Временные трудности

Что заставляет людей ставить на первое место себя? Таких немало. И зачастую люди с такими установками не рождаются, смена приоритетов происходит обычно после некоторых травматичных событий: утери или предательства, вечной разлуки или безответной любви, когда теряется вера в людей, и всё, что остаётся — пытаться сделать себя хоть немного счастливее. Рине не повезло с самого детства — родилась первая в неблагополучной семье, с ранних лет не видела ничего, кроме пьяницы-матери и тирана-отчима. Младшие дети зачастую взваливались на её плечи, когда родители были не в состоянии за ними углядеть. Денег не было банально на пропитание, а прокормиться трём детишкам самостоятельно было крайне тяжело. Райс никогда не считала себя выдающейся. В ней не было качества, которое можно было бы назвать главным: она не была физически хорошо развита, она не питала любви к учёбе, она не любила большие компании, не шутила и не ходила гулять. О каких-то больших высотах она и не грезила. Пожалуй, любимым её делом всегда было рисование. Вот уж где мало кто мог её превзойти. Чем ещё мог заниматься ребёнок, у которого было не особо много игрушек и друзей, зато было воображение? Рину занимал чистый лист и чёрный карандаш. Когда она достигла совершеннолетия, и без того несладкая жизнь ударила под колени. Но девушка была готова к тому, что в детском доме для неё уже не будет места. Райс поступила в колледж. О выборе направления речь не стояла — дизайн и только дизайн! Поступление прошло для неё легко, поскольку выпускникам из детдома давали сильное преимущество. Рина отучилась, начала работать, но в небольшом городе зарабатывала гроши. Это её не устраивало. Уже через год она стала постепенно подбираться к столице, работая не покладая рук. Предложений стало куда больше, пока спустя три года после завершения обучения ей не предложили хорошую вакансию заграницей. Кто знал, что там она встретит старую знакомую? Алиса стала совсем другим человеком, но не особо вышла за рамки изначального пути. Скорее, просто завершился процесс, начатый ещё в школьные годы. Вектор её развития не вильнул в сторону ни на дюйм. Насколько её потрепало дорогой? — сильнее, чем можно было предположить. Но Рина больше не горела желанием с ней общаться. Пока она выживала в адских условиях, где ей пришлось учиться отстаивать себя и свои границы, у подруги жизнь складывалась вполне сносно — отучилась в университете, уехала заграницу, нашла хорошую работу с хорошей зарплатой, а теперь вот вообще встала на путь мировой звезды. Райс могла бы сказать, что просто завидует, но это была далеко не простая зависть. Ей не хотелось отнимать у неё лавры, не хотелось отбрасывать её на шаг назад. Ей хотелось, чтобы, пройдя этот путь, Ал испытала хоть какие-нибудь трудности. Хотя бы немного похожие на то, что испытала сама Рина. Тогда, возможно, Алисе не пришлось бы рыдать в их первую встречу, вечно выкидывать какие-нибудь штучки, привлекая к себе внимание. Жить стало бы куда спокойнее, между прочим. Но после того, как Райс случайно подслушала то, что сказал Рихард, становилось как-то не по себе. Что-то внутри подстегнуло несгибаемую Рину пойти к Ал, попытаться ей помочь. Утешить. Возможно, она в тот момент подумала, что не хочет оставлять бывшую подругу один на один с болью и одиночеством. Считала её слишком слабой, чтобы справиться?.. Невысокая русская неслась по коридору, как паровоз. Она так сосредоточенно переставляла ноги, что и не заметила, как налетела на стоявшего посредь дороги мужчину. Девушка сама не поняла, что произошло, и отступила на шаг, чтобы разглядеть внезапное препятствие. — Пауль? — быстро удивилась она, заставляя мужчину резко обернуться. — О, Риночка, привет! Я думал, ты уже уехала. — Ландерс засверкал широкой улыбкой и уже раскинул руки, чтобы её обнять. Однако у Рины не было на это сейчас времени, что она прекрасно осознавала. Ловко увернувшись, девушка нетерпеливо спросила: — Где гримёрка Алисы? Мне срочно нужна Алиса. — произносить это имя спустя столько лет было довольно необычно. Всего лишь на миг русская усомнилась, несёт ли этот набор букв хоть какой-то смысл. Так ли зовут гитаристку теперь... — Она прямо по коридору и направо, там будет указатель. — словоохотливо указал Пауль, но вид его стал серьёзнее. — Что-то случилось? На тебе лица нет, дорогая. — Нет. Ничего такого. Мне нужно кое-что сказать Алисе. И всё. Я приеду поздно, возможно, так что можешь ехать отрываться в клуб, или где вы там сходки устраиваете? — Хорошо, — пожал плечами немец куда более расслабленно; официальное разрешение на афтерпати у него есть, так что теперь можно не бояться навлечь на себя гнев второй половинки, как это произошло в Париже. — Как знаешь. Я всегда на связи, если что! Пауль был милым, очень милым мужчиной. Но язык у него без костей, да и заставлять его переживать совершенно не хотелось. Рихард ведь его друг. Так что Райс рассудила — не станет ему рассказывать о том, что случайно услышала за дверью гримёрки соло-гитариста, когда пошла к нему... А впрочем, зачем она пошла к нему, это уже неважно. Сейчас важно найти гримёрку Кусь и подыскать правильные слова. Отыскать гримёрку оказалось не так уж и сложно. Райс была не из робких, поэтому не стала долго мяться у двери, сразу постучала и, получив медленное глухое разрешение, вошла. Внутри гримёрка девушек ничем не отличалась от остальных: так же стоял небольшой чёрный диванчик, два кресла, место напротив входа занимал большой стол для гримирования, между креслами стоял журнальный столик поменьше, а по углам располагались торшеры. Прямо рядом с одним из кресел, на полу, гитаристка расположила небольшой домашний комбоусилитель, в который она подключала гитару, чтобы репетировать перед концертом. На этом самом кресле она и сидела, вполоборота к двери, когда увидела на пороге Райс. Кусь пару секунд смотрела на неё спокойно, потом лицо её вытянулось от удивления. Но девушка ничего не сказала. — Привет, Алиса, я пришла с тобой поговорить. — О чём, прости господи, ты хочешь со мной говорить? — положа руку на сердце, Ал действительно не собиралась верить её приходу, её словам, вообще её существованию на одной планете с ней самой. — Слушай, — Райс не знала, с чего начать, и шагнула вперёд, давая себе время на раздумья. — Я тут узнала, что Рихард тебя бросил. — Ой, не начинай. — нахмурилась Алиса, поднимая руку, чтобы её остановить; сама мысль о том, чтобы оказаться рядом с бывшей подругой один на один в комнате, да ещё и так близко, бросала её в нервическую дрожь. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Рихарде. — затараторила она. — Всё совсем не так! Он меня не бросал, мы даже не встречались, да и вообще я сама виновата в этом. — Ты не виновата. Второй раз за день Ал замерла в ступоре. — Пардон? — заискивающе наклоняя голову вперёд, переспросила она. — Ты. Не. Виновата. В этом нет твоей вины. Ты не виновата. Когда люди бросают, это просто их воля, не больше... — Не смей говорить мне про то, чья это воля. — оборвала Ал, опуская глаза. — Просто... Просто не надо. Когда люди бросают, это... Короче, не говори об этом. — Ой, а тебе-то откуда знать? — не сдержав порыв негодования, Рина закатила глаза. Она пришла помочь этой дурочке, а та думает, что и сама прекрасно справится, ведь она так хорошо знает людей! Если ей легче всё взвалить себе на плечи, то пожалуйста. Не очень-то и хотелось тратить своё время. — Я сама бросала дорогих мне людей, — решительным и бескомпромиссным голосом выдала Кусь и тут же до скрежета сжала зубы. Она скрестила руки на груди, ознобленно отворачиваясь. Ей было ничуть не больно говорить о том, что и кого она оставила, но совесть всё-равно глодала её до рёбрышек. Алиса никогда не гордилась тем, что уехала из России, эгоистично оставив брата и друзей, которые, скорее всего, в ней очень нуждались как в поддержке, опоре, лидере и воспитателе. Но свои амбиции девушка всегда ставила впереди нужд ближних. И если бы случилось так, что на кастинге в Rammstein могли взять только одну из конкурсанток, то Ал бы выдвинула исключительно свою кандидатуру. Ей было ужасно стыдно за это, но она не могла перестать так поступать, если хотела хоть чего-то добиться в жизни. По крайней мере, раньше. Пока Рина застыла, не зная, что ответить, Алиса продолжила. — Ты этого не знаешь. Никто этого не знает. Но... Мне пришлось оставить всё, что было мне дорого, когда я уезжала сначала из родного города, а потом из России. Я оставила всё, что у меня было, не зная, приобрету ли я что-то взамен, — Ал говорила спокойным голосом, даже слишком спокойным, будто она уже долгие годы назад смирилась с этим, и никогда не сомневалась в правильности своих решений. — Я бросила младшего брата, и ему пришлось остаться с нашей горе-матерью. Ты просто не представляешь, как больно было видеть, как он в слезах бежит за поездом и орёт, умоляя меня остаться. Я бросила Лёшу, которого безумно любила. О, ты наверняка помнишь, как я его любила! Я готова была убивать и умирать за него, сколько угодно раз. Я готова была переломать хребты всем, кто смел говорить, что с ним что-то не так. Я бросила друзей, дом... Могилы бабушки и дедушки. И я даже не знаю сейчас, убирается ли на них кто-то в родительский день. А ведь я столько сил потратила на то, чтобы организовать похороны бабушки. Я так их любила... Рина неловко прикусила губу. Сколько лет они не общались? Она не знала, что бывшей подруге пришлось такое пережить. Давно ли она стала такой непоколебимо-спокойной, рассказывая о том, что вгоняет хрупких людей, вроде неё, в отчаяние и слёзы ночами? Или она уже давно перестала быть хрупкой? — Ты не знаешь ещё вот чего, — продолжила тем временем Алиса всё с тем же ледяным спокойствием и грустной улыбкой на губах. — У меня была банда, и мы бегали по улицам чуть ли не круглые сутки с битами. Потом такой своей битой я забила до смерти твоего отчима. Но это ты слышала. — она легко вздохнула, прикидывая в голове интересные фрагменты своей жизни, и, словно читала интересную книгу, увлечённо рассказала: — Я училась в другом городе, в ВУЗе, и никого там не знала первые пару семестров, так как была на все сто погружена в учёбу. Одной ночью я слегка заблудилась, и меня избили пьяные мужики в подворотне, потому что посчитали меня фашисткой. Я подумала, это расплата за убийство твоего отчима. — Алиса пожала плечами, не замечая, как округляются глаза Рины. — Когда я приехала в Германию, я довольно быстро нашла хорошую работу, там была большая конкуренция на место, и меня даже прокляла одна забавная дамочка, потому что я её обошла. Спасибо моим преподавателям на журфаке. Но начальник, видимо, имел на меня не совсем профессиональные взгляды, о чём открыто сказал, когда я пришла увольняться в мае. И он чуть меня не изнасиловал. А немногим позже, перед первым концертом, тоже в мае, до меня домогался незнакомец в парке прямо у моего дома. Она вдруг прямо посмотрела в глаза Райс и, прочитав там очевидный испуг и шок, вздохнула. — Но это только самые яркие моменты в моей жизни. Я уже не говорю об одиночестве, тычках на работе, учёбе, о захватывающем меня с головой омуте воспоминаний, а так же о проблемах с психикой, о которых я точно узнала лишь недавно. — весь этот автобиографический монолог её слегка утомил. Гитаристка наклонилась чуть вперёд и с серьёзным выражением лица спросила у Рины: — Ты думаешь, после всего этого два разрыва в один день меня сломают? — усмехнулась она, а затем вдруг откинулась в кресло. — Правильно думаешь. Я решила, что всё-таки умру в августе. — она ничуть не усомнилась в своём решении, а голос был твёрд, как камень. — Не вижу смысла жить дальше, если Рихард будет просто мной пользоваться при любом удобном случае. А он будет, потому что я ему позволю. А тебе — нет, так что уходи, раз уж ты увидела, что в помощи я не нуждаюсь. Пока Райс экстренно переваривала информацию, Кусь встала с кресла и подошла к ней, крепко взяла за локоть и развернула к выходу. В тот момент в голове у пришедшей витало слишком много мыслей, чтобы сопротивляться, но она нашла в себе силы упереться ногами в пол, не позволяя выпихнуть себя за дверь. "Ещё только не хватало, чтобы эта горе-суицидница меня турнула, так и не поняв, что она на самом деле ничего не знает!" — Погоди! — быстро перебила Рина, упираясь руками в дверной проём. — Ты не знаешь кое-чего. Прошу, послушай меня. Всего минуту. Однако Кусь уже не хотела ничего слушать и продолжала молча тянуть девушку к выходу. — Рихард не хотел тебя бросать! Он не видел другого выхода! Он просто не хочет причинять тебе вред! — Прекрасно! — с уловимой толикой злости Алиса внезапно остановилась, грубо развернула Райс на себя и выпалила ей в лицо: — А теперь возвращайся к Круспе и передай ему, чтобы приходил сам, а не посылал бог весть кого, если хочет что-то изменить! — Он не посылал меня! Я услышала, как он говорил с мужчиной, который вечно с ним таскается. Алиса сердито засопела, продолжая буравить её взглядом. — Джо что ли? — Я понятия не имею, как его зовут. — Как бы то ни было, на выход! — рявкнула Ал, с силой пихая девушку в плечи, пытаясь заставить её переступить порог гримёрки и захлопнуть дверь. Но Рина не собиралась так просто уходить. Теперь, когда она узнала, что же происходило с бывшей подругой все эти годы, она решила во что бы то ни стало выведать больше. В конце концов, может всё не так, как показалось на первый взгляд? Что, если Алисе нужна помощь, которую Райс может оказать, тогда... Но нет! Нет-нет-нет! Это не её зона ответственности, все эти любовные страсти и психологические драмы. Своё она уже отмучилась. Русская только хочет выйти замуж и прожить спокойную безбедную жизнь. Чужие проблемы её вовсе не интересуют. Или интересуют... — Алис, может всё-таки поговорим? — А, так теперь ты хочешь со мной говорить? — бросив пустую затею с тем, чтобы выпихивать сопротивляющуюся Рину, Алиса нахмурилась. — Теперь ты хочешь со мной знаться? А как же твоё "теперь мы чужие люди!" — передразнила она, ведь так хотела уязвить девушку, ткнуть её носом в её же слова, заставить чувствовать стыд. Она, конечно, предполагала, что стыда там давно уже не накопать. — Да, мы чужие люди, потому что я ничего о тебе больше не знаю! — скрестив руки на груди, Райс хмыкнула. — Ты стала совсем другим человеком, как и я, понимаешь? Но мы можем всё изменить, заново познакомиться. — Мы стали другими людьми, — нервно закивала Ал. — И да, ты ничего обо мне не знаешь. Так пожалуйста, узнай то, что я больше не знакомлюсь. — Это смехотворно. — Да. Но на что ты надеялась после того, как мне разбили сердце?! — источающее обиду лицо Кусь скосило жалостливой миной, голос скрипнул, предвещая, что та вот-вот заплачет, если не сдержится. — Я больше не хочу никого знать, я не хочу, чтобы кто-то ко мне привязался, а я потом просто умерла. С резким выдохом гитаристка приложила одну руку к голове, пытаясь удержать бешено рвущиеся мысли. Сейчас любое её слово могло стать деструктивом, а потому доказывать что-то затвердолобившейся Райс она не собиралась. Глупо тратить на это силы, когда на себя саму едва хватает. Поэтому Кусь просто отвернулась от неё со словами: — Делай что хочешь, я больше не буду обращать на тебя внимания. — Да я помочь тебе хочу! По старой дружбе. Как ты не понимаешь? Алиса не ответила. Её силуэт отдалился от девушки. Гитаристка вернулась в кресло и улеглась в него, свободно раскинув руки и ноги, позволяя им свисать свободно и болтаться, как раскисшим макаронинам. Её настроение и так было ни к чёрту, а теперь припёрлась эта лоботряска со своей никому не нужной заботой. Сама ведь её оттолкнула, сказала, что ничего общего у них больше нет, а теперь вот. Вот куда эта разобщённость их завела. Рина не кинулась за ней, не окликнула. Просто продолжила смотреть на Кусь. Как та вновь расслабляется и размякает, изредка подёргивая рукой. Пальцы быстро сжимались и разжимались, изредка кисть подбрасывало вверх, и она застывала в неестественной напряжённой позе. Иногда и Райс замечала за собой что-то наподобие нервного тика, только у неё дёргалось веко. Раньше такого у Ал точно не было. Пока она училась в школе, с ней происходило много странностей и неприятностей, но ещё никогда её организм не устраивал самоуправления. Рука не переставала дёргаться, что сильно выводило внешне успокоившуюся девушку. Она не понимала, что чувствует, но испытывала тупую ноющую боль в груди, не дающую сосредоточиться и уйти в себя. Эта боль появилась тогда, когда голос Арины впервые зазвучал в этих четырёх стенах. — Какой толк мне помогать? Я согласна с тем, что мы, как ты выразилась, были знакомы. Теперь мы чужие люди. — она произнесла это едва-едва, надеясь, что её просто оставят в покое. Райс не поверила, что Алиса так просто согласилась. Она и правда её теперь не знала. Та Алиса, из прошлого, ни за что бы не сдалась, она бы пробила головой все стены, но добралась до истины, до первоисточника, она попыталась бы что-то изменить! Но нынешняя Алиса ни разу не подошла, чтобы узнать, что случилось, после той их встречи в мае, когда они впервые встретились после десяти лет молчания. Словно ей было всё-равно, но это не так. Словно она смирилась, но это не так. Рина опустила голову. Она собралась уходить. — Прости. Девушка нетвёрдо взялась за ручку, как вдруг её остановил робкий вопрос Кусь. — Что ты сказала? Обернувшись, Арина увидела, что гитаристка смотрит на неё широко распахнутыми глазами. — Прости меня. — повторила она и вышла, закрывая за собой дверь.

***

Любовь. Что это вообще такое? Кому это нужно? Да всем, пожалуй. Лишь будучи подростком, Цвен понял это. Лишь став взрослым, он смог это до конца осознать. Но он долгое время чувствовал себя неловко. Все вокруг вроде что-то там искали, строили отношения, говорили о высоких чувствах, но были, в общем-то, спокойны. А ему вечно не хватало. Его чувств всегда было слишком много. Больше, чем нормальный человек мог бы постоянно принимать. Кому-то он наскучивал, кому-то становилось не по себе, кто-то выходил из себя, у кого-то кончалось терпение — список можно продолжать долго. Его излишняя эмоциональность и его самого доводила до ручки. А сделать что-то с этим он не мог. Чего он не понимал, так это самого себя, да и только. Как, чувствуя всё так тонко и сильно, он умудрялся регулярно кого-нибудь задевать? И почему после того, как полными любви глазами смотрел и обожал, после того, как сам утопал в своей любви и топил своих ненаглядных, он всё ещё мог разлюбить. О, охладевал он так же сильно, как и влюблялся. Но в случае с Алисой всё было совсем не так. Он воспылал к ней любовью недавно, преодолевая простой интерес. И он всё ещё её любил, но к серьёзным отношениям они оба оказались неготовы. Единственный эпизод, который остался непонятым и неразрешённым — это их внезапный петтинг в подсобке. Что это вообще было? Внеплановый акт нежности? Невыплеснутая страсть? Сексуальное напряжение? Рихард знал, что сам её спровоцировал, желая прощупать границы её чувствительности, и он готов был принять последствия на себя, но реакция Ал... — Семь минут прошло. Но я как раз успела, не так ли? Она вышла, играючи распрощавшись с обязательствами. И ей было всё-равно, дошёл ли он до пика, ведь она уже получила желаемое. Как ни странно, на губах её сверкала непривычная острая улыбка. "Вот лиса хитрющая." — подумал Цвен, пытаясь отдышаться после такого вихря эмоций. Он уже не молодой, как бы не боялся это признавать, но надо грамотнее распределять энергию, лишние нагрузки ему ни к чему. Зато мужчина, впопыхах приводя себя в порядок, приблизился к пониманию, почему ураганы называют женскими именами. Внезапно появилась, устроила хаос, ушла, смеясь. Ураган с именем Алиса. Красивое имя для бури. Он даже не попытался подойти к ней после концерта с разговором. Ибо она не стала бы разговаривать с ним об этом. Пожала бы плечами или покрутила пальцем у виска. Ну или с лёгким сердцем сказала бы, что ничего не было. А если она чего-то не признаёт, то и спорить, видимо, бесполезно. Да и чёрт с ней, с этой подсобкой. Поигрались и всё. Они взрослые люди, могут себе позволить. Никто от этого не пострадал, разве что его чувства, зато девушка, вроде бы, осталась вполне довольна маленькой шалостью, которую они нечаянно учинили. Им обоим было интересно, что выйдет, вот и вышло... Небольшое кое-что. Всё, что ему оставалось — наблюдать, как она преодолевает громадные страдания, ежедневно встречаясь с ним взглядами и раз за разом отводя глаза. Он прекрасно видел, какими опухшими выглядели её веки, чего не скрывало даже обилие макияжа, и Рих понимал, что послужило тому причиной. Сам он, проснувшись утром, заглянул в зеркало в ванной и не без раздражения понял, что придётся накладывать макияж. То, что он увидел в отражении — маленькие тёмные стрелочки в уголках глаз, непременно появляющиеся, как только он начинал слишком много и часто плакать. За день до своего "открытия" Круспе проплакал на плече у Летца целый час, невыносимо страдая от того, что вновь остался один, причинив боль девушке, которую любит. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы начать себя сдерживать, закапывать любовь глубже, забывать о ней, как о большой ошибке. Ему это не впервой. Кусь сидела на полу перед колонкой и с потерянным видом глядела в одну точку прямо перед собой. Её замыленный взгляд, остекленевший от выпитого, затухал на глазах. Девушка пила чуть ли не с самого утра. Чувство головокружения и оцепенения сознания ей настолько понравилось, что она попыталась им закрыться от проблем, как щитом, и это действительно помогло ей не терзаться и не стыдиться из-за своего необдуманного поступка. Выпив достаточно, чтобы почувствовать себя легче, она смогла спокойнее смотреть на Рихарда, поспать в самолёте, в работоспособном состоянии отстоять репетицию на новом стадионе и теперь отдыхала, слушая музыку. Как бы странно со стороны она не выглядела, Алисе было всё-равно, что о ней подумают. Она сидела на полу, опустив голову на край большой колонки, и слушала музыку. Рядом с ней стояла початая бутылка крепкого, насыщенно-янтарного виски. Чтобы поддерживать достаточную "расслабляющую" степень опьянения, девушка периодически подлакивала из горлышка, но делала это так часто, что давно потеряла меру, и вместо релаксирующего эффекта впала в апатию. Ей стало плохо, и она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Ещё и присутствие Круспе давило на неё. Кажется, за долгие годы одиночества присутствие людей в комнате стало мешать ей отдыхать. В одиночестве было куда привычнее и легче, чем вот так — сидя в комнате с одним человеком, кто, к тому же, уже не раз причинил боль. Громкость музыки была настолько невыносимой, что сердце вздрагивало на каждой ноте, а как Ал не оглохла, сидя так близко к колонке, так вообще чудо. С каждой песней она прибавляла громкость, надеясь найти тот самый уровень, после которого Рихарду станет некомфортно, и он уйдёт. Но мужчина продолжал сидеть на месте, как ни в чём не бывало, словно он действительно ей наслаждается. А может так оно и было. Играли песни любимых групп Кусь: Motionless in White, System of a Down, Ghost, Eisbrecher, Slipknot, Five Finger Death Punch и, конечно, Rammstein. Были и другие исполнители, однако выражались они лишь по одной песне, и в плейлисте были явно не в приоритете. Рихард знал эти группы, все песни, что включала девушка, и ему нравился её музыкальный вкус, хотя в целом ему по-боку, что она слушает. Почему он сидит с ней, когда все давно занимаются своими делами, готовят гримёрки, изучают территорию стадиона? Потому что ему скучно. А наблюдать, как Ал... очевидно, справляется с расставанием, ему интересно. Очередная песня System of a Down заканчивается, на пару секунд воцаряется тишина. Алиса тянется к бутылке виски. Та уже давно опустела. Девушка видит только прозрачное дно. — В одиночку осилить почти литр сорокаградусного шотландского виски... — с усмешкой протянул Цвен со своего зрительского места, глядя, как она разочарованно смотрит на пустую бутылку, почти смертельная доза. — Сколько там у тебя? Двенадцать лет выдержки? Кусь, ещё даже двух часов нет, — он говорил с подобием укора, но мысленно даже поаплодировал. — По-моему, попахивает алкоголизмом, разве нет? Как вдруг он услышал первые нотки следующей песни и замер. Это ведь его песня с нового альбома... You are so beautiful. Алиса стремительно шикнула на него. — Тихо! Ни слова! Она приникла к колонке, полуобнимая эту неудобную угловатую конструкцию. Самым ухом девушка прислонилась к динамику. Рихард хмыкнул про себя и поудобнее устроился на диване, с интересом наблюдая, что же будет дальше. Он всегда чувствовал себя неуютно и смущённо, когда со стороны слышал свои песни. Несмотря на то, что ему нравилось заниматься музыкой, писать мелодии, петь, мужчина всё ещё рдел от смущения. Ему, пожалуй, недоставало уверенности. И даже спустя столько лет в музыкальной индустрии ему всё так же было непривычно слышать свой голос на записи. А Кусь, кажется, была в восторге. Но всё, о чём она в тот момент думала, так это о том, что именно эта песня заставляет её чувствовать себя несчастной. Песня, которую Рихард посвятил своей дочери. И Алиса прекрасно понимала, даже пьяная, что этот человек сидит с ней в одной комнате, что он целовал её, говорил о любви, а так же она понимала, что слова "ты так прекрасна" он пел своей дочери. Возможно, Кусь всё-таки ищет в Круспе отца, которого у неё никогда не было? И может она просто хочет, чтобы он пел эту песню для неё? Да, она помнит, как, ещё будучи подростком, едва только заинтересовавшись Rammstein и жизнью членов этой группы, она лежала ночами, глядела в потолок и перед сном представляла, как выяснится, что она дочь кого-то из них. Что за ней непременно приедут, что её непременно заберут из того кошмара, в котором она жила мучительно долгие годы. И в тот же момент она знала, что это только несбыточные фантазии. Кусь были чужды ревность и зависть. Ревность — потому что она росла в небогатой неблагополучной семье, а ревность — это привилегия, чувство тех, у кого есть выбор, возможности; чувство тех, кто может себе это позволить. Ревность — чувство изнеженных. А зависть — потому что Алиса с детства считала это чувство низким, недостойным, и всячески от него отгораживалась. Но именно ревность и зависть она в себе открыла, когда впервые услышала эту песню. Произошло это недавно, чуть больше полугода назад, когда вышел последний альбом Emigrate. Тогда враз девушка поняла, что самые неприятные для неё чувства она испытывает по отношению к одному лишь человеку, ребёнку, который этого не заслуживает. Эта девочка, Максим, она просто воплотила все мечты Ал. Но кто Кусь такая, чтобы ненавидеть ребёнка? Ей уже почти двадцать шесть, а девочке всего семь! Необоснованная ненависть, зависть и ревность по отношению к первокласснице со стороны двадцатишестилетней женщины выглядит очень неправильно. Но как бы Ал хотела быть ей! Она бы отдала всё, что у неё есть сейчас, всё, что у неё когда-либо было, чтобы стать этой маленькой принцессой Максим! И песня, которую Рихард посвятил младшей дочери, каждый раз поднимала все эти непроработанные комплексы и обиды на жизнь у Кусь, заставляя её истошно рыдать. Однако слёзы эти даже у самой Алисы вызывали только отвращение и не воспринимались ей всерьёз. Она не любила ненавидеть жизнь, считать её несправедливой и плакать от жалости к себе. Это было для неё мерзко. Уперевшись лбом в верхнюю панель колонки, Ал зажмурилась и стиснула зубы, но на первых же словах не сдержала всхлипа. Слишком уж больно. Опять отдалилась от мечты. Теперь уже навсегда.

Down, baby gonna drag me down

Down to the ground

Сквозь зубы. Сквозь боль. Она старается совладать с голосом и чётко пропеть каждое слово. Голос нещадно дрожит. А челюсть уже болит, уставшая от постоянно сжатых в напряжении зубов. Чётко очерченные скулы горят огнём. В висок стукается острая игла мигрени. Девушка обессиленно скользит рукой по холодному углу колонки, не пытаясь зацепиться за край, а потому ладонь безвольно падает на пол. Слёзы стоят в глазах и это почти маска.

I don't want you

Кусь держит свой голос на коротком поводке, но ошейник впивается в горло, заставляя хрипеть. Не понимает, что делает, да и тело уже не слушается. Однако она продолжает, пытается петь, раздирая сердце и душу, достаточно раненую для продолжения, но недостаточно убитую для остановки. Рихард смотрит, как перед ним пьяная молодая девушка сидит на полу, сжавшись от боли в беспомощный комочек, и плачущим голосом поёт его песню о безграничной любви. Кусь-дочь ненадолго оживает в его глазах. Что он чувствует в этот момент? Что потерял интерес к ней? Что она смехотворна, отвратительна? Неприятна ему? Нет, он чувствовал жалость. Ту самую жалость, которую Ал просила навсегда похоронить, потому что жалость ей не нужна. Да и плевать! Плевать, что она там просила! Она сама не знает, что ей нужно! Она не понимает, что будет лучше для неё. Стоит Круспе хоть на миг представить, что она чувствовала всё то же самое, когда он её бросил... Чтобы принять расставание с дорогими ему людьми, он переставал контролировать свой необузданный гнев. Точнее сказать, он терял над собой контроль не специально, просто боль была настолько сильна, что на какой-то промежуток времени он терял рассудок. А Элли сдержалась. Она не причинила никому вреда, не разгромила комнату, истошно вопя. Почти наверняка не попыталась себя убить. Так почему она считает, что сострадания она не заслуживает? Пока он смотрел на неё, она продолжала тонко, хрипло и задушенно подпевать. Каждое слово её калечило. И Цвен это видел. Как она безвольно-плавно покачивается из стороны в сторону, не силясь встать или поднять руки, не силясь отгородиться от слишком громкого звука. Он словно от первого лица чувствовал, как всё плывёт перед её глазами, а тело обретает тяжёлую невесомость, каменную лёгкость, и шевелиться ему не хочется, но если шевельнуть хоть рукой, то она взмахнёт сильнее и дальше, чем планировалось. А уши через раз воспринимают слова. Она сделала лучшую версию себя, но неужели ей всё ещё настолько больно?

Drag me down, baby gonna drag

Me down to the underground Why don't you?

— Кусь! Девушка не откликнулась. Не услышала или просто проигнорировала всё вокруг, сосредоточившись на траурной для неё песне и хмельном головокружении. — Элли! — Рихард не был раздражён или расстроен, а голос его, хоть и негромкий, пробивался сквозь бьющую на полную громкость музыку. Девушка встрепенулась, резко повернула голову на него. В потерянных глазах всегда жила надежда. Утешение. Не любовь она всю жизнь надеялась от него получить. А только лишь утешение. О, пусть он утешит её, но не пожалеет ни на миг! Она не примет жалости, а утешение, заверение, что всё наладится, пускай это и не так, ей жизненно необходимо. Кусь смотрит на него снизу вверх, как смотрят на ангела, на Бога, на Всевышнего. Во взгляде мольба. В ушах звон от громко орущей музыки, от которой она хочет оглохнуть. Лёгким кивком головы Рихард зовёт её к себе. — Иди ко мне. Иди. — мерно проговаривает он, не задумываясь, слышит ли его девушка, и раскидывает руки в стороны. Алиса читает по губам. Её подбородок жалобно дрожит, но она ненадолго замолкает. И, обессиленная, приползает на четвереньках к дивану, грузно опускаясь у ног Круспе. Она неотрывно глядит на него и думает лишь о том, как у неё кружится голова. Грохот и постоянное вращение гипнотизируют её, а Рихард уже сам собой становится центром её маленькой Вселенной. Мужчина подаёт ей руку, Ал нетвёрдо вцепляется в неё, позволяя поднять себя на мягкий чёрный диван. Рихард вновь открывается для объятий, и девушка уже не медлит. Она быстрее обвивает руками его тело, слепо тыкаясь лицом в грудь, и тут же чувствует плавное прикосновение к спине — это Цвен утешающе гладит её, пытаясь помочь пережить боль, которую сам же причинил. А кольцо объятий — это просто щит от окружающего мира. Принимая всем телом его мягкость, Кусь ощущает, как нечто огромное, лавина или цунами, сходит с её сердца, с её плеч, доставляя чувство опустошённости. И покинутости. Чем заполнить пустоту? Где взять необходимый костыль? Как скрыть шрам, который разросся на всё тело? Едва доверившись Рихарду, Алиса уже понимала, что обратной дороги не будет. И что он примет её. Пока что. И ему неважно, что шрам кровоточит сильнее, когда он рядом. — I'll carry your crown. If I can go to, — едва касаясь губами несобранных волос, мужчина тихо подпевал, вкладывая всю заботу, на которую только был способен. Теплота тела и осторожные поглаживания по спине ввергли девушку в новое чувство — чувство защищённости. И она даже поверила, что знает, каково это — иметь отца.

You're so beautiful

Она разрыдалась в голос, сильнее пряча лицо, твёрдо прижавшись лбом под ключицей. Сама не поняла, почему плач полился с такой неистовой силой. И остановить его уже не смогла. Ал скорее чувствовала, чем слышала, что он едва слышно мурлычет слова этой грёбаной песни. Специально для неё. Ощущать вибрации его глубокого голоса оказалось даже приятнее. А он чуть покачивается вперёд-назад, сжимая её в руках, словно убаюкивает. Цвен, несмотря на громкую музыку, отчётливо слышал, как она взвыла. Этот звук пробрал бы его до глубины нутра, но... Он ожидал услышать это, а потому даже не вздрогнул. Столь сильным было потрясение для хрупкой молодой девушки, что она, балансируя на границе рассудка, стала срывать голос. Это лишит её напряжения, но боль всё-равно засядет внутри, как осколок льда, отравляя жизнь, её личность и, может быть, однажды станет причиной её смерти. А эпитафией станут слова "You are so beautiful", но это будет посвящено уже не ей. Тому, кого она любит куда больше. Как восхитительна её боль!

***

Вдоль белых стен, сбагренными указателями на разных языках, спешно двигались две фигуры. Первая почти летела по широкому коридору, нервно заглядывая в первую попавшуюся табличку на каждом повороте. Развёрнутые в уверенной ярости плечи обнажали угловатые лопатки на узкой спине женщины. Её летняя майка давала лучший обзор на её чудесную миниатюрную фигуру. За ней пытался угнаться мужчина. Он опустил плечи, почти опустил руки догнать свою благоверную. В душе он знал, что виноват. Именно его внутреннюю убеждённость и прочитала женщина. Именно потому, что он сам поставил себя в оборонительное положение, она стала нападать. Ведь он в очередной раз позволил. — Где? Где они обе? Показывай! — Постой! Слышишь... — Шнайдеру удалось догнать супругу, даже поймать её за тонкое плечико. — Солнышко, я же не... Но Ульрике вырвалась, преодолевая очередной поворот. Ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ней дальше. Неосознанно Ульрике шла прямиком к комнате ожидания. И кого она там найдёт — и найдёт ли кого-то — не знал даже барабанщик. Ульрике была психологом. Причём достаточно неплохим психологом, но даже ей иногда срывало крышу. Все эти приёмчики, методики и психосоматика шли к чёрту, когда дело касалось её мужа, неловкого, доверчивого, отчасти ведомого человека, который связывался не с теми людьми и вечно попадал в истории. Ульрике не хотела делить отца своих детей с кем-то ещё. И ей изначально не понравилась новость о том, что в качестве новых членов группы были выбраны две девушки. Две молодые привлекательные девушки, рядом с которыми так долго и часто будет ошиваться её муж. Ладно это, но ведь одна из них "влилась в компанию" Рихарда, за которым уже таскается Дум! Уму непостижимо! Как только Кристоф додумался практически с порога сказать жене, что одна из этих девушек терзает его мысли? Он, конечно, не говорил, но по нему было видно. А сложить два и два Ульрике всё-таки может. Только кто из них ему приглянулся? Они же обе пигалицы, каких поискать. В глаза, конечно, им этого не скажешь. Но как можно с шестью, хоть и взрослыми, состоявшимися, мужчинами отправлять молодых девочек? Что на уме у Тилля, что на уме у Рихарда? Не новость, если за прошедшие два с половиной месяца кто-то уже кого-то из этих девчонок трахнул. Взбешённая ещё больше своими же собственными мыслями, Ульрике вылетела в новую ветку коридора как фурия, решительно направляясь дальше. У двери на середине пути стоял Круспе. Он закурил прямо в коридоре, беспокойно печатая что-то, склонившись над телефоном. Вид у него был деловой, если не сказать озадаченный. Напряжённый. Наконец он набрал номер и приложил смартфон к уху. Женщина, проходя аккурат мимо него, повернулась к двери и стремительно схватилась за ручку. Цвен вздрогнул, обернулся и едва успел вытащить сигарету, как уже залепетал, как-то по-особенному. — Нет-нет-нет! Не заходи туда! Там Кусь, дай ей оклематься немного. Шнайдер ещё только появился на повороте, но уже почувствовал, что может сильно пальнуть. Ульрике резко обернулась к гитаристу и, пронзая взглядом, не менее резко спросила: — Это ещё почему? Хочу её видеть прямо сейчас! — Зачем она тебе? Я передам, когда она будет способна... Воспринимать информацию. Ноздри женщины гневно раздулись, как будто она прямо на месте готова убить его, но, к счастью, Шмидт хватило ума промолчать. — Ладно! Где Джули? Телефон Круспе "ожил" — оттуда донёсся недовольный голос, который уж никак не мог принадлежать автоответчику. Мужчина вновь поднёс устройство к уху и, спешно затягиваясь, бросил Ульрике: — Вернись за поворот и по коридору направо. Она строго глядела на него секунд пять, прежде чем ушла, не найдя достойного ответа его пренебрежительному тону. Наплевать. Круспе всегда вёл себя немного фамильярно, винить его уже поздно. Громогласно топая каблуками, Шмидт ушла, забирая с собой чуть ли не за ухо, как провинившегося ребёнка, мужа. Рихард остался один, слушая эхо их шагов, пока из трубки не донеслось выжидающее: — Алло! Мне долго ждать? — Кира! — тут же спохватился он. — Я знаю, как меня зовут. — Как... Как ты? Как Мерлин? Как у вас там дела? — Ты звонишь мне за этим? Серьёзно? — Да, а почему нет? — Слушай, ты пугаешь меня всё больше и больше. Сначала пытаешься со мной поговорить, наладить контакт, потом звонишь из бог знает какой страны, чтобы просто спросить "как дела?" — Кира полунасмешливо хмыкнула в трубку. — Просто я подумал... Ну... Как тебе сказать. Некоторые люди даже не знают своих отцов, они никогда их не видели, не слышали о них, они просто живут без... Без одного, без двух родителей. Более того, есть люди, у которых есть дети, но они о них ничего не знают. И я подумал... А много ли я знаю о тебе? Хотя мы живём в одном доме, постоянно видимся, но как-то не разговариваем даже... — Пап! Это... — она неосознанно осеклась, голос съехал, не переварив, что он говорит, и девушка продолжила спокойнее. — Это смешно. Ты мог найти более подходящее время для этого. — и чтобы загладить свою оплошность, она даже ответила на его вопрос: — Всё у нас нормально. Смотрели концерт из Чехии, жарили мясо на гриле, всё как всегда. У нас ничего интересного. Всё! Всё, надо идти, меня ждут. — Кира. Я... — он набрал воздух в лёгкие и уговорил себя, что скажет это. — Я очень тебя люблю. И спасибо тебе, что пришла тогда на крышу. Несколько секунд между ними висело молчание, после чего Линдеманн бросила трубку. Хорошо, что он это сказал. Но в ушах всё ещё звенели слёзы Кусь в полной тишине: — Прости, я просто так мечтала всю свою жизнь найти отца! Он был мне так нужен! И я постоянно думала, как будет славно, если им окажешься ты! Как же я хотела, чтобы это был ты! Но я понимала, что ты не был в России в те годы. Не было никакой возможности. Но я так утешала себя этим. Как бы я ни пыталась быть сильной, быть самой себе опорой, я не могла и близко охватить сознанием, какую же большую роль играет отец в жизни любого человека. Я так хотела сама себя спасти. — задушенной скороговоркой лепетала она, давясь слезами, и прижималась к нему сильнее, изредка подвывая в исступлении. Он её пожалел. Хотя она просила никогда этого не делать.