Временные трудности

Все страхи идут из детства. Отчего-то всё, так ярко воспринимаемое в полубессознательном возрасте, запоминается надолго, въедается в подкорку сознания, и концов зачастую не найти за истечением сроков давности. На то, чтобы вытравить страх, возникший в детстве, уходят годы, зачастую не один десяток. И, кажется, всё так просто! Нужно всего лишь оберегать детей. Максим в свои восемь боялась не тех вещей, которые обычно вызывают ужас у её ровесников. Она не визжала при виде пауков или мышей, не включала на ночь свет и не куталась в одеяло с головой, не вздрагивала от раскатов грома, не отнекивалась от походов к врачам. Страхи, практически не видимые за солнечной натурой, носили какой-то потаённый и, вместе с тем, всеобъемлющий характер. Её пугало не столько одиночество, сколько перспектива стать совсем никому не нужной, изгоем и объектом для агрессии. С ужасом Босье-Круспе думала, что сначала от неё откажутся родители, а потом и остальные люди не кинут на сиротку-бродяжку и снисходительного взгляда. Она боялась стать "невидимкой". И потому тянулась изо всех сил к свету, чтобы не остаться в стороне, где-то за бортом жизни. Пожалуй, она была несколько старше ровесников. Каждый раз с терпеливой тоской она ждала, пока закончится концерт, глядя со специального места возле сцены, как выступает всемирно-известная группа. Глаза её не сходили с правой части. Там был её отец. Как всегда, безупречный и неотразимый, в белом плаще из перьев, будто светящемся в вечерних сумерках и сером дыму пиротехники. Максим не могла отвести взгляд. Каждый раз, видя его на выступлениях, она завораживалась величественностью и грациозностью дикого буйства музыки. Она не знала никого другого, кто так же великолепно выглядел бы меж языков огня. Когда наваждение спало, девочка уже сидела с музыкантами в гримёрке, не очень внимательно вслушиваясь в их разговоры. Голова её покоилась на плече Круспе, отдающем жаром, а руки крепко обнимали его тело, вынуждая девочку прижаться щекой к влажной разгорячённой коже. Ничто не могло вынудить её оторваться от отца, не теперь, когда вся тяжесть долгой разлуки обрушилась внезапной лавиной. Не хотелось от него отходить, не хотелось его никуда отпускать, а то вдруг её опять куда-нибудь заберут, увезут обратно в Америку, хотя Рихард и убеждал в обратном. Мягко выпутав руку из тесных объятий, мужчина притянул дочь ближе, устраивая её голову у себя на груди, и погладил худое плечико. Он не сказал ни слова, но Максим почувствовала трепетный поцелуй на волосах. — Поехали отдыхать, конфетка? — М-м, — Аляска отрицательно замотала головой. — Хочу побыть с тобой. — Ладно, — с улыбкой протянул Круспе и вновь поцеловал в макушку. — Побудем тут. — Кидай мне! — Оп-ля! — Отдайте! — Пауль, я ловлю! — На! — Да вы издеваетесь! Мужчина нехотя повернул голову и увидел совсем уж неожиданную картину: Линдеманн растерянно стоял между двумя диванчиками и поочерёдно поглядывал по сторонам, на спинке одного отчаянно балансировал Пауль, позади другого с руками наготове стоял Шнайдер. В руках Ландерс поднимал над головой чёрную записную тетрадь, явно принадлежащую Тиллю, и уже готов был бросить её Кристофу. — Ландерс, только посмей! — пробасил вокалист, уже порядком выходя из себя. Пауль остановился, озираясь по сторонам, и вдруг замер, поворачивая голову к барабанщику. Тот раскрыл руки навстречу. — Шнай... А нет! Олли! И тетрадь полетела в сторону басиста, стоящего в другом конце комнаты. Ридель, стоящий спиной и вроде как не участвующий во всей происходящей котовасии, резко развернулся, поймал летящий в него предмет. Линдеманн вздохнул, медленно направился к Олли, чтобы забрать своё, но, стоило приблизиться, басист вытянул руку вверх, не давая выхватить. — Серьёзно?! И ты туда же?! Молча Ридель перебросил тетрадь в сторону, и та упала на колени Джу. Но история повторилась, девушка захихикала и со словами: "Извини, Тилль." кинула её дальше. Круспе схватил камень преткновения в полёте и тут же открыл на случайной странице. — Та-а-ак, посмотрим, что тут пишет наш мясник, — протянул он смешливо. Взгляд быстро прошёлся по стихотворным строчкам и замер в изумлении. Цвен удовлетворённо хохотнул. — Так! Круспе! Немедленно замолчи и отдай! — кажется, Линдеманну стоило ожидать, что дальше всех пойдёт именно гитарист. Тилль оказался рядом в считанные секунды и потянулся, чтобы вырвать тетрадь, однако Рихард с внезапной проворностью схватил записи одной рукой, другой поднял, прижимая к себе, Максим и вскочил на ноги. — Волос безжалостных волна задушит, обвивая шею, — он начал с выражением зачитывать стихотворные строки, перешагивая подлокотник и оказываясь на полу. — Она придёт ко мне в ночи, я прикоснуться не посмею, — Цвен быстро двинулся в сторону Шнайдера, едва успев увернуться от Тилля, следующего по пятам. А тот всё мрачнел и мрачнел. — Прекрати, Круспе! — Большие тёмные глаза запрячет, прикрывая веки, — с наслаждением смаковал Круспе; Максим обнимала его за шею, робко заглядывая в тетрадку, заполненную стихами и резкими скетчами, изображающими задумчивое лицо девушки, довольно знакомые черты. — Вся тьма принадлежит моей Джульетте! Остальные вдруг смолкли. Миллер зарделась от смущения, стараясь не глядеть на Линдеманна. Отчего-то ей стало очень неловко услышать в стихах вокалиста своё настоящее имя, пусть её уже давно так никто не называл, да и вряд ли немцы вообще были в курсе о нём. Мог ли это быть намёк, в который так хотелось верить? — Ого! Ты что, влюбился? — Рихард засмеялся, но лишь для того, чтобы скрыть удивление. — В Шекспиры заделался? Мужчина злобно выдохнул через раздувшиеся ноздри, топающими шагами настиг уже не сопротивляющегося Круспе и резко вырвал из рук свою тетрадь. Не сказав ни слова, он лишь злобно зыркнул на гитариста и зачинщиков, развернулся и быстро ушёл, оставив ошеломлённых сокомандников переваривать услышанное. Миллер, пунцово-розовая до самых кончиков ушей, подумала, что они, возможно, зря затеяли всё это и, кажется, потревожили что-то сокровенное в душе поэта. Осознание, что что-то или кто-то вызвало в душе Тилля такое потрясение, что вдохновило его писать о такой затаённой и проникновенной любви, заставило сердце сжаться. Возможно, Джу уже опоздала, затянув с признанием, и теперь суровый и неприступный немец отдаёт симпатию другой. Но всё-таки как некрасиво все они поступили по отношению к Линдеманну. — Блин, — протянул Ландерс с виноватой усмешкой и провёл ладонью по лицу. — Мы влезли куда не надо. — Всё будет нормально, — заверил Цвен, устраивая Максим у себя на руках поудобнее. — Перебесится и забудет. — М-м-м... — с сомнением протянул Кристоф. — В этот раз, кажется, был перебор. В личное залезли. — Да ладно вам, — Круспе махнул свободной рукой. — Мы столько лет его знаем, не думаю, что у него есть что-то, что следует от нас скрывать. — Лирика-то любовная, — произнёс Оливер, опуская голову. Его тоже слегка кольнула совесть. — Знаете что! — Миллер поднялась с места и направилась вслед за фронтменом. — Я пойду и извинюсь. Неважно, было это что-то личное или нет, мы поступили некрасиво. Джули в плотном облегающем концертном наряде становилось ещё жарче, чем обычно. Она оттягивала ворот топа в попытке продышаться, но казалось, будто сам воздух нагревался по мере того, как она приближалась к гримёрке Тилля. Вообще-то она не должна была туда идти, не после случившегося накануне, чтобы не давить на больное и уязвлённое, а униженным Линдеманн себя чувствовал наверняка. Никто ведь не знал, что в той тетради он прятал нечто сокровенное. Миллер чувствовала себя сильно виноватой после услышанного, не стоило ей потакать шалостям Пауля и Шнайдера, можно было просто отдать ему тетрадь. Но что сделано, то сделано. Сейчас остаётся лишь попытаться загладить вину перед вокалистом, чтобы ему не пришлось выходить на сцену во взвинченном состоянии. Как загладить вину? Джу без понятия. Она шла туда без плана, по велению сердца, а там уже будь что будет. Захочет он её видеть или нет, Джули хотя бы попытается. Вот и нужная дверь, плотно закрытая и, возможно, застёгнутая на все щеколды, что только есть. Вряд ли мужчина хотел бы сейчас кого-нибудь видеть. Занеся руку, девушка без промедления постучала. Ответа пришлось ждать долго, однако его не последовало. И, вместо того, чтобы развернуться и уйти, Джу постучала снова. Она была уверена, что он там. – Кого там принесло? – грубо раздалось из-за двери. Так и думала. – Тилль, это Джули. Можно войти? – осторожно начала вокалистка. – Джу… – куда тише и вдумчивее прозвучало в ответ. – Уходи, я… Я не хочу говорить о случившемся. – Оу. Ладно! Х-хорошо! – отозвалась Миллер, довольная уже тем, что он ответил, и собиралась уйти, но вдруг обернулась на дверь через плечо. – Я просто хотела… Извиниться. Мы не хотели влезать в личное, правда. Она только сделала пару шагов, намереваясь вернуться к группе, как дверь за спиной, единственная преграда от полноценного всеобъемлющего разговора, распахнулась и вынудила обернуться вновь. На пороге стоял Линдеманн, выпрямившись во весь рост, и он ничуть не выглядел обиженным, скорее задумчивым и смятённым. Его привычная серьёзность усилилась с резким прищуром и сдвигом бровей к переносице. Но к мрачной фигуре девушка уже давно привыкла. – Зайдёшь? – коротко спросил Тилль и кивнул внутрь. – Да, спасибо. В чужой гримёрке Джу бывать не доводилось, хотя изнутри она не сильно отличалась от тех, в которых готовились они с Алисой. Не слишком просторно, но и не тесно. Два кресла, стойка с вешалками, столик, зеркало. На одно из кресел Тилль уселся сам после того, как закрыл дверь, а на второе быстрым жестом указал Миллер. Сцепив руки в замок на коленях, он посмотрел прямо на неё и без прелюдий выдал: – Я не хотел, чтобы ты узнала. По крайней мере сейчас и вот так. Джули не смогла удержаться, чтобы не выдать удивления. – Ты о чём? – переспросила она, слабо веря в то, что услышала. – Джульетта. Я знаю, как тебя зовут. Миллер сквозь зубы проскрежетала раздражённое «мама» и отвела взгляд. – Так, и? — выжидающе спросила она, начиная догадываться, к чему он клонит. – Ты необычная, ты знаешь это? — без тени смущения выдал Линдеманн. От его бесхитростной прямолинейности Джу не знала куда деваться, и, как ей на это стоит реагировать, слабо представляла. – О, боюсь, с Ал мне в этом не тягаться! — фыркнула она, стараясь при этом не смотреть на мужчину. – Ты спокойно-необычная. — уточнил он. — А в тихом омуте, как сама знаешь… – Знаю. – Ты – муза, Джу. Муза для человека, погрязшего в своих и чужих пороках. – Это признание? – нервно усмехнулась девушка, взяв саму себя за руку; в какой момент ладони вспотели? – Я редко что-то скрываю, но да. Жаль, что это произошло сегодня. Хотел дождаться момента, когда буду точно уверен, что всё движется к одному. На несколько невыносимо долгих минут они замолчали, старательно отводя глаза, и каждый думал о своём. – Ждёшь, что я скажу? – Мне не нужен ответ. Только если ты сама не решишь его дать, — быстро глянув на неё, он озвучил то, что кололо самый кончик языка: — Ты ведь много нелицеприятного увидела. И знаешь, что я не самый приличный человек. Джу не спешила. Прокручивала в голове все моменты, связанные с ним за прошедшие месяцы. Уже не в первый раз думала о том, кто он. И не в первый раз подкрепляла свою убеждённость, что рядом с таким мужчиной надёжно и безопасно. Всё-таки, что бы он ни делал, Тилль руководствовался совестью и прагматичностью. – Ты же знаешь, что я не прыгну к тебе в койку так же быстро, как все те… девушки. — наконец нашлась с ответом. Линдеманн довольно ухмыльнулся и поднял на неё взгляд, до этого устремлённый в пол. – Меньшего я от тебя и не ждал.

***

За окном горели городские огни, более спокойные, нежели в сердце Европы. Из окна гостиничного номера виднелось тёмное умиротворённое озеро, возможно, именно оно и смиряло темп жизни здесь. Небо после концерта быстро затянуло тучами, а вскоре заморосил мелкий дождик, уже довольно прохладный для лета. Стук капель по стеклу приводил в порядок мысли и сердце, то и дело пускающееся во взволнованный галоп. Несмотря на закрытое окно, в помещении стало заметно свежее. В стекле отражались приглушенный свет прикроватной лампы и застывший взгляд Джули. В руках она невесомо держала бокал, на четверть наполненный вином. Этот несчастный бокал она тянула уже полчаса, иногда вообще забывая в потоке мыслей, что он у неё есть. Скепсис отошёл на второй план — вино, снимающее напряжение после трудного дня, действительно помогало соображать. А сидящий позади в кресле Тилль не давал заснуть, изредка подкидывая идеи. — В начале нам всё-равно придётся с ним поговорить. Серьёзно и объективно. — Да, — кивнула Джули. — Но без... перехода на личности. — она перевела взгляд на него через отражение. — И без рукоприкладства. — Тут уж как пойдёт, — мужчина хмыкнул, скрестил руки на груди и поймал в отражении её непроницаемое лицо; она выглядела так строго, когда сосредотачивалась на ответственных задачах. — Он бывает вспыльчивым, когда указывают на его ошибки. Я всё же поприсутствую для подстраховки. Входная дверь негромко отворилась, в небольшом коридорчике послышались шаги. Музыканты синхронно обернулись на звук и через несколько секунд увидели влетающую на всех порах Алису. Та сдула в сторону лезущие в глаза пряди и остановилась у свободного кресла. — Извините, что припозднилась. Уложила Макс спать у себя. Она снова от Рихарда слиняла, — отдышавшись, девушка спешно закинула ногу на ногу и обвела спальню взглядом. — Что я пропустила? Джу наконец повернулась спиной к окну, оставив на подоконнике бокал, и скрестила руки на груди, неуютно ведя плечами от необъяснимого озноба. — В общем-то ничего. А что Максим сказала по поводу Рихарда? — Что он странно себя ведёт. Очень быстро устаёт и чуть ли не спит на ходу. — Странно, — задумался Тилль. — Я бы не сказал, что он выглядит уставшим. По крайней мере не больше, чем обычно. И почему она приходит к тебе? Она, должно быть, соскучилась, целыми днями от него не отлипает, — он обхватил себя пальцами за подбородок, опуская голову. — Почему же? — Она же ребёнок, — цыкнула Кусь, словно объясняет нечто элементарное. — Она не хочет ложиться спать рано, и, чтобы не шуметь, тихонько уходит. Чтобы он не загнал её в постель. — Но почему к тебе? — Миллер нахмурилась в недоумении. — Ты… ну, сломала нос её матери. — Откровенные вопросы о семье сделали своё дело. Да и, как бы то ни было, я её вообще-то защитила, — девушка пожала плечами, мол, это же очевидно. — Сомнительная защита, — Джу кисло усмехнулась, вспоминая события того дня со всеми этими перепуганными возгласами, мешающимся под ногами ребенком и жутко-пустым взглядом Кусь. — Дети чувствуют глубже, чем взрослые, — Ал вновь пожала плечами. Вокалистка попыталась сопоставить полученную информацию с имеющейся, картина выходила донельзя странной и нелогичной, если не сказать несуразной. Почему-то из всех странностей, которые могли бы смутить девочку, сильно привязанную к отцу, в его повадках та усмотрела лишь утомление и снижение активности. То, что не смогли заметить его друзья, видевшие его каждый день уже на протяжении третьего месяца. А те детали, которые подмечали они, прошли мимо Максим стороной. Ну неужели пазл ни с одной стороны не встанет воедино? Что же за человек такой Рихард Круспе? — Мы хотим поговорить с ним. Ал подняла вопросительный взгляд на Джу. Та продолжила: — Не как воспитатели, не как надсмотрщики и моралисты. Просто как друзья. Надеюсь, что разговором всё решится, однако сама слабо в это верю. — Чужое мнение для него не авторитетно, — пояснил Тилль. — Постарайтесь его понять и быть мягкими, — вздохнув, посоветовала Кусь. — Он пошёл по этому пути из-за боли, а не из-за недостатка ощущений. Возможно, сейчас получится его вытянуть, пока одна из существенных проблем решена. Девушка выдохнула и неспешно поднялась с кресла. Только сейчас Миллер отметила на ней аккуратную выглаженную футболку, домашние клетчатые брюки, белые тапочки, расчёсанные и собранные в хвост волосы. Наконец приводит себя в порядок, и этот факт вселяет надежду на улучшение. Появление Максим так благотворно влияет на самочувствие гитаристки, вынуждает взять себя в руки, чтобы заботиться об этом отвергнутом ребёнке. И благодарность в душе Джули стирает все прошлые тревоги за подругу. Она благодарна, но сама не знает кому или чему: не то судьбе за столь удачно сложившиеся обстоятельства, не то Максим, что та доверилась и липнет, кроме Круспе, ещё и к Ал, или тяжелому прошлому последней, что не даёт ей оставаться в стороне, когда страдают дети. Это была просто всеобъемлющая благодарность. И от этого становилось тепло. — А теперь прошу меня извинить, надо вернуться и проверить, действительно ли маленькая притворюшка спит, — Ал хихикнула, а щёчки у неё мгновенно порозовели. — Доброй ночи. Она легко выпорхнула из номера и отправилась восвояси. Джули задумчиво уставилась ей вслед. Тилль, наблюдая за её лицом, степенно расслабился. Нечто успокаивающее было в её чертах, что-то такое, что он изредка замечал, но старался не заострять внимания. Он приходил к выводу, что в их коллективе нет человека мягче, чем Джули, раз за разом возвращался к этой мысли и ненадолго цепенел, завораживаясь её жестами, её голосом, её размеренным и взрослым умом. Стоическое терпение этой девушки, тщательно маскирующее нечто более глубокое, поражало. Но, что бы она не таила внутри, его это заранее околдовывало. — Ей стало лучше, — подытожил мужчина, медленно поднимаясь. — Да. Надеюсь, это поворот в лучшую сторону. Линдеманн шаг за шагом, как бы ненавязчиво, сокращал расстояние. Сцепленные за спиной ладони жгло неистовым огнём. — Я уверен, что к концу тура она будет как новенькая. Ещё целее, чем раньше. — Хочется в это верить. Но она никогда не была целой, да и теперь не будет, ведь… — она осеклась на полуслове, выныривая из размышлений уже вплотную к Тиллю, с его аномально-тёплыми руками, обнимающими талию. Его дыхание опалило ухо, когда он тихо спросил: — Слишком близко? — Н-н… — Миллер замялась с ответом, потеряв на мгновение возможность говорить, немецкий вышибло из головы тут же, да и английский спутался в бессвязную кашу из междометий и обрывков слов. — Я просто не ожидала. Она неуклюже сомкнула руки у него за спиной, отмечая, что это самые неловкие и, вместе с тем, самые желанные объятия в её жизни. Джу всё ещё слышала каждый лёгкий выдох, звучащий как раскат грома в голове. — Я очень долго носил эту симпатию, поэтому может показаться, что… Хм-м-м… Что этот жест необоснован, — его губы мимолётно коснулись края уха, вынуждая девушку вздрогнуть. По спине поползли мурашки. Она уткнулась подбородком в удачно подставленное плечо и вздохнула. — Всё будет хорошо, — заверил Линдеманн. — Всё образумится. Не переживай, — после этого он кашлянул и отстранился. — Не буду торопить события, — его губы изогнулись в скромную ухмылку, но слабый румянец Джули уловила с первого взгляда. Он всё ещё был так близко, и не верилось, что это происходит взаправду. Как бы странно и неловко она себя не чувствовала, этих объятий и этих слов ей действительно не хватало.

***

Кусь и правда на время выкинула любые заботы, посвящать себя кому-то другому было уже настолько привычно, что не возникало ни единого сомнения в правильности происходящего. В роль воспитательницы старшей сестры она вжилась мгновенно. Влюбилась в эту кудрявую распрекрасную девочку с первого же осознанного взгляда. С каким теплом та льнула к Рихарду после того, как Марго хлопнула дверью, каким трепетом были наполнены светлые глазки. Как она боялась потерять последнее. Алисе просто хотелось, чтобы Максим удачно пустила корни в этой новой жизни. Жизни после того, как мать отреклась от неё. Самое мерзкое, пожалуй, было то, что колибри почувствовали биение жизни в испускавшей последние вздохи душе. Так же, как быстро она распрямилась, они набросились на тёпленькое и высосали бы всходящие ростки, если бы у Ал не было, за что держаться. За светлые глазки. Девушка пыталась отмахнуться, преодолевая коридор отеля, но мелкие птицы с хоботками, подобными хирургическим иглам, вонзались в плечо. Почему-то только в левое. «Может случилось чего?» Кусь замедлилась. Чутьё молчало. Отмеряя шагами секунды, гитаристка проходила двери одну за другой. Ей стало не по себе, а гул маленьких крылышек лишь нарастал. Она уже была готова плюнуть на эти бредни и быстро добраться до номера, не обращая внимания ни на что. Как вдруг из-за спины раздалось пронзительное, истеричное карканье. Чёрный растрёпанный ворон бил крыльями по земле с такой силой, что перья ломались и летели во все стороны. Его голос взвизгивал и ломался, искажал звуки, делая их похожими на болезненные хрипы. Девушка не решилась приблизиться, когда увидела его, но другой появился из ниоткуда прямо перед ней. Пролетел совсем близко и принялся биться в стену, словно хотел вышибить себе мозги. Их становилось всё больше и больше, и все они кучковались у следующей двери с ровными цифрами «6» и «2». «Круспе.» — тут же подумалось Ал. Всё встало на свои места. Это его. Но почему его вороны так неистово вопят и норовят переломать себе шеи? Торопливыми шагами она подошла к двери, начиная различать отдельные фразы. — Прочь! — Умри! Умри! — Оставь! — Грязь! Грязно! Грязный! — Исчезни! — Бери! Бери! — В мясо! Кровь! Ещё! Разогнав своим появлением беснующихся птиц, девушка прильнула к двери и сквозь совсем уж невыносимый адский гомон услышала полувскрики, смешанные со сдавленными всхлипами. Никто другой не мог их издавать. Голоса воронов были похожи, но не могли точно передать этот неповторимый тембр, такой реальный и живой. Ал отступила. Она слышала, что Круспе нужна помощь. Но не было ли это обманом? Открывшимся вновь для доверчивых медвежьим капканом? Стоит ли оказывать помощь тому, кто уже вселил такой ужас и отвращение, что и приближаться не хочется? Ал зажмурилась, вдохнула поглубже и надавила на ручку, толкая дверь навстречу клубку тьмы. Крики враз притупились, стали тише, а после пары шагов в абсолютной темноте и вовсе смолкли. Остались только задушенные всхлипы в соседней комнате, куда осторожно направлялась девушка. Каждый её шаг, каждая мышца, всё тело было настороже. Случись какое-нибудь резкое движение или звук, тут же готово рвануть назад, к безопасному свету. Ал двигалась вперёд и гадала, что же она там увидит. Рихард нашёлся в спальне, сидящий на полу в зажатой, придавленной позе, обхватив колени и устремив потухший взгляд перед собой. Он едва уловимо покачивался вбок, задыхаясь воздухом и что-то бормоча себе под нос. — Никогда… нет, никогда… никого… ничего… ни за что… — Рихард, — шёпотом позвала Ал, стоя у входа в комнату. Никакого эффекта это не возымело, а сгорбленный силуэт всё так же приходилось напряжённо вылавливать в темноте. Кусь медленно скользнула рукой по стене в поисках выключателя, а глаза всё так же держала на напрягающей жуткой фигуре. Нащупав гладкую крышку, она вновь позвала, просто чтобы удостовериться. — Рихард. — Никогда не буду… никогда… Этот сиплый параноидальный голос в темноте пугал. Сердце медленно немело от ужаса, это сводило с ума. Бормотания, доносящиеся из темноты, были до того бессвязными, что оставалось лишь предполагать, какие мысли вертятся у мужчины в голове. Щёлкнул выключатель, и резкий с непривычки свет резанул глаза. Круспе тут же болезненно зашипел, прячась лбом в колени и накрывая голову руками. — Нет-нет-нет! — Рихард! — громче окликнула Алиса в попытке вывести из транса. — Убери-убери-убери!!! С его стороны послышались более громкие всхлипы и протяжное подвывание вслед за ними. — Кусь, убери!!! Она вздрогнула от его надорвавшегося подскочившего голоса и резко нажала на выключатель, вновь погружая пространство в темноту. Теперь и его силуэт стал неразличим. — Пожалуйста… уходи! Прости меня за то, что я натворил! Что я с тобой сделал! И уходи! У меня нет сил сейчас… нет сил разговаривать. Девушка наощупь шагнула вперёд. По памяти до него осталось ещё пять или шесть шагов. — Рихард, — негромко произнесла Ал. — Тебе нужна помощь. Скажи, что с тобой происходит? Я позову кого-нибудь и… — Нет! Уходи! Оставь меня! — он, задыхаясь от рыданий, жадно ловил воздух ртом. — Мне плохо! Просто… Просто уйди! — Я не могу тебя так оставить. — решительно заявила она и вновь шагнула вперёд, уже практически ощущая его тепло рядом. Он разразился бессвязными рыданиями, заполняя ночную тишину неконтролируемым голосом. Кусь нащупала кровать, у которой он сидел, и опустилась рядом. Медленно и аккуратно, не нарушая установленного порядка. — Рихард. Помощь тебе сейчас нужна больше, чем мне. Она опустила руку на судорожно вздымающуюся спину и с нежностью провела вдоль позвоночника. Дрожь тела отдалась в ладонь. — Максим из-за этого вторую ночь со мной? Мужчина не смог ничего на это ответить, но рыдания перетекли в длинный, наполненный сожалением и страданием вой. Что уже было своеобразным утвердительным ответом. — Тш-ш-ш… Она за стенкой. Я ей ничего не расскажу, — заверила Алиса, продолжая неспешно гладить его по спине. — Я ужасный отец… — сквозь слёзы сокрушался Круспе, задыхаясь от слов. — Марго была права! Тилль был прав! Я… я конченный наркоман! — Тише, выбрось это из головы, — она обняла его поперёк спины и опустила голову, касаясь щекой выступающего угла оголённой лопатки. — Я рядом, Рихард. Мы все хотим помочь. Она ждала, пока он успокоится, а Круспе, как только голова прояснилась и в неё стали забираться мысли, захотелось на стену лезть, лишь бы вытравить из неё это чёртово чувство всеобъемлющей жалости, а из себя — грёбаную слабость. Вскоре он стих, всхлипывая всё реже и тише. Стало влажно и холодно. Снова в пот бросило. Мелкая дрожь во всём теле и невозможность даже руку поднять. Такое мерзкое и жалкое чувство. — Давай помогу. Тебе нужно поспать. У него не осталось сил сопротивляться, но и шевелиться мужчина не спешил. — Почему? — М? — Почему ты пытаешься мне помочь? — Мы это уже проходили, Рихард. Я тебя люблю, пусть ты и делаешь порой ужасные вещи. — Зря. Нет никакого толку тянуть меня из ямы, в которую я уже не в первый раз попадаю. Усталость навалилась с небывалой силой. Мужчина зевнул, чувствуя, что постепенно проваливается в сон. — Посмотри на меня, — попросила Ал. И он почему-то пересилил себя, поднял голову и повернул к выпрямившейся Алисе. Глаза увидели лишь очертания пшеничных волос, аккуратного носика и приоткрытых губ. Она же увидела как блестят от слёз его глаза. Глаза, в которых плескались страх и боль, куда большие, нежели может вынести человек. — Ты не один. Мы готовы прийти к тебе на помощь вне зависимости от того, что ты делаешь. Мы знаем, что ты сложный. И нас это не останавливает. Он выпрямил ноги, повернулся к девушке и, подавшись вперёд, тяжело упёрся головой в её худое плечо. — Я… устал. — Знаю, Риш. Я всё прекрасно понимаю. — Я держусь днём, стараюсь не подать виду, но ночью… меня так кроет… У меня всё болит, — шептал он, мотая головой в отчаянии. — Так ломает… Я не хочу, чтобы она это видела… Тонкие пальцы зарылись в его волосы, мягко перебирая растрёпанные вихры на затылке и бегло массируя скальп. — Если позволишь помочь, то всё будет хорошо.