно инициативный и голосистый. Энтузиазм, как говорят, прёт изо всех щелей. Он играет ещё в нескольких группах. Но Ал, тогда уже известная под псевдонимом "Скотина", втайне надеялась, что именно "Скотный двор" он считает родной группой. Как же много времени прошло. Алёша уже потерял свой золотой голос и волшебно порхающие руки... Иногда в голове словно наяву проносятся лёгкие фразы, тихие мелодии и слова. Однако это сама Ал, всё чаще замечающая в своём голосе его нотки. Она взяла на себя "бремя" центральной фигуры. Именно бремя, ведь пела она с большой натугой и нехотя. И, признаться, никогда и не надеялась, что будет известна в качестве певицы. Но больше желающих не нашлось. И такую неподъёмную ответственность — представлять уже достаточно известную в своём городе группу — взвалили ей на плечи. Ну а что? Она всё вынесет. Скотина крепче любого человека. Иногда слёзы подступали неожиданно и душили. Особенно, когда Ал вспоминала те относительно счастливые и относительно беззаботные времена. Она ни разу не сказала Алёше в лицо "я люблю тебя". Потому что она не хотела врать. Это была не любовь. Это чувство носило абсолютно не поддающуюся называнию всеобъемлемость. Это просто растворение до последней косточки. Это просто знание близости и принятие отсутствия границ. Это ненадобность громких слов о "вечной, до гроба". Это — не держаться за руки, когда хочется. Это — не смотреть в глаза в попытках разглядеть нечто. Это — называться так, как называет вас общество, зная, что на самом деле вам не нужны никакие названия. Ничто не могло помочь. Алиса чувствовала, что тонет в глубокой яме. Она закапывает себя заживо, хотя должна спасаться. Она борется с собой, хотя должна себе помогать. Бездна поглощает её по миллиметру в год. Но когда-нибудь темнота сомкнётся уже над головой. — Мисс Кусс, прошу вас. — Я предпочитаю "фрау", если вас не затруднит. Она с мутной головой заходит в не менее мутный кабинет, и дверь, оставшаяся позади, в тумане, закрывается за её спиной. — Проходите. Можете занять любое кресло, которое вам понравится. Девушка молча кивнула глухому голосу, отскакивающему от стен и давящему ей на уши, и наконец подняла взгляд на человека, который с ней говорил. Это был мужчина средних лет, с едва пробившейся на виски сединой, его лицо внимательно запоминало Ал, а тёмно-карие зимние глаза смотрели не то на её кое-как собранные волосы, не то на зажатую фигуру. Он вежливо сидел на кресле в нескольких шагах от неё. Ал огляделась. И выбрала место поближе, чтобы её тихий голос можно было слышать без затруднений. Она чувствовала себя плохо, будто на голову надели пустой аквариум или кастрюлю. Голова при ходьбе безвольно поникала и раскачивалась в такт шагам. Болела шея. И глаза. Устроившись на кресле, она с трудом сосредоточила расплывающийся взгляд на мужчине. — Я... в первый раз... Что вообще подразумевает консультация? — Фрау Кусс, сначала мы с вами познакомимся, определим цель вашего обращения и главную тему на сегодня. — его голос звучал глубоко и убаюкивающе. — Затем вы расскажете о своих переживаниях, о том, что вас беспокоит. Я вас внимательно выслушаю, задам кое-какие вопросы. В конце консультации мы подведём итог и определимся с планом нашей будущей совместной работы. Вас это устраивает? Может быть, хотите задать вопрос? — Меня это... абсолютно устраивает. — Начнёте о себе? Кусь выдохнула, внезапно опустив плечи. — Как на журфаке, да? Самопрезентация... — произнесла она себе под нос с такой неподъёмной тяжестью в горле, что голос не послушался и стих в ноль к концу фразы; пришлось прокашляться. — Меня зовут Алиса Александровна Кусь. Я из России, мне двадцать пять лет, и я... удивлена, что всё ещё живу на этом свете. К психологу меня направила моя подруга. Моя бывш... — она подумала и исправилась. — Единственная подруга. Она сама заканчивала на что-то такое... на психиатра, по-моему. Но сорвалась перед выпуском. Сказала мне недавно: "Алиса, беда, тебе нужна помощь." А я не хотела помощи... — Я правильно понимаю, что вы бы сами не обратились за помощью, фрау Кусс? — Ага. Абсолютно так. Мне не для кого себя беречь... — девушка вспомнила о Рихарде и кивнула собственным мыслям. — Вот я и... ну, не тороплюсь. — То есть у вас нет чёткой цели? — Нет, пожалуй. — А вы сами чувствуете, что что-то не так? — внимательно, как самый настоящий журналист на интервью, спрашивал психолог, на чьей двери Кусь прочитала "Артур Мейер". — Я... понимаю, что всё в моей жизни не так, но я просто... привыкла, наверное... так жить. Не хочу ничего менять. Раньше хотела, сейчас нет. Мне тяжело всё далось... Сначала детство, потом отрочество... побег из дома, потом из России... одиночество. Предательство. Мои школьные годы были больше ужасны... больше ужасны, чем хороши. Мой дом был больше house, чем home. — Это было вызвано обстановкой в семье? — Именно. Моя мать, она... делала и говорила всякое... я всё это помню, но терпеть не могу вспоминать. Мы с ней даже дрались. Постоянно. И я до сих пор не могу простить ей тот эгоизм... я представляю, как убиваю её своими руками... снова и снова. Даже спустя много лет, что не общалась с ней. — Вы представляете это непроизвольно? Есть ли какие-то триггеры, наводящие на мысли о ней? — Иногда... Я слушаю какую-нибудь песню, которую слышала ещё в детстве или которая ассоциируется с Россией... Непременно начну копаться в себе и... вспомню о ней. Куда же без неё? А там, где моя ненависть, там представления о смерти. — Вы получаете от этого удовольствие? — Нет. Я не помню, что значит удовольствие... Раньше я чувствовала что-то удовлетворяющее, когда играла на сцене со своей группой... с друзьями. Давно это было. Я чувствовала облегчение, когда уезжала на поезде и улетала на самолёте... Больно было отрываться... Я отрывалась болезненно, как тромб. Но это же... хорошо, что я нашла силы сбежать и не уродовать себя морально. — А кроме дома, были места, которые вы часто посещали? — Да. Репетиционную базу. Там был такой уютный подвальчик... мой учитель по гитаре там всем... занимался. Мы часто там выступали. Нас любили. Меня любили. У меня было прозвище такое... скотина. Все меня знали... — Я правильно вас понял? "Скотина"? — в секундном замешательстве переспросил Мейер. — Вам не было обидно? — Нисколько. Это же было не из-за характера или ещё чего... Это не люди придумали, а я сама... У нас группа назвалась "Скотный двор". Я была не то чтобы ангелом в подростковом возрасте... Но я ведь не заслужила... я... я не... — Ал сбилась со своего монотонного бубнежа и, кажется, начала переживать: схватила одну руку другой, принялась хрустеть пальцами, втянула шею в плечи, с силой сжала колени вместе. — У меня забрали подругу... Пуф! Всё! Нет Арины. Больше никто со мной не говорил. Я отчаялась, пока её искала. А Алёша... Он... мальчик, которого я люблю... он заболел раком и не смог петь... я так любила, когда он пел... он песню написал... — её губы захватила острая улыбка. — Он никогда не говорил, что мне... но я уверена, что мне! Я не хотела петь его песни, пусть многие тексты мы писали вместе... это же его... он словно голос свой мне отдал! Я не буду петь его голосом. Он мне не принадлежит... И вообще... Я... — она устало уронила лицо в ладони и глухо пробормотала: — Я запуталась. Я забыла, что такое радость и покой. Я не успеваю всё переварить. Я не сплю, потому что меня мучают вещие кошмары, я не ем, потому что меня начинает тошнить от еды, я не могу отпустить прошлое и жить настоящим, как все! Я просто хочу нормальной жизни! Почему я то наполняюсь силой, то не могу и пальцем пошевелить? — Вы чувствуете преобладание каких-либо негативных эмоций? — О да! Я ужасно часто грущу, но не могу даже заплакать... будто все слёзы украли... И я постоянно злюсь! Меня так всё раздражает! Мне не хочется быть грубой, но порой так и рвётся... все мудаки, ублюдки, твари! Но... сил ругаться иногда нет. Как и делать что-либо ещё. И это продолжается месяцами. Я то оживаю, начинаю заниматься всем подряд, узнаю много нового, а потом... это пропадает. Я лежу целыми днями в постели, не могу встать. Мне становится плохо. И... — она воровато оглянулась по сторонам, словно в кабинете был ещё кто-то, кто мог подслушать, и, наклонясь вперёд, сообщила шёпотом: — Я всё для себя решила. Что мне недолго осталось. — а затем откинулась на спинку кресла и уверенно, громко заявила: — А что? Зачем мне скрывать? Пусть все знают, это ничего не изменит. До конца лета — максимум. А потом я умру. Откатаю тур с группой, чтобы никого не подвести, а потом... потом дорожки разойдутся. Моя, естественно, оборвётся, а остальные будут жить дальше. Это эгоистично? Ну и пусть! Всю жизнь со мной поступали эгоистично, теперь моя очередь. — А есть ли у вас знакомые, чьё присутствие заставляет вас усомниться в твёрдости своих намерений? — Те, кого мне жаль оставить? Кому я не хочу боль причинить? — Да. Алиса задумалась. — Пожалуй, есть. Но им абсолютно наплевать на меня. Есть я, или нет меня... Если они не любят и не ценят меня, пока я жива, то какой смысл жалеть их, когда они узнают, что я умерла? Пусть учатся на своих ошибках. Я не собираюсь продолжать тяжёлую, изматывающую жизнь только из-за того, что им "будет грустно", если я умру. Мне скоро двадцать шесть, и это моя жизнь! Я её с боем вырывала! Я хочу умереть, и я умру. Все короткие просветы — это ложь, временное наваждение. Гораздо хуже жить в ожидании этих минутных миражей, терпя тридцать лет и три года реальных несчастий, чем умереть и перестать обманывать себя, что всё будет хорошо однажды. Когда это однажды наступит? И наступит ли вообще? Кто его знает? — Вы не боитесь смерти? — Я никогда не боялась, с самого детства. Я жила, чувствуя её запах. Он всегда один и тот же, и всегда после его появления наступала смерть. Чего мне бояться? — Вы думали о самоубийстве раньше? — Постоянно. И недели не проходит без подобных мыслей. За исключением, естественно, ложных просветов. — И как вы себе это представляете? Какой бы способ вы выбрали? Ведь, знаете, многих останавливает, что после самоубийства они будут выглядеть... нелицеприятно. — Если человек по-настоящему отчаялся, ему наплевать, как он будет выглядеть. Труп — это проблема не самого трупа, а того, кто первым окажется рядом... А, знаете, я же головой ударилась... Хотя это было всего месяц назад, а с суицидальными мыслями, бессонницей и потерей аппетита я живу уже больше десяти лет. Мужчина впал в ступор от резкой смены мысли. — Может быть после этого происшествия вы стали замечать какие-то изменения? Стали вести себя иначе? — Мне стало труднее концентрироваться. И иногда... слышу какие-то посторонние звуки. Вроде как я одна в квартире, в номере, не столь важно, но что-то начинает падать. И кто-то ходит позади меня. Хотя на самом деле ничего не падает, и ходить никто не может. И эти... галлюцинации вкладывают в мою голову странные мысли. Одна из них говорит мне, что она — моя бабушка. — Вы пугаетесь? — Конечно! Как и любой нормальный человек. Моя бабушка уже давно умерла, и я сама лично организовывала похороны, присутствовала на них... — Так давайте всё-таки вернёмся к прошлой мысли: какой способ вы бы избрали для самоубийства? — Ну... — Кусь вздохнула. — Подойдёт любой. Может я бы спрыгнула с моста или с крыши какого-нибудь небоскрёба... Наверное, наглоталась бы таблеток или утонула в ванне... Я читала в одной книжке, как мужчина провёл выхлопную трубу в салон, закрыл все окна и двери, а затем позволил дыму заполонить всё пространство, в том числе и его лёгкие... Хочу что-то романтичное, типа цианистого калия. Вы знали, что им пытались убить Распутина? — невесомое подобие усмешки трогает её губы, а затем и острый смешок, за ним второй, третий, они складываются в цепь и запаиваются, звучит жутко. — Я думаю... Что-о-о... Можно воткнуть нож себе в грудь! По самую, — тяжело дыша от нахлынувшего возбуждения, Ал продолжает веселиться и перебирать ногами перед собой. — рукоять! Но как же это... Как это грустно. Что я умру, а вместе со мной уйдут воспоминания. Мне жаль их терять. Ведь где-то там, далеко, стоит бабушкин дом, где я, маленькая, жила, росла, веселилась... Интересно, а дома запоминают нас? Что они думают, когда узнают нашу судьбу? Жил человек... Вырос в чудесном месте, с чудесными людьми... Его сломали, и он убил себя. Я бы на месте дома грустила... — она задумчиво и скорбно замолчала. — Один, не связанный с прошлыми, контрольный вопрос, фрау Кусс. У вас есть сложности в общении с людьми? — Раньше были... а что? Это значимо? Я думала, что просто сверстники не принимают меня, общество какое-то не такое, да и вообще у меня нет острой потребности в общении... Мне тяжело заводить знакомства, но необходимый минимум я всегда выполняю! — Вы вините общество в своём состоянии? — Да. А почему бы и нет? Меня ломали всеми возможными способами, это не моя вина. Вы же знаете, с чего это начинается. Дети бывают жестоки. Мужчина сделал короткую размашистую запись в блокноте. — Я задал все интересующие меня вопросы. Может быть вы хотите что-то добавить? — Не особо. Не люблю трясти душонкой. — Тогда на этом нам стоит закончить. Фрау Кусс, в вашем случае требуется специалист другого уровня. Боюсь, нельзя ограничиться лишь психологией, так как налицо явные признаки суицидальных наклонностей, невроза, слуховых галлюцинаций, с ваших слов. Этого уже достаточно, чтобы психолог оказался бессилен. Видите ли, столь серьёзные... — Артур задумался, подбирая слово. — отклонения от нормы принято сглаживать медикаментозно, а выписывать лекарства может только дипломированный врач-психиатр. — В психушку я не лягу, у нас с группой тур. — вполне твёрдо заявила Кусь. — Уверяю вас, никто не собирается настаивать на вашей госпитализации, пока вы не представляете опасности для окружающих. Если до этого Алиса хотела сказать кое-что ещё, то после этой фразы закусила губу и дала себе слово, что никто и никогда не узнает её тёмный маленький... секретище. Если после этого её могут закрыть в психиатрическую клинику, то лучше молчать. Так всем будет лучше. — Спасибо, мистер Мейер. И ещё. Если вас не затруднит... у вас есть контакты хороших психиатров?