Временные трудности

Почему же начинать отношения с противоположным полом в двадцать шесть так трудно? Слова как-то не сочетаются меж собой, любые предложения и вопросы звучат нелепо и неуместно. Особенно в том случае, если вас ничего не связывает в жизни, кроме работы. Можно было бы построить на этом любой предлог встретиться и поболтать. Обсудить, так сказать, рабочие моменты. Но Джули попросту не умела строить романтические диалоги, а потому их рабочая беседа так и осталась бы рабочей беседой. Посплетничали бы о коллегах, пожурили за отношения с рабочими партнёрами добрую половину группы, обмозговали, что им делать дальше. Но Миллер не нашла бы ни одного слова, чтобы адресовать именно ему. Как ей сказать, что во снах она стала видеть его? Что мысли рядом с ним часто путаются, пытаясь выставить её полной идиоткой? Что хочется быть ближе, чем просто коллегами? И что он как океан, временами спокойный, но всё же опасный, и это притягивает лишь сильнее? Даже то, что Джу вытянула из Пауля личный номер телефона Тилля, не сделало ситуацию проще. Теперь она просто боялась ему написать. Неловко набирая текст сообщения, она тут же стирала его, понимая, какой же абсурд хочет отправить фронтмену в половину первого ночи. Она ничуть не сомневалась, что Линдеманн не спит — скорее всего, сочиняет стихи, пока тёмная ночь покровительствует бестиарию в его голове. А нарушать тонко выверенный баланс чревато для отношений.

[Привет, Тилль, что думаешь насчёт того, чтобы за завтраком обсудить сет-лист для последнего концерта?]

"Что за бред..." — обречённо думает Миллер и безжалостно стирает символы. Время уже позднее. На то, чтобы придумать что-то получше уже не хватает сил и концентрации. Давно пора спать, а девушка сидит в телефоне, думая, как пригласить мужчину на личный разговор. С тех пор, как она увидела, чем он занимается с фанатками, стало как-то неловко поднимать тему симпатии, ведь, судя по его поведению, серьёзные отношения тому вряд ли интересны. Да и зачем Тиллю в его возрасте искать себе пассию, когда в жизни уже есть всё. Дети, внуки, дом, работа. Он достиг гармонии и наедине с собой прекрасно проводит время. Зачем обременять себя любовью, которая ему неинтересна. Ночного поэта больше волнуют страсти в сердцах других: увечных, больных, ненормальных, обречённых. Всё "обычное" ему давно приелось. И Джули прекрасно понимала его скуку. В молодости она так же не интересовалась темой любви и глубокой привязанности к другому человеку, кто всегда может соврать, попусту обнадёжить, изменить, выдать себя за любящего, а потом вонзить нож в спину. Зачем брать на себя такую ношу, если никогда не можешь быть уверен в других людях? Как оказалось, любовь всё-таки нужна для отведения души, чтобы хотя бы на миг почувствовать себя понятым и согретым, чтобы почувствовать себя не одиноким.

[Доброй ночи, Тилль. Не сбегай, пожалуйста, после завтрака, надо кое-что обсудить.]

Стереть. Стереть. Стереть. Джули возводит глаза к потолку. Как же ему сказать? Не слишком ли рано говорить о симпатии? "Ну уж нет! Мне двадцать шесть! Пора уже перестать сомневаться и начать что-то делать. Даже если я получу отказ, я приму это спокойно и буду жить дальше! Наверное..." Миллер упала спиной на кровать и бессильно раскинула руки. Телефон остался лежать в стороне. Пустой диалог с неотправленным первым сообщением вскоре потух. Вот уж чего вокалистка не ожидала, так это того, что входная дверь шумно распахнётся и с омерзительным грохотом захлопнется, а следом в спальню залетит полуобнажённая Кусь. За нервными стремительными движениями перепуганная Джу различила только раскрасневшееся заплаканное лицо и тонкие руки, крепко сжимающие выпирающие рёбра. Метнувшись в угол комнаты, Ал забилась туда, садясь на голый пол, и обхватила колени. — Джули, спаси. Умоляю тебя, спрячь меня куда-нибудь. Не пускай его сюда. Не пускай... — одной несвязной скороговоркой пролепетала она полушёпотом и ткнулась лбом в колени. — Что случилось? — поднявшись с кровати, она подошла к подруге, не сводя глаз со входа, будто за Алисой должен был непременно явиться кто-то ещё. — Рихард пришёл, он... Он трогал меня, лез!.. Он хотел... — срывающимся голосом Кусь взвыла и вцепилась пальцами в свои волосы, сжимаясь ещё сильнее, без сил противостоять рыданиям от ужаса. — Мне пришлось... Я не хотела... Я не хотела!.. Я его ударила так сильно... Сердце Миллер зашлось припадочным ритмом. В голове вспыхнуло столько вариантов. Зная Кусь с её ментальными проблемами, приплюсовать стресс от недавней потери друга... Что вытворяла нестабильная психика подруги? Правда ли Рихард был нездорово настроен к Ал, или же та всё не так поняла? Как именно она "ударила" его? Она убежала в страхе перед ним или... Или она сделала с ним что-то, с чем не знала, как справиться? Она резко опустилась на колени перед подругой, обхватывая ладонью её острое колено. — Что ты сделала!? Ты его убила? Что произошло? — Нет! Нет! — Ал отчаянно замотала головой, принимаясь рыдать ещё громче; слова Джу словно острыми иглами впились в её мозг, вынуждая вновь вернуться воспоминаниями в ту комнату. Она просто поддалась велению голоса в голове — ударила, а после побежала, не оглядываясь, не разбираясь, что произошло дальше. Ей просто нужно было уносить ноги подальше. Позорный, недостойный её прошлой побег. Как трусливая, жалкая слабачка. Неженка, которых Ал всегда презирала. Но что ещё она могла сделать? Смириться со своей судьбой? Это было ещё больше противно её природе, чем панический побег. Она не обратила внимания. Не обернулась, когда бежала со всех ног, не удосужившись даже прикрыться, хотя на теле оставались только едва не порванные расстёгнутые джинсы и бюстгальтер. Она не придала значения тому, что оставалось позади. Хотя, кажется, слышала в спину полный ярости крик Круспе. Нет. Тот жив. Явно жив. — Я его просто ударила! Он так разозлился!.. Но я убежала! Я вырвалась! Он так сильно меня держал... Джули успокаивающе погладила её плечо, и в глаза сразу бросились начинающие проступать синяки от чужих грубых пальцев. Наклонив голову, вокалистка увидела их и на рёбрах девушки, и ниже, уходящие под свободные джинсы. Во рту сразу пересохло. В глазах встали слёзы от болезненных воспоминаний университетских времён. И экзамен по психиатрии. Скуксившееся на полу тельце напомнило её саму в маленькой комнатке общежития. Руки задрожали. Это произошло так давно с ней самой, но страх и отчаянье никогда не высыхали на сердце, из раза в раз напоминая, насколько иначе всё могло сложиться, не будь там его. Но, как и всегда, пересилив себя, Миллер решила, что поддержать Алису сейчас важнее. — Он так зол!.. Он придёт, он найдёт меня... Быстро поднявшись, Миллер схватила телефон и напечатала скомканное нервное сообщение.

[Тилль, нужна твоя помощь. Срочно.]

А у самой в голове паника, тревога, надежда, что Линдеманн не спит и встанет на их защиту. Движения сами собой стали суетливыми, несобранными, хаотичными. — Алиса. — спокойным голосом позвала она, пытаясь пробиться сквозь барьер исступленного плача. — Алиса. Сядь на кровать. Тебя никто больше не тронет. — Нет! Мне надо спрятаться! Он придёт!.. Он найдёт меня везде! Он не простит! Мне надо прятаться!.. — Так какой смысл прятаться, если он всё-равно тебя найдёт? Ал замерла и сглотнула слёзы. Джули была права, и это открытие стало самым страшным и успокаивающим в то же время. Оставалось только смириться и ждать. — Никакого... Миллер поджала губы и отошла к шкафу, чтобы дать Алисе — и себе — небольшую передышку. Дать им отдохнуть от глаз друг друга. Ал явно не хотела бы, чтобы кто-то видел её, обычно стойкую и боевую, такой слабой. Джули не хотела, чтобы кто-то видел её, обычно собранную и невозмутимую, такой нервной. Достав с полки длинную свободную футболку, вокалистка напоследок беззвучно вздохнула в раскрытую дверцу шкафа и вернулась к подруге. — Держи. Оденься. Я написала Тиллю, — сообщила она. — Он придёт, и Круспе нас не побеспокоит. "Я надеюсь..." — добавила она про себя. Алиса быстро, как заморенный голодом ребёнок набрасывается на первую чёрствую булку, вцепилась в футболку и занырнула в неё, как в парус, что с её комплекцией было неудивительно. И спустя пару минут всё-таки забралась на кровать, поджимая под себя ноги. Джули села рядом с ней и опустила руку на нервно поднятое плечо. — Послушай. Я знаю, звучит неутешительно, но... Постарайся не зацикливаться на этом. Он, хотя опять же, звучит ужасно, ничего не успел сделать. Я права? — Ал судорожно закивала, пытаясь как можно скорее избавиться от наваждения. — Только до смерти тебя перепугал, так? Это ничуть не умаляет его вины. Его намерения, они... Они ужасны, но ты, — Джули громко потянула носом воздух. — Ты. Поступила. Правильно. И как бы ты его не любила... — Алиса снова скривилась, понимая, что слёзы подкатывают к лицу, а подбородок дрожит от тщательного их сдерживания. — Как бы ты его не любила, — громче повторила Джу, понимая, что та перестаёт слышать её слова конструктивно, потому что задет тот самый триггер, заставляющий Кусь чувствовать страх, вину и предательство. — Нельзя позволять ему делать с тобой, что ему вздумается. Он же просто зашёл к тебе посреди ночи и натурально напал! Потому что он знает, что может заявляться к тебе в любое время, нарушать твоё личное пространство, твой внутренний покой. Он никогда не зайдёт так ко мне, как к себе домой. И никто не зайдёт. Только ты, потому что ты мой самый близкий человек, и мы обе знаем, что никогда не навредим друг другу. Кусь всё-таки вновь расплакалась, высоким размазанным голосом досадуя: — Я тоже думала, что мы с ним не раним друг друга-а-а! Он сказ-.. Он сказал, что мы останемся просто друзьями! Что он-.. Он всё исправит! — Ага, а ещё, что бросит наркотики. Девушки синхронно обернулись на голос со стороны входа в спальню. Там, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Тилль с небрежно засунутыми в карманы треников руками. — Я получил сообщение, — пожал плечами на их взволнованно-напуганные лица. — Ты... Ты подслушивал? — брови Кусь жалобно изогнулись. — Ну да. — Линдеманн скорчил беспечную гримасу, словно он тогда оказался у закрытой двери с Миллер и Райс от скуки. — Мы вместе подслушали ваш разговор тогда... — честно призналась Джули, с подобием стыда опустила голову и вздохнула. — Прости за это. — Так что у вас случилось? — спросил мужчина, медленно отлипая от стены и широкими неторопливыми шагами приближаясь к кровати, на которой сидели девушки. В глубине души он догадывался, что может связано с Алисой Кусс, её подругой Джу и внезапным сообщением среди ночи. Кто. — Рихард... — словно отвечая на его опасения, проговорила Джули, поскольку заставлять Ал рассказывать, снова возвращаться к тем травмирующим событиям было неэтично. — Он пришёл к Ал, накричал и стал... — Он на меня напал, — внезапно твёрдо проговорила виновница полуночного сборища таким тоном, словно даёт против него показания в суде. — И попытался изнасиловать. Тилль замер. Что-то новенькое. О таких пристрастиях и выходках гитариста он слышал впервые. Обычно Круспе и уламывать-то никого не приходилось, а девушки на любой вкус и цвет, которых музыканты могли найти в любой стране, куда не приезжали, сами прыгали в койку, будь Рихард пьяным, обдолбанным, грубым или агрессивным. Но вот, когда он захотел ту, что не раболепствует его желаниям, она не поддалась. И от привычной лёгкости — вседозволенности? — он не смог сдержать порыв и... Попытался взять силой. Ein Tier. И внешний вид Кусь говорил сам за себя. В чужой одежде, с заплаканным, полным ужаса лицом, глазами, видевшими то, что не должны были, с синяками на руках. Она как грязное пятно на натюрморте начищенного до блеска номера. И гладкой во всех ипостасях Миллер. Сейчас Алиса выглядела чужеродно, как подобранный с улицы щенок, бездомная оборванка, которую по доброте душевной пустили погреться. Словно она уже не отсюда. Круспе её отбраковал, заклеймил, пометил штампом негодности. Сделал первый шаг к её отдалению. Хотя, чего уж там, далеко не первый. Он просто показал, что она чужая, что с ней нужно обращаться по-иному, сделал видимыми отличия и недостатки, как обвёл красным маркером. Мужчина наклонился к Кусь, опираясь на болящие колени со скрытыми за одеждой синяками после концертов, и серьёзно сказал: — Ты молодец, что превратила кошмар в жалкую попытку. После чего без лишних слов встал и решительно пошёл к выходу. — Куда ты? — окликнула Джули, вскакивая вслед за ним. — Пойду вправлю ему мозги. В кои-то веки заслужил. Мне наплевать, что я там увижу. Его дохлый труп? Славно. Будет повод гордиться Кусь. — в его голос примешалось то угрожающее рычание, как в тот день, когда он, едва сдерживаемый согруппниками, ввалился в комнату ожидания и чуть не кинулся на Круспе. Миллер опустила руку на его плечо. Горячее даже через одежду плечо. Жар, который толкнулся ей в ладонь, позывал отпрянуть, отойти подальше от готовой ко взрыву бомбы. Но она знала, чувствовала, что ей нечего бояться. Не от этого мужчины. — Будь осторожнее, ладно? — проникновенно попросила она. — Не ради Рихарда. Не ради группы. Ради себя, хорошо? Он громко выдохнул через ноздри, усмиряя первородную ярость. Перед этой девушкой — ладно. На некоторые уступки он пойдёт. — Ради того, что ты просишь. — кивнул он и молча удалился. Выходя из номера, Линдеманн без колебаний направился к двери Ал, словно подсознательно чувствовал, что Круспе ещё там. И чем ближе он подходил, тем сильнее становилось его намерение причинить Рихарду боль. Кажется, теперь он больше ему не друг.

***

— Уёбок! Тяжёлый удар кулаком в ключицу. Хорошо — не в лицо. От такого удара нос превратился бы в мясное желе. Рихард неловко пятится и упирается лопатками в стену, ставя себя в тупиковое положение. Перед ним Тилль. Грозный, свирепый, подчинённый первородной ярости. И тот явно не под градусом, да и чувствует себя лучше, чем Круспе, у которого перед глазами давно плывёт от изменения сознания и от боли. — Тварь! Что ты сделал? Скажи мне, обмудок, признайся! Что ты блять сделал? От его криков звенит в ушах, да и весь этаж явно переполошился, ведь первое, что сделал Линдеманн — выволок его в коридор из номера Кусь, на всеобщее обозрение, так сказать. А ещё, о чём Круспе, конечно же, не догадался — чтобы убрать его с территории Ал, сделать её безопасной для девушки. Даже в таком озверелом состоянии Тилль помнил о своей цели, о своих намерениях. Где-то в номере Джу девушки слышат это и плачут от страха. Ал навзрыд, а Джули — тихо, едва заметно, прижимая Кусь к себе, чтобы та не увидела её слёз, и чтобы самой не видеть её. И Круспе, да и любой на его месте, увидев Тилля в гневе, поджал бы жалобно хвост, если бы не видел такого прежде, если бы его разум не был затуманен. Гитарист пользуется передышкой, пока противник схватил его за плечи, и запрокидывает голову, чтобы сделать жадный хриплый вдох. Рёбра адски закрутило. Возможно, парочка уже сломана или треснули. Вместо ответа Круспе сипит. Линдеманн резко швыряет его в стену. Слышится громкий стук, после которого Рихард шипит от боли в затылке и спине. Он словно упал спиной на жёсткий лёд со всего размаха, и драгоценный воздух вновь выбило. Сквозь мутную пелену видно, как Тилль злобно скалится — новая волна гнева. Сейчас нужно просто пережить. И это может казаться невозможным в его текущем состоянии. Так плохо ещё не бывало. Без криков и яростных воплей, лишь с угрожающим рычанием вокалист бьёт в грудь и в живот, почти безостановочно. Удары заставляют тело дрожать и съёживаться, напрягаться. Интуитивно напрягать пресс, чтобы минимизировать урон. Больно. Как же больно. Рихард не пытается замахнуться в ответ или отвести его удар. Знает, что так нельзя делать, чтобы не получить с не меньшей силой по лицу. Только бессильно, но отчаянно защищается. — Уёбок! Тварь! Сволочь! За каждым оскорблением следует удар. Слова идут параллельно с действиями, чтобы перевоспитать, достучаться, сломить, принизить и подчинить. Но Круспе никогда не поддавался. На него это не действовало, лишь порождало большее сопротивление. — Я надеюсь, ты сдохнешь так же мерзко, как жил! — Хватит! — просит Рихард, чувствуя, что начинает сдавать. Удары проходят, защититься получается всё хуже, а боль достигает мнимого апогея. Он не видит и не слышит ничего, кроме Тилля. А того, в свою очередь, уже хватают за руки Оливер и Джо. Пауль и Шнайдер тянут мужчину за плечи, пытаясь оттащить от уже явно нокаутированного Рихарда. Флаке предусмотрительно держится в стороне, подсказывая товарищам, как ненароком не попасть под горячую руку. — Пусти! — ревёт не своим голосом Тилль на Джо. — Будешь опять прикрывать своего дружка, пока он кого-нибудь не укокошит под кайфом?! — Я буду спасать своего дружка, пока ты его не прибил! — орёт в ответ Летц и тянет сильнее. — Давай! — насмешливо выкрикивает Линдеманн, презрительно взмахивая руками назад, отчего Оливер и Джо чуть не падают. — Я умываю руки! Спасайте этого подонка! Но вы должны знать, кого вы спасаете! Этот уёбок пытался изнасиловать Кусь! Всё! Делайте с ним, что хотите! Вся процессия вокруг него замерла в немом шоке. Оливер с тяжело поднимающейся от сбитого дыхания грудью медленно повернулся к Рихарду. "Только снова не гнев. Только снова не гнев. Я его убью." Джо раскрыл рот, глядя поочерёдно то на Тилля, то на Рихарда, медленно скользящего по стене на пол. Все тяжело дышали в этот короткий момент наступления полной тишины. И каждый пытался вернуться на секунду в прошлое, чтобы убедиться: "Я не расслышал?" — Т.. То есть... — тихо проговорил Пауль. — У тебя есть дочь. — злобно выплюнул фразу Тилль. — Представь её на месте Кусь. И у всех из нас есть дети. Так представьте. Как бы вы поступили? Все, конечно, бросятся на защиту своих ненаглядных. А Кусь здесь некому защитить. И вы все всё время говорите, какой я командир! Гиперопекающий! Воспитатель... Нянька! Так вот я хотя бы считаю группу своей семьёй, и каждого члена своей семьи я готов защищать! Но если этот, — он указующе тыкает на Рихарда. — Поступает так с нашей семьёй, то он мне не семья! — Рихард? Это... Это правда? — недоверчиво хмурится Шнайдер. Тот молчит. Хотя давно бы съязвил, укольнул, оскорбил, язвительно рассмеялся... Но какой толк Линдеманну врать? Разве что, тот понял всё неправильно, и тогда самое время Круспе всё разъяснить... Но тот молчит. Тяжело дышит, жмурясь от боли в рёбрах, животе и груди, но молчит. Смотрит в пол, обессиленно опустив руки и голову, но молчит. Джо понимает. Это его вина настолько же. Если не больше. Просто не давать Рихарду начать всё заново, не давать ему кокаин и любые другие вещества, держать его в здравом сознании, помогать, показать мир без наркотиков... — Рих... Я же... Я же сказал тебе! Я могу намокнуть с тобой! Я могу... Мы можем... Но Оливер, ещё более мрачно-молчаливый, чем обычно, выходит из ступора раньше всех. Он вздёргивает бессильно рассевшегося на полу Круспе и наотмашь бьёт кулаком прямо по лицу. Черноволосая голова податливо дёргается в сторону и вновь бессильно повисает подбородком вниз. Из носа начинает медленно сочиться кровь. Все в ужасе мрачнеют. — Олли... — осторожно подходя ближе, зовёт Пауль. — Олли, не заводись! — тихо предостерегает Шнайдер, по примеру Пауля подкрадываясь к басисту. — Ларс! — выкрикивает Флаке и бежит ближе к ним, покидая свой пост бессильного наблюдателя. Ридель слышит, как ускоряется его дыхание, быстро вздымаются плечи. Он всё ещё пытается успокоить себя дыханием. Но ненависть к ублюдку, который и так сделал достаточно плохого Алисе, а теперь посмел опорочить её честь, воспользоваться доверием, близостью... Она оказалась сильнее. Он замахнулся для второго удара, хотя Круспе уже и так был на грани отключки, однако сильная рука схватила его за локоть, с напором опуская. — Олли. — серьёзно сказал Тилль. — Ты его убьёшь.

***

Всё всплывало и проходило, как вспышки в больничной палате после наркоза. —...вызвать врача... плохо... концерт... послезавтра... — Нет... рёбра... играть... не сможет... —...рок-звезда... сломанный... срастутся... — Боже... Иже еси... поможет... пожалуйста... —...суд... нет... потом... последствия... — A doctor... hope... get well... no... —...analgetisches...ein Konzert... Tod... — ЗА ЧТО?.. НЕ ЗАСЛУЖИЛ... ОНА... ЛОЖЬ... —...я... страх... нет... почему я?.. сумасшедший!.. — ТЫ!.. —...Кира... надо... не может... —...концерт... завтра... кома... врача?.. нет... — Суд... срок... тяжкого вреда... — Прекратите... — Больница! — Суд! — Ein Konzert! — Doctor! — Отче наш! — Кома! — Изнасилование! — Страх! — Ложь! — Хватит... — Хватит. — Хватит! "Блять, всё тело болит. Что со мной произошло? Почему вдруг такая тишина? Я умер? Нет... Нет-нет-нет! Группа, мы же только что записали альбом... Концерт! Концерт послезавтра! Или завтра? Или уже прошёл?.. Мои дети! Максим!!! Что будет с Максим?!" — Ты не умер. "Кто это? Какой-то незнакомый голос. Кто её сюда пустил?" — Меня не пускали, я сама зашла. Да и "зашла" — это не то действие, которое можно ко мне применить. "Она читает мои мысли?" — И да, и нет. Я всего лишь разговариваю с тобой вербально-невербально. Многие из нас это умеют. "Многие из кого?" — Из существующих здесь. Я тут уже давно, целых одиннадцать лет, что, впрочем, для этого места сущий миг, но я всё ещё не знаю, как оно называется. Немногие удостаиваются такого знания. Нужно было родиться великим и послужить своему предназначению на Земле. А я так... Всего лишь бабушка великой женщины. Будущей великой женщины. "То есть я умер... Действительно умер. Вот так. Так же мерзко, как и жил. Как и загадывал Тилль." — Ты ещё не умер, ведь ты не видишь. Ты на пороге облаков. На Земле это зовут лимбом. Пережившие клиническую смерть не могут описать всё достоверно, потому что они не видят. Видят лишь те, кто окончательно умер. "Ага-ага. Понятно. Лимб... Порог облаков... Клиническая смерть... Ясно... Ха-ха... Я сошёл с ума. Я валяюсь где-нибудь в больнице с лихорадкой и под капельницей." — Ох... Об этом я и говорила. Ты взволнован и печёшься об оставленных земных делах. Те, кто умер окончательно, спокойно оставляют Землю, когда видят порог облаков. "Ладно. Я постараюсь успокоиться, чтобы соответствовать вашим стандартам! Довольны?" — Ты даже не замечаешь, что говоришь на русском. "Что?!" — Ха! Обманули дурака на четыре кулака. Ты исцелён. "Что..." — Ты всё-равно не поймёшь, пока сам не окажешься здесь. Я не могу рассказать тебе судьбу мира, но я должна сказать одну вещь. Я очень пекусь о своей внучке. "Вы — ангел-хранитель." — Нет. Просто я её добрый и заботливый предок. А ещё я знала её при жизни. Я её воспитала, поэтому не могу бросить на произвол судьбы. И, хотя судьба уже доподлинно известна, я ей... Так скажем, помогаю. И в становлении её судьбы важную роль играешь ты, Цвен Круспе. И ты был очень неосторожен. Впрочем, и это предначертано. Я исцеляю тебя, запомни это, такое доступно лишь единицам, ведь мы обычно не вмешиваемся в жизнь на Земле, лишь являемся к близким, чтобы посмотреть на них. "Я запомню это. Спасибо вам. Но... Всё-таки, кто вы? И кто ваша внучка?" — Я — Людмила Нечаева. При жизни меня звали так. А моя внучка — Алиса. И она очень любит тебя. Такая любовь и раз в жизни не всякому выпадает. Тебе нужно её беречь, а ты всё рушишь и потом сам страдаешь от этого. Тебя этой любовью одарили, а её наказали. И я, честно говоря, сама пока не понимаю, за что. "Я знаю! Я знаю это, знаю! Не говорите всего этого! Я знаю! Я понял, о ком вы говорите! Хватит! Прекратите! Я сам всё знаю!" — Вот. Это твоя истерзанная душа сопротивляется тьме, что сама породила и распространяет. Ты убиваешь сам себя. "Это не я, нет! Это всё вокруг меня!" — Тебе нужно начать с себя, Цвен. Я тебе никто, чтобы давать наставления. Но тебе нужно бросить наркотики и взять жизнь в свои руки. Начать брать ответственность за свои решения и поступки, научиться примиряться с поступками других. Ты ведь и сам это чувствуешь. "Да!.. Да... Я сам..." — Отлично. Тебе понадобится время, чтобы всё осознать. "Сколько? Сколько времени?" — Нужно тебе возвращаться, а то ты действительно умрёшь. "Стойте! Сколько мне нужно времени? Сколько у меня есть времени? Что будет дальше?! Моя младшая дочь будет со мной? Мы с Алисой будем вместе? Когда я умру?" — Ты уже слишком долго здесь. Ты начинаешь пытаться прощупать судьбу. Нельзя задавать таких вопросов. Возвращайся. "Стойте! Можно хоть краем глаза взглянуть?" Он почувствовал, что невообразимая сила роняет его к земле, но в последний миг он с титаническим усилием распахнул, как он думал, веки и увидел... Ангельская синева неба. Голубые облака под ногами. Спокойствие. Будто звучит какая-то неземная музыка. И посреди облаков стоит смуглая невысокая девушка с кучерявыми волосами и носиком точь в точь, как у Ал. У неё не было крыльев или нимба, или других атрибутов ангелов. Не было даже креста. Вся одежда её — крупное полотно, невообразимым образом обвивающее её тело. Но облака стали быстро подниматься, подниматься, пока не сомкнулись у него над головой. И лишь тогда мужчина понял, что падает. — Нет! ... — Нет! Он подскочил на кровати. Со лба градом катился горячий пот. Паническое состояние заставило его вскочить, не чувствуя боли. Рихард встал ногами на кровать. — Боже, боже, боже! Всё его тело тряслось. — Я умер! Я умер! Спустя пару мгновений он узнал гостиничный номер, и всё произошедшее показалось просто странным навязчивым сном. Но голос Людмилы тихо и отдалённо отозвался в голове: "Нет, но ты был близок... Помни наш разговор." На кресле от его криков подскочил Пауль. — Господи! Рихард! Ты... — и вдруг Ландерс осёкся на полуслове, глядя на друга, бледного, как труп, ошалелого, но стоящего на своих двоих на кровати. — Ты жив! Господи, ты жив! — Всё! Всё! Больше никаких наркотиков! Что я видел... Что я видел... Он почувствовал тяжесть на плечах, будто всё произошедшее нахлынуло враз и вернулась боль во всём теле, но её-то как раз и не было. Тут же вспомнились слова: "Ты исцелён." И мужчина осел обратно на кровать, слабо наклоняясь корпусом вперёд, будто вот-вот упадёт. — Нет! Нет, Рих, не смей! — Хирше подскочил к нему, не давая отключиться, поддержал. — Ты два дня провалялся! Я больше не позволю тебе коматозить, что бы ты там ни натворил, и какие бы преступления не совершил. — Что я... — начал бормотать гитарист, как вдруг последние сознательные воспоминания стукнулись в мозг; и его руки на женском теле, ткань чужой одежды между остервенелых пальцев, слёзы и жалобные мольбы о помощи, всё ожило. — Ал... Нет... Нет-нет-нет! Зачем я... — Т-с-с... — Пауль успокаивающе погладил его по голове. — Не забивайся сейчас этим. Фиалик всё уладил. И ты, и Тилль не понесёте никакого наказания... — Какая нахуй разница! — заорал Круспе, вырываясь от него. — Я пришёл к ней! Я завалил её на кровать! Разорвал футболку, как какое-то животное! Я помню всё это! Блять, я это помню! Она рыдала и умоляла меня не трогать её! Я сломал её! И говорил об очищении! Мужчина, мелко дрожа, вцепился в свои волосы, до скрежета стискивая зубы, чтобы не зареветь от стыда и вины. Но он сам понимал, что не имеет права на слёзы. Именно об этом всегда ему твердили — у него права на слёзы нет, и не потому, что он мужчина. Потому что он — это он. — Я чудовище... — Н-н... Д-... Рих, я не знаю, что должен тебе сказать. Правда, не знаю, — Ландерс скорбно покачал головой. — Всё в последнее время стало так странно и непривычно. Сначала у Ал умирает друг, а мы в тот же день играем концерт. Потом это... И я искренне надеюсь, что сегодня мы играть не будем. Это всё... Неправильно. Как будто пир во время чумы. Мы не можем давать концерты, когда в группе происходит такое. Я думаю, мы поторопились с тем, что готовы к туру. Нет, всё это здорово, но... Мы не доиграем до конца. Как мы можем выйти на сцену без тебя? Тут ведь другой случай, не как с Ал. Она сказала, что может сыграть, и она действительно сыграла. Но ты два дня пробыл, фактически, в коме. Дёргать тебя на сцену — это убийство. Да и я не думаю, что после такого потрясения Ал в состоянии всё это пережить. Слишком много стресса для неё. Она тоже может умереть... — Я пойду играть, — подняв взгляд, твёрдо решил Круспе. — Если она не пойдёт, оставим её отдыхать. Хотя, я сомневаюсь, что она захочет выйти на одну сцену со мной. — Рихард! Пауль смотрел на друга с таким укором, несмотря на то, каким разбитым и сомневающимся он казался. Теперь ритм-гитарист действительно не знал верного ответа и пути, по которому они идут. Всё ли идёт правильно? Или они планомерно движутся в сторону распада группы? — Я пойду. — Пожалуйста! — Пауль жалобно скривился. — Сейчас всё очень непонятно! Но чутьё мне подсказывает, что тебе нельзя идти на сцену. — У меня уже давно нет чутья, — покачал головой Круспе несколько обречённо. — Поэтому я пойду. И я отыграю этот грёбаный концерт так, как никогда бы не отыграл здоровым! Ландерс поражённо прикрыл глаза и развёл руками. — Я не буду тебя удерживать. Мне не хватит на это сил. Над группой за все годы существования впервые повисла такая тяжёлая траурная ядовитая туча.