Временные трудности

Есть ли на свете счастье? Вот на что следует остановиться и задуматься! Может ли человек, существо бесконечно изучаемое, но так и не изученное, почувствовать ещё более мистическую и неуловимую эмоцию счастья? Ведь, как завещал Маслоу, человек никогда не удовлетворит все свои потребности... В какой момент он становится счастливым? Поймёт ли он, когда это случится? Может ли это счастье вообще произойти? Если душевный подъём при исполнении заветной мечты — это всего лишь временная эйфория, то что вызывает счастье?.. Временная эйфория, то есть проходящая с течением времени. Когда исполняется мечта, которой вы жили десятилетиями, это не даёт вам гарантию, что до конца жизни вы будете ходить и улыбаться в тридцать два. Напротив, мы все обесцениваем собственные мечты, забываем о них, как только желаемое оказывается в наших руках. Мы идём дальше, мы плачем, мы остываем и более не предаём значения тому, без чего раньше и жить не могли. Почему люди не ценят собственный труд? Кто свыше вложил в них волю добиться любых высот, а затем безразлично вернуться к жизни мирской? Загадка. — Кто поедет отмечать? — лопаясь от радости, распевал Пауль, прыгая по гримёрке. Всего десять минут назад он с ног валился от усталости и еле уполз со сцены, а тут вдруг ожил и уже вовсю строил планы на оставшуюся ночь. — Неужели! Мы уже целый месяц откатали! — с некоторым облегчением выдохнул Шнайдер, запрокидывая голову. Он вусмерть устал, облился семью потами, но дожил до конца последнего июньского концерта. Очень хотел отпраздновать и позволил себе эту вольность, а отоспаться завтра в самолёте успеет. Мысли о прохладной кровати райскими миражами всплывали перед глазами, однако мандраж грядущей попойки совратил его на иной отдых. — Я еду! — отметился барабанщик. — И я! — крикнул из-за дивана Тилль. Одну из трёх широких соф полностью заняла растянувшаяся от бессилия Ал. Её лицо алело, как варёный рак, на фоне бледной, покрытой испариной шеи, а тяжело вздымающаяся грудь ни на секунду не замирала. Вид у миниатюрной девушки был болезненный. На соседнем диванчике сидели Тилль с Джули и Флаке. Вокалистка едва касалась плечом руки фронтмена и выглядела измождённой. Лоренц уныло подпирал голову кулаком, уместив локти на колени, и клевал носом. На третьем, самом узеньком, расселись по разным углам Шнайдер и Оливер. Рихард стоял позади софы с Кусь, наклонившись над спинкой и внимательно наблюдая за тем, как девушка старательно обмахивается. Мужчина переживал из-за того, что гитаристка имела привычку быть неаккуратной и чуть снова не нарвалась на неприятности. Свалиться с лодки перед Auslander в толпу вопящих от восторга фанатов не столь страшно, как пошатнуться, запрыгивая на подставку, предназначенную, вообще-то, для одной ноги. Не удержалась, чуть не улетела вперёд, в огороженное полупустое пространство перед сценой. С такой высоты явно расшиблась бы. Круспе, будто нанимался в ангелы-хранители, в последний момент схватил её за локоть и оттянул назад. Он сильно разозлился на неё из-за этого, даже почти накричал, но его сердитые вопли потонули в общем шуме. Кусь будто специально заставляет его волноваться! Мужчина был убеждён, что она знает, как он о ней печётся, а выделывается лишь из вредности и желания досадить! И дело исключительно в том, что её к Рихарду приставили без его согласия. Только поэтому, но ничуть не из-за симпатии! — Ну что, Флаке? — громогласно выдал Линдеманн, притянув незадачливого клавишника за плечо. — Поедем, оттянемся? — Спортвейн? — встрепенулся, выныривая из дрёмы, Кристиан. — Ещё какой! Рих, Олли, вы с нами? — Я поеду. — откликнулся басист, впервые двигаясь с места. — Кусь! — позвал Цвен. — Поедешь? Девушка открыла глаза, тут же обнаружила его перед собой и сухо спросила: — Куда? — Как куда? Бухать! Она цокнула языком, приподнялась, устраиваясь полулёжа, и не переставала упорно смотреть в серо-голубые глаза собеседника. — Я же говорила, что не пью... Я убеждённая зож-ница. — Ага, — усмехнулся мужчина. — Только курение раз в день, вечные голодовки и нездоровый сон не делают тебя "зож-ницей"! — Рих, не заставляй. — махнул Пауль. — Пусть наши непьющие дамы едут в отель и отдыхают, а мы немно-о-ожко покутим... — Я не поеду. — решительно сказал Рихард, хлопая по спинке софы и выпрямляясь. — Я везу девчонок в отель, и сам спокойно ложусь спать. В гримёрке наступила гробовая тишина. Тилль подвинулся в его сторону, прикладывая руку к уху. — Повтори? Я, кажется, не расслышал. Ты не едешь бухать? — Да, — раздражённо скривился мужчина. — И к девочкам?! — Да, — повторил Круспе. — В данный момент меня интересуют наши девочки, которых надо в целости довезти до отеля. — Так ты хочешь этих? — издевательски спросил Тилль, предполагая истинную причину. — Фу. — дёрнула носом Кусь. — В данный момент я хочу спать! Всё! Переодеваемся и едем. Рихард резво развернулся на пятках и сердито утопал прочь, оставляя коллег с невысказанными подозрениями и усмешками. — У нашей фифы опять давление шалит, — подытожил Линдеманн. — Ну и ладно! А мы поедем, ещё поднимем, да? В ответ ему раздались согласные возгласы. Больше не нашлось желающих поспать или просто отказаться от ночного кутежа. В этом тоже было своего рода счастье. Тилль мог без зазрений совести снять себе девушку, чтобы отдохнуть и таким образом вознаградить себя за каждодневный труд фронтмена и няньки. Флаке любил клубную атмосферу и свето-музыку, под которую можно потанцевать, высвобождая накопившееся напряжение. Шнайдер с Паулем не прочь выпить. Барабанщик женат и не ходит налево, а товарищ составляет ему компанию, изредка к ним присоединяется Оливер, обычно предлагающий выпившим сверх меры такси и сопровождение до номера. Девушки однозначно не хотели в этом участвовать. Может быть когда-нибудь они всё-таки поедут развлекаться вместе со всеми... Может быть, когда-нибудь... Ал будто нехотя поднялась с софы и трусцой побежала за Рихардом, уже не питая каких-то особых надежд на его счёт, но с благодарностью принимая его обещание довезти до отеля. Девушке было бы явно спокойнее в номере. Джули, сама того не ведая, разделяла её позицию. К тому же, следующим утром нужно будет лететь в Ганновер. Это последний день, точнее вечер, который они проводят в Париже. Кусь догнала мужчину у гримёрки. Практически влетела в него, когда тот обернулся, сердито оглядываясь. Увидел знакомую светлую головку у своего плеча и остановился, с трудом оборвав порыв притянуть Ал к себе и устроить её голову у себя на груди, успокаивая не то её, не то себя. Извиниться за вчерашнее было бы неплохо, но это лишь напомнит незлопамятной Кусь, показавшейся ему сегодня относительно благосклонной, о его косяке. В сюжетах, что он любил себе выдумывать, гитаристка непременно плачет (причём не по его вине), а Рихард утешает её, чувствуя тот тонкий, но ошарашивающий запах уюта и блаженства. Никак не выходит у него из головы. Ему просто нравится быть рядом с Кусь, оставаться с ней наедине, обнимать, чувствовать её тепло, но мысль о том, что она вдвое младше него... "Нельзя забывать о главном." — остудил себя Круспе, вновь уловив тот пряный необъяснимый запах, от которого теряет голову. — "Отталкивать, отталкивать, ничего хорошего не выйдет." — Со мной переодеваться пойдёшь? — полу-издевательски ухмыльнулся он, скрещивая руки на груди, чтобы не шалили. — Я не против. — И я не против, — неожиданно выпалила девушка. — Пошли! Цвен опешил. Его хвалёная уверенность внезапно улетучилась. "Мы что, правда пойдём вместе? Что она творит?" — внезапным вихрем завертелось в голове у немца, он по-первости даже захотел на неё накричать, а с другой стороны, что ей будет? — "Она меня намеренно выводит?" — Ты не заболела? — скептически нахмурился он, щупая Алисе лоб. — Сначала "ой-ой-ой", а как меня облапала, так сразу понравилось? — мужчина улыбнулся настолько елейно, насколько это вообще возможно. Но это не помогло скрыть его нервозность. Во всём: в закрытой позе, показушной самоуверенности, в постоянных ядовитых усмешках, в издевательских словах, что он говорит, во всём сидит его напряжённость, постоянная борьба с собой, с проблемами, с окружением, повесившем на него ярлык злобного эгоиста и повесившем на нём первую половину креста. Вот что откликалось на его молчаливый бой в душе Алисы. Постоянная борьба. Только Кусь учуяла взмахи крыльев тёмных воронов, закруживших Круспе в плотном кольце. Её мысли точно так же её калечат. Кусь смотрит на него прямо, но слегка мимо. — Понравилось. — легко согласилась она, делая шаг вперёд, хотя расстояние между ними уже оставляло позади рубеж "коллег". Девушка хотела приобнять Рихарда за талию и подтолкнуть к раздевалке, но остановилась, оставив едва заметную дистанцию. Хватит с неё и пребывания в одной гримёрке. Ал ужасно хотела сблизиться с Рихардом, залезть в его жизнь, в его душу, докопаться до самых её истоков и убедиться, что он вовсе не плохой, не злой, не эгоистичный. И это маниакальное стремление порой слепило её, заставляло совершать безрассудные действия и непременно должно было стать причиной серьёзных проблем. — Пойдём, — она кивнула на дверь. Несколько секунд мужчина молча смотрел на неё, затем развернулся и покорно зашёл в гримёрку.

***

В темноте номера шевелились тени, когда через окна забегал свет от проезжающих мимо машин. Полудрёма и тишина лежали плотным одеялом над кроватью не спящей Джули и немыслимой духотой давили на грудь, рассаживая чертей по углам. Она лежала на спине, бездвижно глядя в потолок, и думала. За последнее время ей пришлось сильно сменить образ жизни. Кто такая Джульетта, учившаяся в медицинском университете? Кто такая Джули, лежавшая в больнице после несчастного случая с аварией? Кто такая Джус, разбившая горшок? Есть только Джу, смотрящая на белое, украшенное люстрой, небо. По какой-то причине она чувствовала себя рассыпавшейся на части. "Когда закончится тур, Алиса умрёт." — повторяла себе раз за разом, чтобы подготовить себя к этой мысли, однако следом, будто через раскрытую форточку, лезла какая-то ерунда. — "Она, пережившая столько дерьма. А я буду жить, хотя не могу переварить раздутую хуйню, произошедшую много лет назад." — кашлянула, чтобы услышать свой голос в темноте. — "Алиса умрёт, потому что устала приспосабливаться. А я буду жить дальше, зная, что её нет. Это так отвратительно, будто тебе сообщают, что у тебя онкология на последней стадии. Сначала борешься изо всех сил, навёрстываешь упущенное, а потом начинаешь терять силы, загинаться и скорбеть. И остаётся только ждать. Потому что уже ничего нельзя сделать." Она не смела допустить мысли, что тоже может наложить на себя руки... Как она бросит маму, радующуюся за её успехи, не подозревающую, что разрушительно-ядовитые мысли уже прошили Джу насквозь; как бросит группу, слишком нестабильную сейчас, чтобы пережить трагическую потерю двоих участников; как бросит маленькую Джульетту, пытающуюся найти выход в зеркальном лабиринте невыплаканных слёз..? После долгой тишины в коридоре зазвучал непривычно громкий голос Рихарда, с ним голос Ал. —...Мы ненадолго, туда и обратно... — Всё-равно. Я никуда не тороплюсь... Они думают, будто девушка уже давно спит. Или вообще о ней не думают. Это хорошо, они никогда не узнают, что скрывается за прямой осанкой и серьёзным взглядом. Джули подняла голову, вслушиваясь в затихающий на другом конце коридора шум, а затем вновь опустилась на нагретую подушку. "Ушли куда-то." — пусто подумала она. — "Может, бухать поехали. Пусть. Им полезно проветриться." — слова отдавали эхо, исчезающее в бесконечности. На некоторое время в её голове образовался абсолютный вакуум, который как будто выкачивал из неё последние мысли. Джу лежала на кровати, тяжело дыша. Будто это она умирала, а не Алиса. Как же хрупки человеческие жизни. Пару минут спустя в коридоре вновь послышались приглушённые голоса. —... Я совсем-совсем не выпил. Я клянусь тебе. — на заплетающемся английском убеждал голос Пауля, проплывая мимо двери Миллер уже в другую сторону. — Ага, как же, — не согласилась в ответ молодая девушка с интонациями Рины, нетвёрдо говорящей по-английски. — Ну не обижайся, я же совсем чуть-чуть! Я не мог не поехать со всеми. Я не стал делать так, как тебе не нравится. Я же люблю тебя!.. Джули бессильно раскинула руки в стороны. Опять кто-то ругается и скандалит, но довольно тихо и цивильно, стоит отметить. Пауль и Рина. Своеобразная парочка. Она попыталась закрыть глаза. И представила себе счастливый мир, который можно построить только в голове каждого человека — недоработанный, несовершенный, но яркий и мягкий, свободный, солнечный, дружный. Такой мир был у неё в раннем детстве, когда она шла купаться на море летом с родителями и не понимала значения слов "кромби" или "делирий", или даже просто "суицид". Говоря проще, когда она была ребёнком. В трёх- или пяти-летнем возрасте проблемы выглядят иначе, а родители помогают и учат их решать. Кто бы теперь ей помог...

*немногим ранее в соседнем номере*

Зайдя в номер, Кусь первым делом плюхнулась в кресло, к которому буквально прирастала вечером. Из присвоенного угла она наблюдала за тем, как Круспе, безуспешно пытавшийся отучить её от пугающего неотрывного взгляда наблюдателя, спокойно занимается своими делами. В последний месяц ему крайне тяжело передвигаться из-за трудно заживающей ноги, так неудачно травмированной перед туром, но он шёл на поправку, хотя боли частенько заставали его врасплох, заставляя тяжело осесть на ближайшую пригодную или не всегда пригодную поверхность, потому вечером он обычно ложился на кровать, втыкая в телевизор или телефон. Очень нравилось ему узнавать новости после концертного дня — происходило много интересного, пока группа на сутки отключалась от остальной реальности, занимаясь только выступлениями. В тот вечер, когда Рихард захотел на пьяную голову поговорить про убийство, Кусь уложила его в кровать, а сама спать не стала. Всю ночь смотрела на него со своего поста в углу. После произошедших за эти дни событий, и для Ал, и для Рихарда было бы глупо продолжать друг другу слепо доверять. Девушка всё ещё помнила удар мимо, чуть было не пустивший трещину по стене; "просто утренний стояк", приведший её в благой ужас; прижатые к подоконнику тазовые кости; а ещё в какой-то степени — ощущение горького дыма на дне гортани и связанную с этим тошноту. Немец в свою очередь помнит её принципиальное неповиновение; прохладные руки на своём теле, спускающиеся к паху и оглаживающие член; нездоровый, садистский блеск в глазах при упоминании убийства. Они друг друга вымотают, причём довольно скоро. На сей раз, хоть Рихард и сказал приятелям, что поедет спать, не торопился ложиться, а сел на край кровати спиной к Кусь, подперев подбородок напряжённо сжатым кулаком. Ему очень хотелось сделать последнюю ночь в Париже запоминающейся. Придумать хоть что-то. Создать историю, которую будут знать только они вдвоём. Стыдно сказать, но Цвену было в некотором роде горько с ней расставаться. — Ал! — протянул он, внезапно оглядываясь. Девушка вопросительно замычала в ответ, поднимая глаза с его поясницы, обтянутой чёрной футболкой, на выжидающее лицо. — Чего не ложишься? — А ты? — предчувствуя, что всё это не просто так спрашивается, недоверчиво ответила она. — Да так. Париж — город любви, все дела. Эйфелева башня за окном. — Угу. — нетерпеливо вбросила Кусь, гадая, чего же он хочет. — И? — Помню, мы приезжали сюда в начале нулевых и пошли гулять после попойки. Наткнулись на очень интересное и... М... Уединённое место, — насочинял Круспе, а про себя подумал: "Сейчас допиздишься, Цвен, ой допиздишься!" — И? — повторила Ал, не очень понимая, к чему именно он клонит. — Оно здесь недалеко. Если тебе не спится, пойдём хоть прогуляемся. — разворачиваясь всем телом, мужчина залез с ногами на кровать и уставился на гитаристку, выжидая её решения. Алиса поглядела на него скептически. "Чего это он решил меня на прогулку пригласить? Свидание что ли?" — она неуверенно дёрнула бровями, вспоминая, что нельзя хмурится в такой момент. — "Хуже не будет, так что почему бы и нет? Там ведь есть люди, он со мной ничего не сделает." — Ну ладно. — вздохнула она в итоге. — Пошли, только не залазь больше на кровать в тапочках. Рихард глянул на свои ноги и не без удивления обнаружил, что сидит в белых тапках с эмблемой отеля. Однако это уже было дело последнее. С небывалой лёгкостью он вскочил, будто не падал от усталости после концерта каких-то пятьдесят минут назад, и вперёд Алисы вышел из спальни, переобуваться. Девушка не сдержала улыбки ему вслед. — Дурачок, — она по-доброму сощурилась и направилась следом. Цвен учтиво закрыл за ней дверь, и пара направилась по широкому коридору к лифту. Шли они, несмотря на размах стен, довольно близко друг к другу, едва не касаясь руками. Дело в том, что Ал хотела хоть как-то обособить эту ночь, которую они, как бы двусмысленно не звучало, проведут вместе. Всё, что ей оставалось — идти рядом со своим извечным кумиром, надеясь на случайные прикосновения руками и ничего не значащие переглядки. Они стали коллегами, причём весьма тесными, но Кусь не могла перестать видеть в нём именно кумира, эталон, звезду, чем часто загоняла себя всё сильнее и сильнее. Рихард старался прикасаться к ней "невзначай" так часто, как только мог — то махнёт рукой немного сильнее, чем обычно при ходьбе, то случайно шагнёт чуть ближе к ней, чем раньше. Он старался устроить их вечерний досуг как можно интереснее. В конце концов, это его инициатива, и ему беспокоиться о развлечениях. — Ты не переживай, это всё быстро! — заверил он на ходу. — Мы ненадолго, туда и обратно. — Всё-равно, — махнула Кусь. — Я никуда не тороплюсь. — Можем пойти немного запутанным путём, но там очень атмосферно. — Не сомневаюсь. Они зашли в лифт и встали плечом к плечу, не глядя друг на друга. Просто втайне наслаждались приятным соседством. Круспе не беспокоился о том, какими путями, а самое главное — куда он её поведёт, как выкрутится. Сейчас ему было важно только то, что Ал рядом, доверяет ему после всего, что он наделал и наговорил. И мужчина был даже рад, что его изначальный план по отталкиванию девушки ради её же благополучия не сработал. А способствовал этому он сам. Рихард боялся представить, что было бы, окажись внезапно, что сердцем Алисы завладел другой, а сам он навсегда бы покинул её мысли. Наверное, так и сгорел бы от вечной нелепой неловкости. Кусь сама боялась этого, как огня — разве можно представить, чтоб она любила не Рихарда? Только в самом страшном и неправдоподобном кошмаре могло присниться такое. Вышли из лифта и по шикарному холлу, по красным коврам, вышли на свежий воздух. Парижская ночь встретила их летней свежестью и белизной множества столичных огней. Небо будто пожарили на сковородке, до того оно раскалилось и стало сине-оранжевым, подкрашенным фонарями, горящими окнами и далёким светом Эйфелевой башни. В такую погоду действительно всё-равно, во сколько и куда идти! Вдвоём прогулка приобретала куда более романтический подтекст, но никого это подсознательно не смущало, в отличие от сковывающей тактильной недостаточности. Оба замерли не в силах надышаться. — Мы сейчас пойдём вниз по улице, в сторону от Эйфелевой башни, — чуть наклоняясь к Ал, расписал Рихард. — И свернём на улицу Оберкампф, будем удаляться от центра. — Не надо, — сказала девушка и отстранила его, делая первый шаг от выхода. — Я ничего не понимаю, просто веди. Расскажи лучше, как вы впервые приехали в Париж. Рихард удовлетворённо хмыкнул, поражаясь глубине её доверия, и стал доставать из своей не всегда надёжной памяти намёки на просвет. Он не мог сильно ускорить шаг из-за ноющей ноги. Девушка подстроилась под его ритм ходьбы. — О... Ну, это было довольно давно. Мы так набухались, что я вряд ли вспомню что-то ещё. — Кроме места? — поддела догадливая Кусь. — Оливер не пил. Он наутро привёл нас туда снова. Ни за что бы не узнал, если бы не он. Просто это место действительно тихое. В Берлине, конечно, тоже есть... Но тут по-другому. — Там красиво? — спросила девушка почти нетерпеливо. — Там спокойно. — Доверюсь тебе. — После всего, что я делаю? — А почему не должна? Мужчина пожал плечами. Действительно, почему бы и нет? Она называла его бестактной нетолерантной свиньёй, но он бы за ней пошёл. Но дело в другом — девушка вызывала расположение на подсознательном уровне. — Я думал, ты испугаешься. — озвучил свои опасения Круспе. — Я не из пугливых. — совсем ребячески усмехнулась Алиса. — Чего я должна была испугаться? — Моего напора, — перечислил он в ответ. — Удара в стену, оскорблений, пьяных приставаний... Членатости. — Пф! — она закатила глаза. — Пугаться трудностей судьбы? Таких мелочей? Можно, но не в долгосрочной перспективе. Не люблю попусту трястись от страха. А я думала, ты испугаешься моего... рассказика про убийство. — Я был бухой, я особо не вникал в детали. — в омерзении к себе скривился мужчина; однако он всё запомнил, в мельчайших деталях. — Но рассказывала ты красноречиво. Они шли неторопливо, бездумно заглядывались на французские домики, избегали смотреть друг на друга, вышагивали медленно, будто вёсельные лодки в бухте, а вокруг плыло всё остальное. Улочки тянулись лента за лентой, выстилая новые метры асфальта под ногами. Витьеватые фонари вдоль тротуара покорно пропускали пару вперёд. Всё вокруг словно только того и ждало. Шли долго, минут сорок, изредка о чём-то болтали, становилось всё сложнее подыскивать темы. То берлинские парки, то важность перерывов на перекур, то вопрос о необходимости смены деятельности, то любимые книги. И никакой политики. Оказалось, что у них много общего, но темы неумолимо иссякали. Улицы, по которым они проходили, постепенно становились всё более пустыми. Неясно, стало ли страшнее или романтичнее. Свет приглушался, когда они отдалялись от центра. Вышли в тихий спальный район. Что удивительно для большой европейской столицы, вокруг ни души. Над головой светят звёзды, проплывают тонкие, как ситец, облака, в спину поддаёт прохладный, освежающий ветерок, будто подталкивающий вперёд. А весь парижский свет остаётся позади, словно не хочет им мешать. Что происходит между ними двумя? Приобретает ли жизнь новую ценность? Алиса глубоко задумалась. В конце концов, у неё есть Рихард. Пускай он бывает грубым, эгоистичным, непроходимым идиотом, но всё-таки старается загладить свою вину, которую рано или поздно признаёт, что уже радует. Зачем же ей тогда кончать жизнь самоубийством? Толком и не пожив, не увидев чего-то стояще-хорошего, она могла сослаться на единственный стабильный ориентир — любовь к Круспе. Тот значил для неё нечто большее, чем намётки идеального тела или привлекательное лицо, чем остроумие и стойкость. Он — её жизнь, её дыхание. Он — миллион градусов, которые её спасают. Он — спасительный самолёт к эмиграции, побег из триколорной клетки в чёрно-кроваво-золотую западню с другим названием. Он — "ещё пару риффов, пока пальцы не кровоточат", "ещё пару часиков, пока не упала в голодный обморок", "ещё одно оскорбление". Его она готова терпеть, его она готова в любой момент расцеловать, потому что чувства в ней бурлят каждый миг, что она бесцельно топчет эту землю. Ал хочет снова прикоснуться к нему, к его коже, к его телу, к его волосам, к его губам... к его члену, если ему будет от этого приятно. Она готова позволить ему доминировать над ней. Крайне разрушительное чувство. Но девушка ничего не ощущает, лишь фатальное удовольствие прикосновений, кроме которых ей ничего не надо, но... Если за прикосновения придётся заплатить натурой, она, так уж и быть, согласна. Согласна падать в бездну грязных, порочных мыслей, ласк и похоти. Падать рядом с ним. Если когда-нибудь сможет его достичь. Она готова ради него не только умереть, она готова жить ради него. Так может ей стоит остаться ради него? Пройдёт лето, она встретит с ним осень, зиму, напросится на новый год, всё-равно ей праздновать не с кем. Так может остаться с ним?.. Они слишком разные, и Алиса это знает, не обращая внимания на их мелкие незначительные схожести, выведенные искусственно. Как знает и то, что никогда не сможет быть с ним счастлива, и никогда не сделает его счастливым. Это ясно, как и то, что Земля круглая. "Лучше прямо сейчас уйти, и прекратить этот цирк. Я даю себе слишком большие надежды." — рассуждает она, не без сожаления косясь на его меланхолично улыбающееся лицо. Они не похожи на пару. Скорее на странных, не пойми как познакомившихся друзей или отца с дочерью. Но они пытались выглядеть как пара, ибо внутренне каждый из них мечтал быть парой. Вдруг тротуар поднимается резкой ступенькой, не давая пешеходам заснуть. Задумчивая Кусь не замечает препятствия и не успевает поднять ногу. Носок кеда зацепляет бордюр, и девушка чувствует, что голова вот-вот резко ухнет вниз, а следом и всё тело. — Мамочки! Ощущение свободного полёта настигает её слишком быстро. Внезапно падение прерывает очутившаяся на пути рука Рихарда. Он круто разворачивается, ловя девушку поперёк живота. Ему с филигранной точностью и лёгкостью удаётся её удержать. — Осторожнее. — спокойно говорит он, а у самого сердце бешено колотится. Мужчина помогает спутнице выпрямиться и берёт её руку в свою. И не отпускает на протяжение всего оставшегося путешествия, а то, не дай бог, всё-таки грохнется. Второй раз за день он её ловит. Так хорошо ощущать её мягкую прямую ладошку в своей. Пройдя, наверное, целый час, они оба начинают чувствовать нарастающую неловкость. Что они должны ещё обсудить? Зачем они идут вдвоём, держась за руки, хотя не так давно на дух друг друга не переносили? Даже коллеги их друзьями не считают. Да и какая дружба между молодой девушкой и зрелым мужчиной? Чего смеяться? И их спасает Арка... Белая, на вид — древняя, как сам Париж, высокая. Поросшая цветочной лозой. Настоящая свадебная арка. "Вот тут всё и решится." — набатом бьётся в мыслях у обоих потусторонний голос, нагоняя тревогу и тоску. Ал замечает приметную арку ещё издалека, и начинает экстренно думать, как завершить неожиданное свидание, пока она окончательно не потеряла над собой контроль. Долго сочинять не приходится. На подходе к арке они останавливаются. — Ну вот. Дальше нам не пройти. — констатирует Ал почти радостно и с наигранной улыбкой смотрит на Круспе, театрально вздёрнувшего тонкие брови; их драм-кружок выглядел комично, они и сами в курсе. Она и сама не знает, что бы такого придумать, чтобы отвертеться и не идти дальше. Ещё хоть десять минут она не выдержит, иначе рой колибри обглодает их, высосет через хоботки, оставив два холодных трупа. Рихард чувствует необъяснимое облегчение, он сам не планировал, что всё зайдёт так далеко — до держания за ручки его всё вполне устраивало. Но почему... почему так плохо и тяжело в груди, будто на перроне или в аэропорту перед долгим расставанием? — Это же Арка... Поцелуев, — обособленно произнесла девушка, найдя, чем объяснить свою резкую остановку. — Пары, проходящие под ней должны целоваться, иначе их ждёт... Алиса уже не представляла, как закончить свою нелепую выдумку хоть капельку правдоподобно. Конечно, никакой арки поцелуев в Париже она знать не знала, а ляпнула первое, что пришло в голову. Но, с другой стороны, чем нелепее, тем лучше — выше вероятность, что Рихард не поверит, покрутит пальцем у виска и пошлёт невменяемую куда подальше. Тема любви и отношений была между ними отчасти табуирована, поскольку девушка довольно болезненно реагировала на это, ведь думала, что Круспе чуть что бросится играть её чувствами. Рассудив, что целовать он её точно не будет, Кусь придумала Арку Поцелуев, чтобы просто сказать, мол, дальше не пройти, а затем развернуться и пойти назад в отель, посетовав на обстоятельства для приличия. — Семь лет несчастий. — добавил Рихард. — Я слышал. Кусь уставилась на него, как умалишённая. В ней поднимались одновременно недоумение, возмущение и благодарность. "Зачем? Зачем он мне подыгрывает? Согласись, и мы уйдём. Мы больше никогда не вспомним об этом. Никакой Арки Поцелуев нет! Я её выдумала! Это всего лишь мечты! Глупые несбыточные мечты о тебе, которые я лелею каждую ночь!" Всё-таки ложь, даже самая нелепая и незначительная, способна разбить жизнь на до и после. Мужчина медленно и будто нерешительно повернулся к ней. Одна рука всё ещё была в его ладони. Он всё для себя решил. Сейчас или никогда! Его сердце уже вырывается из груди, сводя с ума своим стуком. Надо сделать хоть что-то, перестать втаптывать Ал и её чувства в грязь, показать, что она не на последнем месте... Вот он — лучший способ запомнить парижскую ночь. Всего лишь за секунду Алиса почувствовала, что произойдёт дальше. Вдруг Рихард наклонился к ней и быстро прижался горячими губами к её приоткрытому от удивления рту. Закрыв глаза, будто бросаясь в омут. "Carpe diem." — подначил себя Круспе. Он не боялся удара или крика, он не боялся ненависти, как если бы был подростком со своей первой любовью. Он боялся, что передумает. С этим поцелуем он взвалил на себя ещё большую ответственность, потому боялся, что это лишь мимолётная влюблённость или наваждение. Всё, чего он хотел — привнести хоть каплю любви в их одинокие измученные жизни. В одно мгновенье, когда их губы соприкоснулись, сердце Кусь сжалось от ужаса. Украден. Её первый поцелуй без вопросов и размолвок украден. Горячие сухие губы мягко соприкасаются с её. Это было сладко, но не в том привычном приторно-сахарном смысле, и это действовало сильнее, чем антидепрессанты, удерживающие её в здравом сознании. Её, наконец, осенило: вот тот источник кисло-сладкого восхитительного запаха. Нет, всё-таки она рада, безумно рада! Она в экстазе от того, что Рихард — её любимый, вожделенный Рихард — поцеловал её. Вместе всего на пару секунд... Рихард едва уловимо пытается отстраниться, глядя затуманенными полуприкрытыми глазами вперёд. "Это было лучшее, что со мной произошло за последнее время..." — не успела эта мысль обратиться в слова в темноволосой смурной голове, как Рихарда накрыла новая неожиданная волна эндорфина. Кусь почуяла, что он вот-вот отстранится. Её всколыхнуло изнутри от волны счастья. Она не хотела его терять. Отчаянно качнувшись вперёд, девушка возобновляет поцелуй, отвергая все свои обиды, ругательства, бессонные ночи и слёзы о несбыточной любви, оставляя их позади себя. Дрожит, но пытается быть настойчивой. И Цвен отвечает взаимностью. Как ночные лилии, они раскрываются под мягким лунным светом. Девушка тянет руки выше, к его лицу. Одна дрожащая кисть гладит мужчину по щеке, другая скользит к затылку и взъерошивает чёрные, куда чернее этой ночи, волосы. Алиса теряется в миллионе ощущений уязвимого тела, любой ветерок, любой вздох, движение посылают табун мурашек вдоль позвоночника. Рихард наконец может прижать её к себе, успокаивая и себя, и её. Может погладить её спину с выпирающими угловатыми лопатками, оправданно щекотливо провести по шее. Он не позволит себе закрыть глаза, наблюдая, как подрагивают даже сомкнутые веки Алисы. Любимой Алисы. Его Алисы. Девушка будто наконец ожила. Она пришла в движение после долголетней спячки. Ей так не хватало этой любви, что теперь она распирает несчастную изнутри! Она наконец чувствует себя нужной в чужих объятиях. Ал не может, как ошалелая, не вываливать всю свою нежность враз, проявляя крайнюю напористость. Она даже не с нежностью, а с кипящей страстью пробует его губы, лезет с языком, однако Рихард ведёт себя куда спокойнее, хоть и мгновенно поддаётся, но ведёт. Как старший, как более опытный и, возможно, более рассудительный. Он впитывает все её действия, каждое прикосновение, поглаживания, углубляющийся влажный поцелуй. Мужчина чувствует, что девушка полна энтузиазма, но она неопытна. Тем не менее, он держит её ритм, безмолвно направляя и поддерживая. Гладкие языки борются в диком танце, как петляющие рыбы у морского дна. Горячо. Телом к телу, музыканты жмутся друг к другу ближе, не думая ни о чём, кроме, пожалуй, мечты никогда это не заканчивать. Алиса чувствует, будто вот-вот расплавится. Ей нравится всё: вкус, тепло, влажные, вгоняющие её в краску звуки. По-первости она не сразу разбирается, как дышать. Всего слишком много, что кружит голову не хуже каруселей. Но это — логическое завершение их притворной ненависти, вечных соревнований, обид и страхов. Или нет? Они с трудом разрывают поцелуй, понимая, что не хотят завершения. Они теперь вообще больше ничего не хотят. Ни возвращаться в отель, где после накатившей страсти придётся лечь в одну постель, по-новой накидывая на себя в спешке роли коллег; ни ехать в Ганновер, объясняя остальным членам группы, почему они уехали спать раньше всех, но не выспались; ни, чёрт побери, отпускать друг друга! Им вообще теперь не хочется покидать Париж и эту арку! Им не хочется, чтобы время шло вперёд, унося их всё дальше и дальше от этого момента... Ал жалостливо смотрит на Рихарда. И тот отвечает испуганным взглядом, предчувствуя, что что-то не так. Это как принять наркотик — жить дальше, ощутив это счастье. Это большая ошибка — неясно, как теперь смотреть друг на друга по-прежнему. Стоит бушующим гормонам успокоиться, как всё встаёт на свои — отвратительные, мерзостные, ужасные! — места: Ал тянется к любой ласкающей или хотя бы просто не истязающей её руке, Рихард ищет замену своим прошлым, чтобы заполнить пустоту в груди, убеждая себя, что он не один и он не безнадёжен. Они — по-прежнему они, им по-прежнему больно, и никакая любовь не спасёт их от этого. Девушка мягко, но настойчиво отстраняет его руки. — Нам нельзя так. — Кто сказал? — резко, отчаянно допытывает Круспе. — Кто тебе сказал? Покажи, я его на части порву! Мы должны быть... — Рихард, — умудрённо, ласково улыбаясь, произносит Ал. — Нам нельзя. — и повторяет, ведь он сам понимает, почему. Слишком хорошо. — Алиса, нам всё можно! С тобой я чувствую себя живым, ты не можешь так поступить! — воспротивился мужчина, решительно обхватывая её одной рукой за талию, но Кусь изворотлива и легко уходит от не желательных более прикосновений. — Мы не дадим друг другу счастья, мы только друг друга разрушим... — она покачала головой. — Кусь! — истерично выкрикнул Цвен. — Нет, Рихард. — обречённо сказала она, отступая в сторону. Мужчина метнулся было за ней, но особый взгляд её тусклых обесцветившихся глаз удержал его на месте, будто цепь — натянувшую её собаку. — Я изменюсь! — вымолил он, протягивая ей руку в попытках остановить. — Я стану тем, с кем ты будешь счастлива, вот увидишь! Девушка посмотрела на него, испуганно пятясь маленькими шажками. Сердце колотилось, как после марафона, но скорее от испуга собственной реакцией, чем криком Рихарда. Её не пронимал злобный, жалобный, молящий вопль, она умела быть безразличной к пиковым проявлениям эмоций. — Пожалуйста... Она нервно помотала головой и развернулась, быстрым шагом скрываясь за поворотом на соседнюю улочку. Снова обманутая собственными ожиданиями, снова не нужная. Круспе сжал челюсти до скрипа зубов, до боли, до онемения, лишь бы не закончить всё как всегда — диким душераздирающим воплем отчаяния. С чего он взял, что любовь решит все его проблемы? Ему и так уже никуда не деть аж три "плода" своих прошлых любовей. От него все бегут, как от лесного бушующего пожара, от разрушительного пламени. Он боится сделать хоть что-либо снова. Он парализован. Но сердцу, как известно, не прикажешь. — Я люблю тебя. — прошептал он в ладонь, ставшую тиском для рта, принёсшего столько страданий и бед, говоря всякий отвратительный бред; и вот наконец он сказал что-то хорошее. — Я люблю тебя! Боже, как я люблю тебя! Крик всё же вырвался наружу, пробуждая, наверняка, жителей близлежащих домов, но волновало ли теперь это Рихарда? Очень вряд ли. Кусь свернула на улочку ещё более тёмную и узкую, чем та, где они нашли арку. Девушка закрыла рот рукой и шла, быстро-быстро перебирая ножками. Её пробрал озноб, но далеко не от ветра. За спиной, там, уже вдалеке, послышался пронзительный, надрывный вопль, переходящий в высокий вой. Ал лишь сильнее прижала руку к лицу, сдерживая запоздалый поток жалостливых слёз, и продолжила вихляющий путь до отеля. Сердце заходилось припадочными ударами, но ноги исправно шли — почти бежали — в сторону отеля. Девушка жалела, что ради их общего блага пришлось подумать головой и так поступить. Больше всего на свете ей хотелось вернуться и провести всю ночь в его объятиях. Поступать по велению разума оказалось так невыносимо тяжело, да и видимых плюсов не давало. Она шла не той дорогой, которую произвольно проложил Круспе, а той, что выбрала она сама — то есть тёмной, одинокой и длинной. Благо, ориентиром служил биологический компас, всегда безупречно определяющий, почему-то, восток. Идти пришлось значительно дольше, часа полтора. Алиса плакала навзрыд, подходя к отелю. От Эйфелевой башни уже тошнило. И у гитаристки было аж четыре варианта: первый — Круспе уже пришёл и лёг спать, второй — Круспе вернулся, но ждёт её, третий — Круспе ещё не пришёл, и четвёртый — Круспе с горя поехал бухать, и его не будет всю ночь. Хотя, пожалуй, они уже достаточно опьянили друг друга горем сегодня. Все эти варианты — мысли Шрёдингера. Пока она не вошла в номер, все они и верны, и неверны одновременно. Перед дверью в номер девушка утёрла слёзы тыльной стороной кисти, хранящей тепло Рихарда. Кусь прислонилась губами к центру ладони, пытаясь собрать его запах. Легче не стало. Вошла в номер. Там никого не было. Не включив свет, она пошла по коридорчику в спальню, опьянело прислоняясь к стене в поисках опоры. Не раздеваясь, Алиса завалилась на кровать в кромешной темноте. Она не собиралась никого ждать, просто спать не хотелось. Ноги её не держали. День выдался просто ужасным, отвратительнейшим. Хуже не придумаешь. А она даже и не вспомнила, что сегодня же отыграла концерт. Напуганная, одинокая, дрожащая на огромной холодной кровати, свернувшись в позу эмбриона на боку. Ал медленно отсчитывала минуты, замирая от каждого звука в наступившей тишине. Колибри стихли... К трём часам ночи дверь бесшумно распахнулась. На подкошенных ногах в номер ввалился Круспе и, едва удосужившись закрыться от непрошеных гостей, обессиленно завалился на кровать, как и Кусь, в одежде. Он полежал немного на спине, раскинув руки, затем попытался приподняться и посмотреть, не спит ли соседка по кровати, но быстро плюнул на это дело, повернувшись спиной. Ал могла лишь слышать его быстрое напряжённое дыхание, а когда попыталась обернуться, чтобы утешить, получила довольно грубое и сдавленное: "Спи!" Будто Цвен задыхался. Возможно, он мечтал помереть вот так — на разных углах кровати с девушкой, которую безумно полюбил. На деле всё было куда прозаичнее. Рихард ничуть не пожалел о своём скоропалительном решении. Но он плакал. Как подросток, позорно плакал в подушку, не позволяя себе помочь...