Временные трудности

Когда Алиса вернулась в Петербург, было уже глубоко за полночь. На такси она добралась до отеля, с ледяным спокойствием дошла до номера и замерла на пороге. В мыслях была пугающая пустота, даже внутренний голос не отзывался на пронзительный крик, зов, мольбу. Не откликалось и сердце. Словно время замерло в одном моменте, когда она услышала те шокирующие слова: "Лёши больше нет." Даже душа осталась в том мгновенье на полу туалета. Жизнь оставалась точно такой же, деревья зеленели, солнце светило, ветер дул, птицы щебетали. Птицы... Колибри не тревожили Кусь ровно с той секунды, когда она узнала о смерти Алёши. Потому что голова была пуста. У девушки не было сил подумать о нём, о себе, о мире, о работе, хоть о чём-нибудь. И она не думала. И она не осознавала произошедшее. Она даже не могла это как следует пережить. Не было даже мысли о сне или еде, а потому она не спала и не ела. Не из-за того, что она не хотела или боялась, не из-за навязчивых мыслей, тревоги. Она просто не думала об этом. Ей это было больше не нужно. И поэтому голод и усталость не ощущались от слова совсем. Пусто в желудке, пусто в голове, пусто в душе. Казалось, даже тело не чувствует ничего. Жизнь покинула это тело. Молодая девушка в самом расцвете сил скончалась от тоски в борьбе с собственным разумом и болью утраты. Она окинула пустым взглядом тёмную комнату. Организм ещё пытался отчаянно сопротивляться, встряхнуться, показать свою живость, свою надежность, свою функциональность. Ноги сами понесли её в спальню к чемодану с вещами. Весь окружающий интерьер, въедливо-вылизанный, отточенный, идеальный, так не писался с её несобранным нечётким видом, что траурно-чёрный чемодан казался готовым к отъезду, впрочем, так оно и было. С таким плотным концертным графиком на одном месте засиживаться не приходится. Длинная продольная молния поддаётся с лёгким нежеланием, но Ал настойчива и решительна. Ей любопытно. Сколько она выдержит? Что она почувствует? Будет ли ей больнее, чем от крика до разорванных связок? Она копается в своих вещах с неподдельной небрежностью. Пара носков, расчёска, папка рукописных набросков, нижнее бельё, сменная одежда, косметичка с таблетками, влажные салфетки. Достаёт карманное зеркальце и равнодушно разбивает о край тумбочки. Переборщила. Блестящий круглешок разлетается на мелкие осколки, выпрыгивающие из металлической погнувшейся оправы и летящие на пол. Другая сторона. Слабее. Деликатный, но не менее твёрдый "тюк". Зеркало лишь идёт трещиной на две большие и пару маленьких частей. Подцепляет ногтем за край и достаёт большой осколок. Остальные безропотно выпадают из формы. Закатывает рукав широкой кофты и с наскока ведёт острым краем вдоль руки. Ладонь покрывается холодным потом. Руки дрожат. Наточенное, как бритва, но толстое оружие в её пальцах погружается в кожу, проезжает медленно и ровно, оставляя на белом от давления полотне красную линию, из которой вот-вот польётся кровь. Не больно. Уже совсем ничего не больно. С заинтересованным взглядом Алиса останавливает осколок, вдавливая у сгиба локтя сильнее. Мягкое податливое мясо выпускает кровь. И серебряно-серый поезд вновь отправляется в путешествие по прямому маршруту рядом с уже проложенным путём. С губ слетает лёгкий смешок. Затем ещё один. Совсем не больно. Ту-ту. К концу третьей дорожки она смеётся в голос. Наконец бессонные вечера стали хоть немного веселее.

***

В салоне небольшого частного самолёта тучным облаком висит напряжение. Все сидящие внутри понимают, что над их головами висит эта трагедия, что можно было подобрать другие слова, но они выбрали трусость и избегание проблемы. У трапа стояли Джули и Елена. Рихард медленно курил в стороне, неотрывно глядя в небо. Сейчас его не беспокоил страх высоты. А вот женщины были увлечены прощанием. Пасмурная погода и ветер, взъерошивающий волосы, лишь добавляли картине минорности. Джу держала маму за руки, с полу-улыбкой глядя в глаза, и понимала, что встретятся они теперь нескоро. Максимум — старшая Гогель прилетит в гости к дочери на новый год, чтобы скрасить одиночество в чужой стране. Вместе покрошат любимые новогодние салаты, нарядят ёлку, посмотрят в интернете "Иронию судьбы". — Я обязательно приеду! — Елена подкрепила своё обещание, погладив дочь по щеке. — Не забывай меня, ладно? — Как я могу забыть родную мать? — по-доброму усмехнулась Миллер, уже успевшая немного привыкнуть к переменам, но её всё-равно холодило, когда мама прикасалась к ней с нежностью. — Я и в Америке думала о тебе каждый день. — И я места себе не находила. Но, в конце концов, ты у меня умничка. И сама со всем справилась. — Да... Справилась. — Джу задумчиво опустила голову, пытаясь понять, что она забыла. — Летти... — начала Елена и тут же исправилась: — Джули. Девушка тут же подняла голову. Её взгляд выражал крайнее удивление — почему мама, так гордившаяся некогда её именем, вдруг смирилась с тем, что дочь его сменила. — Прости. Я была слишком строга к тебе всю твою жизнь. Я, наверное, хотела слишком многого, потому что... Надеялась, что ты исполнишь мои мечты... И я жалею, что ты всё своё детство провела за книжками и совершенно не нужными тебе занятиями. — Мам, — Джули мягко положила руку на её плечо. — Всё хорошо. Видишь, куда эти занятия привели? У меня есть всё, что нужно для счастья. И музыкой я занимаюсь только благодаря тебе. Если бы не музыкальная школа, я бы никогда не начала петь, никогда бы не присоединилась к группе. Если бы не ты. И я благодарна тебе за это. — Но ты столько времени потратила в университете, чтобы в итоге понять, что это не твоё. И потом, перед получением диплома, просто бросила, потому что тебе это не нравилось. Ведь я тебя заставила туда поступать... — Нет. Мне там нравилось. Просто, — Миллер замолчала, вспоминая экзамен по психиатрии. — Я когда-нибудь расскажу тебе, почему я ушла. Знаю, ты очень злилась, когда узнала, но... Ты же мне сказала без диплома не возвращаться, и я решила тебя не разочаровывать. — Джули... Я бы приняла тебя любую, даже если бы ты была самым скверным человеком на свете! Не передать словами, какой ужас я испытала, когда поняла, что ты пропала! — Это уже неважно. Мы с тобой вместе совершили ошибок столько, что не сосчитать. Я рада, что мы теперь есть друг у друга. После стольких бед и испытаний. — Я люблю тебя, Летти, — женщина не удержалась и крепко обняла дочь, не давая толком вздохнуть. И наконец Джули почувствовала эту любовь, которой так не хватало всю её жизнь. Всё будто встало на свои места. Вечные гонки за победу, борьба за внимание и похвалу, побеги от реальности, похожей на замкнутый круг взаимных разочарований — всё это закончилось. И наконец Джули сомкнула руки у неё за спиной, выдавливая заветное: "Я тебя люблю." Они разомкнули объятия, понимая, что время поджимает, и ещё долго смотрели друг на друга с молчаливой улыбкой, пытаясь запомнить черты лица. Они всё-таки были так похожи, мать и дочь. — А... — выдохнула Джу. — Чуть не забыла. Она выудила из внутреннего кармана кардигана конверт и протянула Елене. — Что это? — женщина изогнула бровь и медленно взяла конверт, настороженно заглядывая внутрь. Толстая пачка красных купюр, сложенных вдвое, не позволяли козырьку как следует загнуться. — Сняла немного денег со счёта. Тебе они нужнее. — пояснила девушка. — Не думаю, что у учителя большая пенсия. Елена застыла с раскрытым ртом, переводя взгляд с дочери на конверт. И впервые она потеряла дар речи. Деньги ей определённо были бы не лишние, но с чего дочке после стольких лет безрадостного заточения за учёбой и отнятого детства помогать ей? — Бери, — кивнула Миллер. — Мы же семья, и я хочу помочь. После чего широко улыбнулась и пошла к трапу, кидая прощальное: — Я буду звонить! На этот раз точно буду, обещаю! Елена просто помахала ей вслед и побрела в сторону аэропорта, шокированно прижимая к себе конверт. Вслед за зашедшей в самолёт Джули, наружу выглянул Джо. Выискав глазами Круспе, он хмыкнул и спустился к нему. Что беспокоит гитариста, было видно невооружённым глазом. А Летц так привык его утешать, всегда находиться рядом, поддерживать, что это вошло в привычку, превратилось в негласную аксиому, нерушимую догму, на которой держится их хлипкий мир после крайне неоднозначного инцидента, произошедшего семь лет назад. Спустившись к другу, американец так привычно и по-свойски положил руку ему на плечо, уже привыкнув к тому, что тот привык. И что тот не обращает внимания. — Как ты? — такой привычный и обыденный вопрос, с которого начинается чуть ли не каждая их встреча. — Справляюсь. Смотрю на небо. Надеюсь на будущее. Всё как всегда, — пожал плечами Круспе. — И как там сегодня? — Джо прослеживает его взгляд, запрокинув голову. — Пасмурно, — после недолгого молчания отвечает Рихард, выпуская вверх тонкую струйку серого дыма, практически сливающегося с угрюмыми облаками. Он выглядит спокойным. Не то что ничем не обременённым, скорее смирившимся и живущим дальше, не опасаясь того, что ожидает за поворотом. И это спокойствие и смирение пугают. Летц продолжает смотреть в небо вместе с ним, словно они двое ждут кары небесной с чётким знанием, что она непременно наступит. Начинает кружиться голова. И как Цвен простоял так с пятнадцать минут практически неподвижно? Джо так с первых секунд начало мутить. Рихард специально не заходил в самолёт так долго. Чтобы оттянуть время, подождать ещё немного, дать возможность Джули попрощаться с мамой, дать себе ещё пару минут надежды. — Она не придёт, — заключил Летц. — Я не о ней. И не для неё. — А для кого? Рихард чуть опустил голову, глядя на предполагаемое место поднятия солнца. — Для всех. Для себя. — вдруг он повернулся прямо к Джо, вынуждая того сделать то же самое и взглянуть в пасмурно-серые глаза. — Для нас. — Все уже ждут не дождутся вылета, — тяжело сглотнув под его пристальным кристально-чистым и не выражающим абсолютно ничего взглядом, парень неловко перевёл тему. — Поскорее улететь из этого дождливого королевства, пока вылет не отменили из-за погоды. — И потому они сидят в самолёте вместо того, чтобы насладиться воздухом, — умудрённо протянул Круспе. — Боятся намочиться. — А мы с тобой никогда не боялись. — Да... И поэтому стоим и ждём, когда дождь снова нас намочит. — Ты же любишь её, — тише сказал Летц. Он прекрасно понял его внезапное иносказание. И ему как никогда прежде хотелось устранить эту вязкую недосказанность, пока друг готов. — Притупилось, — быстро ответил Рихард, но не отмахиваясь или отмазываясь, скорее вкратце поясняя своё состояние. — Если она придёт, то я буду стоять с ней под дождём. Но она не придёт. — Так ты её ждёшь. — без единого сомнения заключил Летц. — Нет, — просто ответил Круспе и ничуть не слукавил, ведь он не ждал, а всего лишь надеялся. — Она приехала? — Не знаю, — искренне пожал плечами немец. — Мы не можем её винить, она похоронила друга, — вздохнул, убеждая скорее самого себя, Джозеф. — Первую любовь, — поправил Цвен. Друг не стал переспрашивать. С первого раза понял. Боль вечного расставания ему знакома, но ситуацию это не двигает никоим образом. В конце концов, что заставляло Летца всё время помогать Рихарду, так это слепой страх хоронить его, возникающий от одной только мысли, что может наступить день, когда Круспе будет плохо, а его не окажется рядом. И появление Ал, чьё присутствие Рихард выбрал бы безоговорочно, заставило Джозефа натурально ревновать, ведь теперь он был не единственной опорой своего близкого, горячо любимого человека. — Он был её первой любовью, — сказал Круспе отчего-то всё так же спокойно. — Так если она придёт... Будет ли она стоять под дождём с тобой? — с нахальной полу-усмешкой вскинулся парень. — Даже если мы будем стоять под дождём не вместе, всё-равно намокнем вдвоём, — Цвен снова пожал плечами и вновь уставился в небо, показывая, что разговор окончен. Да и говорить было больше нечего. Джо уже понял, что тот хотел сказать. И сказал. Всё кончено. Ничего и не начиналось. Это была просто шалость, разогретая интересом к новизне. Рихард счастлив, по-настоящему счастлив, со своей семьёй, пусть и далеко не на все сто, процентов на пятнадцать от силы, а Джо его друг и напарник по группе. С язвительным пониманием и даже некоторым принятием кивнув самому себе, он поднялся обратно в самолёт, усаживаясь на дальнее кресло, освобождая место рядом с Рихом Алисе, которая, по его мнению, даже если и не появится во плоти, то её присутствие будет чётко очерчено настроением и погодой за окном, её духом, отголоском в каждом члене группы. Третья сигарета докурена. Начинает накрапывать мелкий дождик, такой ожидаемый и неудивительный для Санкт-Петербурга. К частному самолёту подъезжает маленький перронный кар, больше напоминающий средство передвижения для гольф-площадки — открытый, с тонкой крышей, и крайне маленьким количеством сидений. Рихард спокойно смотрит, как из машинки вылезает Алиса. Тоже спокойная донельзя. В тёплой кофте с длинными рукавами и молочно-белой кепке поверх небрежно разметавшихся волос. Она подходит к гитаристу, и они молча смотрят друг на друга, не замечая ни усиливающегося ветра, ни укрупняющегося дождя, барабанящего мелкими брызгами по асфальту. Алиса снимает кепку, чтобы открыть свой прямой взгляд и дать волю ветру трепать её неаккуратные пряди. Мужчина задумывается, глядя на её расслабленное лицо. А действительно ли притупилось? Она прекрасна и спокойна, как застывшая в покрытии лаком хрустальная ваза. На фоне открытого пасмурного неба её глаза ещё зеленее и туманнее. Медленно и неспешно вздымающаяся грудь хрупка, как стекло, но тверда, как железный щит. Она мягкая, и стена настороженности разрушена, когда они знают, чего друг от друга ожидать. Слишком хорошо знают. Слишком хорошо чувствуют и видят друг друга, как в зеркало смотрятся. Но вместо приветственных или поддерживающих в такую трудную минуту объятий, Цвен говорит: — Покажи руки. Алиса улыбается. Глаза её наполнены смирением и чем-то, напоминающим тоску. — Zeig mir deins, ich zeig dir meins. — цитирует их же песню с лёгкой усмешкой. Круспе удовлетворённо поджимает губы, иммитируя улыбку. Острый язык не утратила — значит, жить будет. Он беспрекословно закатывает рукав водолазки на левой руке. И без страха и сомнений открывает ей вид на изуродованную свежими порезами кожу. Кусь почти не смотрит, довольно хмыкает и задирает свой рукав. Множество продольных разрезов с характерными корочками застывшей крови. — Ich zeige meine Haut... — Bilder die mir so vertraut.

***

Алиса сидела в номере, лениво перебирая струны. Хотелось что-то написать, увековечить этот момент траура, не дать Лёше уйти безвестно. Быть может, она напишет что-то такое, что будут петь стадионы спустя годы. Раневский заслуживал такого почёта. Но всё-таки было бы в разы лучше, если бы спустя годы его голос зазвучал в унисон со стадионами, превознося человечество, мир, свободу и жизнь. В противовес тому, что он сделал. Но вдохновения не было. Ам. Дм. Ем. Вот всё, что она могла сейчас из себя выдавить. Простые дворовые аккорды. Лёша заслуживал большего. Любая нота, какую бы она ни сыграла, была недостаточно хороша. Руки опускались. Девушка неутешительно покачала головой. Всё не то. Если бы были ноты, способные передать её тоску, но они где-то за ладами гитары. Если бы были слова, способные передать её тоску, но они где-то за гранью всех мировых языков. Если бы у этого чувства было название. Сожаление, тоска, вина, грусть, тяжесть — всё это смешалось воедино, как будто основные цвета, но получился не белый цвет надежды и благодати, а беспросветный чёрный. Наконец она сдалась. Опустила голову. И высекла из неподключенной гитары тусклый аккорд. Самый простой. Ем. Несмелый и неуверенный. Медленный. — Где моя вечная весна? Переставила на Ам, ударила сильнее. — Я всё жду свой март. С каждым словом её взгляд менялся, становясь то озадаченным, то ужасающе-просветлённым. И голос её, приобретающий уже давно не звучащие на этой земле тона, звучал громче и твёрже, словно она вдруг наполнилась решимостью. — Мне в этом месяце не до сна Среди дорог, перелётов и карт. Руки, вдруг приобретя былую уверенность, высекающие искры на сцене, всё-таки поймали нужный тон и темп, ускоряясь, ожесточаясь, играя простой, но захватывающий бой. — А где-то вдали осталось лето, Да и уже наплевать на это! Зачем вообще ждать от солнца тепла, Если и в августе холода? Она грозно вскочила, яростно хмуря брови и шире раскрывая рот, так громко распеваясь, почти крича, что голос её заполнил собой всё тесное для него пространство. — Зачем уезжать в чужую страну, Чтобы при этом терять свою? Просто оставить своих друзей И затеряться среди людей. Просто расстаться со своим прошлым, Чтобы сблизиться с невозможным, Чтобы птицу удачи обнять, Чтобы всё вконец потерять... — вот уверенность и злоба сошли на нет, уступая место печали и тоске, заставляющей голос дрожать от подступающих слёз. — Где моя вечная весна? И вот в ней снова нет сомнений, только ярость, гроза, ураган, боль несправедливости и неоправдавшихся надежд. — Где моя вечная весна? — она выкрикивает в потолок голосом, которого у неё никогда не было. — Ради чего я лишилась сна? Мне говорили, дождусь я тепла, Так где она? Где она?! Где моя вечная весна? Почему вокруг такой мороз? Ради чего я лишилась сна? Чтобы ночью дрожать от слёз? Где моя вечная весна? Почему он её мне отдал? И не сказал, как она холодна, А сам погиб, а сам пропал... — она стихает и вновь устало опускается на край кровати, слепо глядя в пол. Голос, которого у неё никогда не было, подвластен ей. Зато голос был у него. Когда-то давно. И такой, что он мог заставить стены дрожать от его звучания, не то что сердца. Этот голос пробивал любые преграды и упрямо двигался вперёд, целеустремлённо и чётко. Где и, самое главное, кто хранил его, чтобы сейчас этот голос оказался внутри неё? Неужели сам Лёша, придя к ней в последний раз, отдал его? Чтобы выполнить его миссию. Чтобы зажигать людей. Чтобы изменить мир к лучшему... — Это было потрясающе... Хоть я ничего не понял. Ал вздрогнула и резко подняла голову, замирая с раскрытым ртом и гитарой на коленях. На входе в спальню стоял, прислонившись к стене, Оливер. Из-за своей тихости он был почти незаметен, а Кусь в пылу чувств мало обращала внимание на происходящее вокруг — была занята перевариванием произошедшего. — Как... Как давно ты тут? — девушка озадаченно нахмурилась. — С самого начала, — пожал плечами Ридель и подошёл, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Как ты? — Как? О... — она поджала губы. — Не знаю. Ты первый, кто спросил. "Прошло уже два дня." — он тоже поджал губы, подавляя разочарованный вздох. — Остальные не хотят на тебя давить, прошло всего два дня. Они не хотят... Поднимать травмирующую тему. Прости их. — последнее он добавил явно из вежливости, но за его ровным тоном трудно было углядеть язвительный укор в сторону Круспе и остальных; в особенности — Круспе. — Я в порядке. Если спросят, можешь так и сказать, — вздохнула Ал и опустила голову, делая вид, что протирает рукавом корпус гитары. Та, что подарил Рихард. Безупречная, идеальная, без единого изъяна, вся словно выточенная из чужого таланта. Превосходная, чтобы почувствовать свою ущербность. Оливер плавно накрыл её руку своей. — Меня не присылали. Я пришёл сам. Алисе пришлось поднять глаза на его выжидающее лицо. Он точно видит, что далеко не всё в порядке, но что поделать, ей приходится это говорить, чтобы никто не смел усомниться в ней. Она не подведёт группу. Настал момент, когда надо что-то сказать, чтобы молчание не стало неловким в такой, вроде бы, душевный миг. Вымолив у себя тяжёлый обречённый вздох, Кусь, спокойно посмотрела ему в глаза. Его взгляд был честным. Всегда был честным. И Оливер всегда оказывался рядом, когда больше никого не было. Когда уходил Рихард, когда отдалялась Джули, когда даже собственные мысли и чувства покидали. Он всегда был рядом и всегда беспокоился о ней. Порой, даже больше, чем она сама. Он всегда предлагал помощь. И пусть Ридель не обладал большой силой или обаянием, его вряд ли можно было назвать душой компании или весельчаком, заставляющим всех смеяться, он не ходил по пятам и не вытирал слёзы. Но он всегда был рядом. И Ал он запомнится как человек, который всегда был рядом. Он был, когда другие не были. И эта тонкая связь была между ними с самого начала, с тех самых пор, когда он проголосовал "за" на прослушивании. С термоса в аэропорту после тяжёлого перелёта. С того, как он заступился за неё перед Рихардом... С лимонной корзины. — Оливер... — полушёпотом выдохнула она. — Я очень тебе благодарна. За всё. За твоё беспокойство, неустанную заботу... За поддержку, которую оказываешь, видимо, ты один... — Но!.. — Ты один видишь меня. И пускай у нас с Рихардом своя особая химия, однако... Я считаю, что ты единственный правильный человек в... Во всём происходящем... Как бы не нагрубить... Адке. Я же тащусь за кем ни попадя! За каждым встречным, знакомым, незнакомым... За тем, кто ярче. А на деле они далеко не самые правильные люди. А в моём положении... Нужны покой и стабильность, а не каждодневные взрывы и встряски. — Положении? — удивился Оливер. — Ты беременна? От Рихарда? Кусь тихо рассмеялась. — Нет. Эмоционально нестабильна. Неустойчива. Любое потрясение меня убивает. Не закаляет, как положено, а разрушает. И я, как видишь, ничего не могу с этим поделать. Но ты! Ты — единственный оплот стабильности в моём окружении, в трудностях, через которые я прохожу. И если я боюсь Тилля, люблю Рихарда, веселюсь с Пауля и Шнайдера, скучаю от Флаке, скучаю по Джус и Рине, то... С тобой... Я просто знаю, что ты есть. И ты приходишь мне на помощь вне зависимости от того, какую глупость я вытворю. Он смотрел на неё заворажённо. Это откровение его потрясло. Она не показывала, что дорожит его помощью и поддержкой, скорее наоборот. Обычно она принимала это как должное. Она выглядела как та, кто принимает это как должное. Но на самом деле она всё запоминала и копила в себе, чтобы держаться. Её глаза, сейчас такие тусклые, изредка всё-таки загорались, когда он выручал её. Сейчас она была спокойна, похожа на старушку, готовящуюся к смерти и произносящую последние слова. — Я правда не знаю, есть ли у меня способ, как тебя отблагодарить. Она опустила взгляд всего на мгновенье, а затем и вовсе прикрыла глаза. Подалась вперёд к остолбеневшему мужчине и мягко накрыла его губы своими. Ридель замер, боясь спугнуть это, явно, наваждение, и задержав дыхание. Алиса, молодая и бурная, как горная река, Алиса, таящая в себе изредка вырывающийся ураган, вдруг на его глазах сначала стихла, вместе со своей внутренней бурей, а потом поцеловала его первой. Алиса, которая как хрупкая ваза, Алиса, которую надо защитить. Вот она, буря. Секунду спустя она отстранилась, возвращая себе непринуждённый вид, а Оливер слегка улыбнулся и взял её за руку, давая вечное обещание, что будет рядом.

***

Рихард не мог примириться. Каким бы спокойным он ни казался. Он прошерстил каждый уголок своей души и понял, что тревога там куда сильнее покоя. От неё далеко не убежать, надолго не спрятаться, она всегда приходит, возвращает его на своё место. И если его чувства не притупляются, то какой смысл врать? Он переживает за дочь и хочет, чтобы та была с ним. Он любит Алису и боится её потерять. Он уважает Тилля и хочет быть таким, чтобы тому не приходилось ругаться. Он хочет быть нормальным и не чувствовать себя зависимым, грубым, асоциальным. Он хочет быть любимым. Но теперь это кажется так сложно воплотить в жизнь. Он ведь никогда не делал ничего правильно, так что теперь не знает, с чего начать. Вот всё и валится из рук. Он выпил больше положенного. Он принял больше положенного. И теперь сам себе не верен. Не знает, какой шаг от себя ожидать. Не представляет, какие у него мотивы. Боится сам себя. Нервно ходит по комнате, не зная, за что схватиться. Руку всё ещё саднит, а грудь тянет тяжёлой тоской, как огромным привязанным камнем. И камень тянет Рихарда на дно, откуда даже умелый пловец, такой как Тилль, вряд ли его вытащит. Ноги тащат куда-то легко, хоть тело кажется неподъёмным. Сознание всё ещё застряло в пустой комнате, где тела уже нет. Когда дверь с грохотом распахнулась, Кусь сидела на кровати, подобрав ноги, и в полной тишине, закрыв глаза, представляла равномерное течение родной Оби. Как огромная, широкая, стремительная алтайская река огибала крутые берега с рассыпанными, словно зерно, деревьями, шумно журчала и плескалась о прибрежные камни. Как она бегала к воде в простых самодельных лаптёночках от бабушкиного дома, а вокруг простирались необъятные поля. И дух захватывало от бушующей летней стихии, проявляющей себя во всей красе, когда на открытом полотне неба вспыхивали молнии, бьющие где-то совсем близко, и тогда загорались деревья, падали электростолбы, а Обь становилась злобной, неспокойной и ещё более опасной. Ал медитировала. Руки свободно лежали на коленях. В голове царили пустота и комфорт, впервые за долгое время. Громкий звук и торопливые топающие шаги вывели её из равновесия, вынуждая неохотно открыть глаза, обнаружить себя в отеле и резко вернуться в реальность. Круспе влетел в комнату, как ошпаренный, и, едва заметив её, выкрикнул: — Вот она ты! Алиса медленно моргнула, уловив чутким носом тошнотворный в такой момент запах алкоголя. Взгляд мужчины безумно мотался по стенам, кровати, по предметам интерьера, по ней самой. Застывший, застекленелый выпученный взгляд. — Ты! Ты-ты-ты! Всё время ты! — захлёбываясь воздухом, выкрикивал немец, сам не свой от внезапной ярости, обуявшей весь его тесный мирок, сжавшийся до размеров игольного ушка, и оттого такой пугающий. — Я знаю, что ты сделала! Это ты во всём виновата! Алиса вновь моргнула, продолжая слушать его горячечный бред. Ничего сильно умного он не говорил, только орал на неё, что есть мочи. Картина не новая. Да и слова из раза в раз повторяются. Зависимые злые люди, они такие. Как мать. Как отчим Рины. Как те уроды с Черёмушек. Как Рихард. Им, на самом деле, на всех всё-равно. И поэтому Алисе тоже на них всё-равно. Легче сделать вид, будто их нет. — Чего молчишь? Язык проглотила? Отвечай! Кусь вздохнула. Набрала в себя воздух, открыв рот, будто хочет что-то сказать, но выдохнула молча, отводя взгляд в стену, как будто выключенный телевизор был интереснее, чем занимающий своим воплем всё пространство Круспе. Тот не унимался, разозлённый её игнорированием ещё больше. — Отвечай! Ты всё-равно не отвертишься! Я всё знаю! — он грозно ступил ближе, озлобленно скалясь. Девушка едва заметно закатила глаза, как делала, разве что, в подростковые годы, когда крики матери перестали иметь какой-либо эффект, и сглотнула. — Что ты знаешь? Даже не терпится послушать. — она скрестила руки на груди и лениво повернулась к нему, всем своим видом показывая безразличие. Его крики не внушали страх, хотя прошло много времени с тех пор, когда она в последний раз слышала такое в свою сторону. Скорее она была раздражена и немного, совсем немного, заскучала, хоть сердце и ускорило ритм. — Ты и твой дружок! С чего вдруг всё так произошло? Это ты виновата! Ничего бы не произошло, если бы ты... Внутри всё перевернулось. Ал резко зыркнула на него, медленно поднимаясь с кровати. — А ну повтори. — её тихий, но твёрдый голос сквозил потаённой угрозой, пока она, сверля мужчину исподлобным взглядом, сокращала дистанцию. — Это ты во всём виновата. — её же тоном ответил Круспе. Кусь поняла, что вот так с ничего вскипела. Это не злоба, даже не защита. Это та самая вина вынудила её сорваться. Потому что, как бы она ни была уверена, и как бы её ни убеждали в её невиновности, в глубине души она понимала — могла сделать больше, могла поступить иначе, могла всё изменить. Рихард просто... не убеждал её в обратном. И всё копившееся спокойствие вдруг закончилось. Она бы вцепилась ему в волосы в ту же секунду, но вряд ли он поступил бы мудрее. Он сильнее. Всегда был. Всегда будет. Он ударит её сильнее, чем она его. Он заденет её сильнее. Он унизит её сильнее. — Немедленно извинись за свои слова, Цвен. — И не подумаю. Посмотрите только! Наша маленькая русская принцесса не выносит правды. Может мне лучше сделать с тобой то, что он делал? А? Грубо схватив слишком приблизившуюся Кусь за талию, он притянул её к себе, не оставляя от напора никаких шансов устоять на ногах или отшатнуться в сторону. Девушка всё-таки попыталась, за что была стиснута лишь сильнее. Болезненный шлепок по ягодице мгновенно вернул в реальность, и она поняла, что ситуация окончательно вышла из-под контроля. Мужские руки тем временем требовательно потянули футболку со спины вверх. Никакой любви, никакого желания, чистая агрессия, движущая Круспе унизить и причинить боль так, как на стойкую Кусь точно подействует. — Больной... — прошипела она, безуспешно впиваясь ногтями в его руки. — Уйди, блять! Я буду кричать! — Кричи! — со злобным оскалом Рихард придвинулся ближе, так, что их губы практически соприкасались. — Так мне даже больше понравится. Ал чувствовала, как её спина уже почти до лопаток оголена, а открывшийся впалый живот трётся о нижние пуговицы чужой выдернутой из джинсов рубашки. Набрав воздуха, она резко запрокинула голову и что есть мочи выкрикнула: — Помо...! Ровно в этот момент Круспе поймал её губы, словно специально подставленные для его высокого роста. Маленькая, крепко стиснутая Алиса оказалась совсем беспомощной. Она что-то задушенно мычала в поцелуй, колотила мужчину кулаками по плечам, но тот будто не чувствовал этого. Едва занося тонкую ручку, девушка уже чувствовала, что в ней нет и капли от той былой силы, в которой она всегда была так уверена, а потому бесстрашно вступала в любые передряги. Барьер оказался пробит. "Нет! Только не так! Только не сейчас! Ублюдок!" — мысленно выкрикивала Кусь, а больше поделать ничего и не могла. Слёзы сами собой полились из глаз от бессилия и ощущения собственной убогости. Она совсем ничего не могла противопоставить Цвену. Совсем ничего. Обтягивающая футболка осталась лишь за счёт сопротивляющихся рук, которые Ал держала, плотно прижимая локтями к себе, чтобы не позволить стянуть несчастную одежду, отделяющую от полного отчаяния. Но послышался треск ткани. Девушка высоко взвизгнула, всё ещё неспособная издать хоть сколько-нибудь членораздельный звук. Рихард отшвырнул тонкую тряпочку в сторону. Не разрывая агрессивный поцелуй, мужчина довольно твёрдо поволок Ал к кровати, и всякий смысл сопротивляться растворился окончательно. Она уже не издавала ни звука, когда Круспе толкнул её на мягкую постель и быстро навис сверху, преграждая путь к отступлению, она только плакала, возводя глаза выше, стараясь не смотреть и не чувствовать, не понимать, где она находится. Тяжесть, придавившая её к матрасу, всё-равно никуда не исчезнет. И ужас и боль не пройдут. — Нет... — прошептала она сквозь стиснутые от плача зубы. — Нет... Так не может быть. "Всё подряд. Всё и сразу, так не может быть. Смерть Лёши и изнасилование, всё в один миг. Так не может быть. Так не должно быть. Никто такое не выдержит." "Бей и беги." "Нет! Я не могу бежать! Либо я побеждаю, либо принимаю с достоинством. Нельзя бежать!" "Бей. Бей куда-угодно. Бей, чтобы он не смог. Бей и беги. Ты не должна позволить ему сделать это. Вам обоим будет хуже от этого. Бей его. Чтобы спасти вас обоих, просто бей." — Нет... Нет, я не могу... — скривившись от подступивших истошных рыданий, прошептала Кусь. — Ну-ну. Перестань. Тебе не придётся ничего делать, — елейно ухмыльнулся Круспе, стирая с её щёк горячие слёзы. — Возможно, тебе даже понравится такое обращение. В конце концов, ты заслужила это. Воспринимай всё как муки, очищающие твою прогнившую душонку. В конце ты действительно станешь чище. Я тебя уверяю.