Временные трудности

Я тебя подниму со дна.

Имя мне – Ночь.

Имя мне – Тьма.

Поиски себя начинаются ещё в детстве. Что выберет ребёнок из всего огромного и необъятного мира? Что привлечёт его внимание настолько, что займёт все мысли? Кто-то выбирает стать врачом или учителем, пожарным, спасателем. Кто-то захочет полететь на громадной ракете в безграничный космос и рассматривать Землю, помещающуюся в маленькое оконце иллюминатора. Чья-то дочь будет балериной. Чей-то сын станет директором строительной фирмы. Чья-то внучка внезапно обнаружит себя музыкантом, которого узнают на улице. Это случилось с Ал. Она гуляла с Рихардом и Максим по стройным улочкам неподалёку от отеля, когда к ним подошли несколько людей, одетых уж больно видно. Футболки с изображением группы не оставляли сомнений. Все они, человек восемь, первым делом с восторгом обступили Круспе, выражая восхищение и яро прося автограф. Ал и Максим как-то сразу оказались в стороне. Рихард выглядел абсолютно спокойным, но Кусь, изучившая его повадки за эти месяцы, поняла — сдерживает раздражение. Не каждому понравится, когда посреди улицы вклиниваются и выдёргивают. Девушка не раз слушала эту историю о том, как публичные люди чувствуют себя цирковыми обезьянками, с которыми все хотят сфотографироваться, от которых всегда ждут улыбок и доброго расположения духа, вершины тактичности и отсутствующих личных границ. Но ей хотелось хоть раз быть узнанной на улице. Она неловко топталась на месте, поглядывая, как Рихард уже на автомате рисует размашистую угловатую роспись раз за разом. Фанаты тараторили наперебой в попытках привлечь на себя его внимание. Кусь коротко вздохнула, как вдруг увидела, что к ней робко подходит молодая девушка, чуть младше её самой. Она тоже казалась смущённой создаваемой её, очевидно, знакомыми суетой. Чёрная футболка, на которой изображены Ал и Джу с подписью «Lang lebe die Frauen». Такого мерча Кусь раньше не замечала. Изумлённо переводя скачущий взгляд то на футболку, то на лицо девушки, Алиса не могла издать ни звука. Подойдя ближе, девушка улыбнулась шире и сдержанно протянула гитаристке раскрытый блокнот, даже не разгибая рук, дабы не создать ощущение, что настаивает. — М-можно попросить вас расписаться? Пожалуйста. Алиса запоздало улыбнулась в ответ и глянула на страницы. — Конечно! Без проблем! И вновь застыла. На кипельно-белом листе аккуратными и четкими штрихами была нарисована она сама с серебристой гитарой и Джули, поднимающая руку с зажатым микрофоном к небу. Рисунок был настолько похож, что Кусь почувствовала, будто глянула в зеркало. — Ого… Это так красиво. Девушка стушевалась, пряча лицо за спадающими каскадом прядями русых волос. — Вам правда нравится? Я… я подарю вам рисунок! И, не колеблясь ни секунды, она вырвала по отверстиям для колец блокнота лист, отдавая его Кусь. Теперь из блокнота смотрела девственно-чистая страница. — Распишитесь для меня, пожалуйста. Алиса взяла рисунок, жутко волнуясь. Сняв зацепленную за крайнее кольцо ручку, она подумала секунду, а затем спросила: — Как вас зовут? — Кристин. — уже почти шёпотом ответила молодая художница. И лишь тогда Кусь со всеми радушием и спокойствием написала: «Для Кристин с благодарностью за невероятный портрет от Алисы Кусс» и роспись, угловатая и узкая, с буквой А, похожей на звезду. Кристин расплылась в счастливой улыбке. — Спасибо вам огромное! Lang lebe die Frauen! — Берегите себя. И ещё с минуту смотрела девушке вслед. Та не стала подходить к Рихарду, но тот даже не заметил. А у Кусь в груди разлилось приятное тёплое чувство. Не гордость и не бахвальство, скорее вдохновение. Понимание, что всё идёт в правильном направлении. И признание даже самой малой части огромного числа поклонников Rammstein делало Алису счастливой. Получив от Рихарда достаточно внимания, не раз и не два сфотографировавшись, остальные «чёрные футболки» обратили внимание и на Кусь. И она с той же доброжелательной улыбкой оставила автограф каждому желающему и даже сфотографировалась с несколькими, но в голове всё ещё мерцал образ той смущённой художницы, чей подарок она надёжно сжимала между пальцев, боясь смять. Она разглядывала рисунок позже в номере, проводя пальцами по шероховатой поверхности бумаги. Вдоль каждой линии, касаясь едва-едва, чтобы не смазать. Такой красивый рисунок стоило поставить в рамку, повесить на стену, отпечатать на сердце, вбить под кожу самыми черными и въедливыми чернилами, чтобы навсегда оставить с собой. Её портрет так много для неё значил. Так она могла понять, как видят её с той, другой, стороны. В глазах Кристин Алиса выглядела красивой. Но кем станет человек, если он ничей? Ничей ребёнок, ничей друг, ничей внук? Если человек — круглая сирота, абсолютно одинокая фигура, белый лист, слегка испачканный своим прошлым? Кем станет человек, если он один? Алисе невольно пришлось задаться этим вопросом. Больше ничья. Она не пошла к Рихарду и Макс вечером. Они заняты своими делами, и девушка не стала влезать в их семейную идиллию. Она не часть их семьи. Не пошла и к Джули, занятой, вероятно, вечером вдохновения с Тиллем, с которым проводила теперь много свободного времени. Появление третьего лишнего нарушило бы их тонкое душевное равновесие. Пауль куда-то ушёл на ночь глядя с Риной. Флаке не будет искренне рад видеть гитаристку в нерабочее время, ему наверняка хочется отдохнуть. Шнайдер и Оливер звонят домой, болтают с супругами, интересуются, как дела у детишек. Вот и остаётся одна Алиса. И её всё сшибают и сшибают, словно из прорванной плотины, мысли… А кто она? Вероятно, безумно везучая женщина. Хочется так думать. Она исполнила свою мечту. Играет в группе, фанаткой которой являлась долгие годы. Влюбила в себя кумира, о встрече с которым грезила двенадцать лет. Осталась одна. Вернее, всегда была. Просто именно сейчас, одиноким вечером в номере отеля в незнакомой стране осознала это. Всегда и везде чужая. Теперь даже в родном городе. Без роду и племени, без родственников, ведь даже брат перестал звонить. Даже без кошечки. Никто не ждёт её в квартире в Берлине, который она ещё не привыкла называть домом. Свободная, как перелётная птица. Но внутри пугающе звенит пустота. Свобода с отрезвляющим горьким привкусом. У неё не осталось Лёши, чьего звонка она могла бы ждать. У неё не осталось брата, который, наверное, уже забыл, как она выглядит. Да и она не знала, насколько он вырос. У неё не осталось нужды. У неё не осталось мечты, ради которой она всё это время шла вперёд. Уже неважно, кем она будет. Важно, что от неё осталось. Снова взглянув на рисунок, Алиса задумчиво усмехнулась. Оттуда на неё в ответ смотрела горящая, уверенная в себе девушка, совсем молодая, только ступающая на свой звёздный путь. Но если бы Кристин только удалось запечатлеть, через какие тернии пришлось прорываться гитаристке, прежде чем она попала на сцену, на всеобщее обозрение. Кусь помнила только пот и кровь, работу, учёбу, борьбу, выматывающую и каждодневную войну внутри себя. И всё это было так близко, ещё стояло перед глазами. Но теперь у неё ничего нет. Есть всё, что было ей нужно, но теперь не нужно ничего. Само понятие нужды ушло. Пропало даже понятие денег. Ведь теперь можно не смотреть на цены, просто покупать. Заработанных денег уже сейчас хватило бы на всю жизнь. Что может ей пригодиться? Чуть-чуть продуктов, ела она немного. Оплатить электричество и воду, заплатить налоги. Новая пара зимних ботинок, самых простых, лишь бы удобных. Сходить в кино раз в месяц. Больше, пожалуй, ничего. На что ей роскошь? Ал подумала, что, как вернётся в Берлин, пойдёт в банк и отошлёт какую-то часть брату. Тому деньги и то нужнее. Она отложила рисунок на прикроватную тумбу и плавно опустила голову на подушку. Столько всего произошло за лето. Но на горизонте маячила осень. Тяжёлая, сложнее всех предыдущих. С каждым годом всегда сложнее, если вспомнить. Но пустота внутри не давала никаких гарантий. Казалось, что плыть по течению должно быть верным решением. Закончится тур, группа вернётся в Германию. Начнётся подготовка ко второму этапу. А Алиса уже не знает, как остановиться. Что ей делать дома? Просто сухо и безынтересно существовать? Бездумно потратить заработанные деньги? Вернуться на родину? Если бы кто-то мог ей подсказать, то спать было бы куда легче. Возможно, что теперь, когда внутри пустота, кошмары не придут. И она просто не увидит ничего, пока будет спать. Да, пожалуй, это будет лучшим вариантом. Алиса покорно закрыла глаза. И всю ночь ей снилась только дикая необузданная гроза, триумф природы и страшная кара для любого человека, кто посмеет ей противостоять. Деревья гнулись от ветра, небо чернело посреди дня, лишь вспышки молний разрывали пугающую темноту, а после земля сотрясалась от грохота. И лишь в одном покосившемся домике горел свет. Впрочем, и он вскоре потух.

***

Пробуждение в одном из номеров нельзя было назвать удачным. Ранний подъём после тяжелой бессонной ночи, проведённой в ожидании, когда стихнет тупая скребущая боль, сделал Рихарда заранее уставшим. Ему последние годы всё тяжелее давались утренние подъёмы. Да и вставать с постели, чтобы неумолимо наступить на больную ногу, не хотелось. Хотелось полежать. Проваляться весь день в кровати. Одному. И ничего не делать. Но такой роскоши ему не позволят. Максим, напротив, была бодрее, чем обычно. Она-то и заставила его расшевелиться. Конечно, о дочке нужно было заботиться, регулярно убеждаться, что она сыта, хорошо одета, не умирает со скуки, никого не достаёт, не лезет в неприятности, держится подальше от опасных мест и индивидов. И внезапно навалившиеся родительские обязанности мужчину угнетали. Не раздражали, и он ни в коем случае от них не отказывался, просто резкое добавление ответственности и каждодневных обязательных задач, которые едва ли можно с кем-то разделить, застали его врасплох. Его организм всё ещё был не в себе, его разум всё ещё был не в себе. Поэтому всё и казалось таким неподъёмным. По крайней мере, Рихард так себя убеждал. Он с трудом заставил себя переодеться, пока Макс, уже готовая, копошилась в своих вещах. Пожитки у неё были, надо сказать, весьма скудные, и Круспе отметил, что по возвращению в Берлин надо бы пройтись по магазинам. Всё, что оставалось дома, явно было уже ей не по размеру. И надо записать девочку в школу. Подумав об этом, Рихард издал тяжёлый удручённый вздох. Дочь выглядела весёлой и радостной, несмотря на их недавний разговор. Легко переживала стресс или просто не показывала переживаний, чтобы не расстраивать отца. Так непринуждённо покачивала головой, напевая незамысловатую песенку. Эта мелодия пробуривала мозги Рихарду сантиметр за сантиметром. — Макс. — М? — Можно тебя попросить немного посидеть в тишине? — вежливо спросил он, не понимая, откуда в нём взялось раздражение, что пришлось спешно скрывать. — Мгм. Девочка кивнула и продолжила разбирать одежду, замолчав. И головой мотать перестала. В спальне повисла мёртвая тишина. Мысли в голове заскреблись с удвоенной силой, неосязаемо царапая череп изнутри. Теперь же Цвену показалось, будто она расстроена, и он почувствовал себя виноватым, ужасным родителем и просто не очень хорошим человеком, что вызвало очередной тяжёлый вздох. Опрокинувшись на кровать и придвинувшись к краю, чтобы достать до Босье, сидящей на полу, он приобнял её, вынудив облокотиться спиной к бортику кровати. — Прости, — тихо произнёс он почти ей на ушко, тут же быстро поцеловав в висок. — Я полночи не мог уснуть, голова разболелась, поэтому я хочу немного побыть в тишине. — Всё нормально, — с улыбкой проговорила Максим. — Я понимаю, что ты очень устаёшь. Поэтому я пытаюсь не мешать, но у меня не всегда получается. — Ты не можешь мне помешать, солнышко. Ты у меня всегда на первом месте. — А ты у меня, папуль, — она повернулась, чтобы чмокнуть его в щёку. — Я рада, что мы теперь вместе. Хочешь, схожу к дяде Флаке за таблетками от головы? — Не надо, конфетка, само пройдёт. — Или к Алисе? Может она придёт, и тебе станет легче? — А знаешь… Он задумался. Ал явно знает какие-то рабочие методы, как вернуться в работоспособное состояние. Она уже раз помогла ему с ногой, может и теперь что-нибудь придумает. В конце концов любой метод сгодится, если станет лучше. — Давай. Заодно и проверишь, чтобы она проснулась вовремя. Справишься? — Конечно! Я мигом. Как только она вышла, Рихард скорчился на кровати в попытках прижать к себе ногу, хоть как-то её пошевелить, чтобы облегчить боль. Но легче не становилось. Всё, что он мог сделать — это смириться и глубоко дышать, сохранять внутреннее равновесие на фоне раздражающей монотонной тяжести, не дающей даже двинуться. Дискомфорт и беспомощность планомерно подталкивали его разозлиться, рассвирепеть, закричать, дёрнуться в попытке вырвать ногу из браслета боли. Но это не помогло бы. И он это знал. Потому и считал вдохи, сохраняя смиренное молчание. Злость была бессмысленна. Мужчина переключил внимание на интерьер, чтобы отвлечься. И пересчет узоров на обоях его немного спас. Завиток за завитком закручивались под его неспешным взглядом. На самый крайний случай у Круспе был запас своего обезбола, который никто не одобрит, и обращаться к которому ему жутко не хотелось, но тело словно само ломалось, чтобы подтолкнуть к крайним мерам. Тело уже было ослаблено и заражено. Стоит хоть чуть надломиться разуму, и чёрный поток хлынет без промедления, сметая всё, отключая личность и оставляя лишь безумные животные инстинкты, отделяющие человека от общества. И чем ближе он был к краю, чем больше становились трещины, тем больше Рихард отторгал от себя малейший проблеск этой идеи, крайней меры, абстрагировался и закрывался сам от себя, держа слово. Ночами было тяжело, куда сложнее, чем днём, словно с заходом солнца ангелы, наблюдавшие за ним, засыпали, теряя бдительность и предоставляя самому себе. Рихард пообещал Элли, а потом самому себе, что не нарушит данное ей слово. И ему нужно было всего раз её увидеть, чтобы вспомнить об этом вновь, ярче, чётче, материальнее. Осязаемее, чем всё, что происходило у него в голове. Элли пришла быстро. Но Круспе показалось, что он ждал её не меньше часа за бессильным разглядыванием обоев, пока наконец тёплая женская рука, так ладно сложенная кисть с тонкими пальцами, не опустилась на его волосы с влюблённой нежностью. Кусь влетела в его спальню с самыми худшими мыслями. Он не успел её услышать, он не успел привести себя в приглядный вид, как бы не хотел не показывать слабость. Застав его свернувшимся калачиком на кровати, девушка мигом упала рядом, прижимаясь со спины. Погладила по чёрным волосам, давая знать, что рядом. Обвила всеми конечностями. Повторила его форму, отрывисто и щекотливо выдыхая в шею. И он ожил. На самом деле пришёл в себя. Издал какой-то звук, правда не тот, что хотел, но тем не менее показал, что в сознании. Неугодные мысли отступили, внутренняя чаша терпения обновилась. — Я отправила Максим к Флаке. Расскажи. Что случилось? Сипло выдохнув, Рихард выдавил из себя тихую усмешку. — Ты стала такой… другой. Взрослой. Мать Тереза. Так я тебя назвал? — совсем не понимая, что говорит, он выдал первое, что всплыло в голове, лишь бы выпустить голос на свободу. — Совсем не показываешь, что волнуешься. Ал терпеливо ткнулась носом в спину, впитала резонацию звуков. — Что у тебя произошло? Рихард подумал, как бы вспоминая, что происходило с ним до этого момента. Возможно, начал слишком издалека, поэтому выдержанная пауза затянулась, нервируя девушку. Она сжала объятия чуть сильнее, чтобы вернуть внимание. — Не спал ночь. — наконец ответил Круспе. — Нога измучила. Я скоро на стену полезу, если смогу встать, конечно. — Дай угадаю, та, которую ты вывихнул? — Именно. Я как-то это даже не связал. Девушка вздохнула слишком натяжно. Надеялась, что тогда обойдётся. Но проскальзывающая в его походке хромота раз к разу напоминала, что их тела хрупки и никто, к сожалению, не вечен. Чудом было уже то, что Рихард смог оправиться после неприятной стычки с Линдеманном, в которой Круспе неизвестным образом остался жив, да ещё вскочил после двухдневной комы так резво, словно ему не диагностировали сломанные рёбра. Они будто срослись за эти два дня, и Рихард, конечно, тут же выскочил на сцену. После такого какой-то вывих должен был оказаться ему ни по чем, однако именно он оставил самые неприятные последствия. — Поздравляю, теперь тебе можно не смотреть прогноз погоды. Сегодня похолодание, — Ал и сама почувствовала это слегка заранее. — Удивительно, как хрупки могут быть люди. — словно повторил её мысли Рихард. — Предлагаю написать об этом песню, но потом. Сначала чаем замотаем. Мужчина согласно промычал, но стоило девушке попытаться от него отлипнуть, чтобы сходить за необходимыми для перевязки компонентами, крепко схватил за руку, оставляя её тесно прижатой к его груди. — Почему не приходишь вечером? — пытливо спросил он, это была единственная возможность нормально поговорить за весь грядущий концертный день. — А должна? — юльнула Алиса, попытавшись вытащить руку. — Нет, но могла бы. Знаешь же, что мы тебе всегда рады. Особенно Макс. И я. — он немного подумал и добавил: — Не знаю, кто сильнее. — Я… Не хочу влезать в вашу семью. Она наконец освободила свою конечность и села на кровати. Круспе фыркнул и перевернулся на спину, тут же доверительно опуская раскрытую ладонь на её подогнутое колено. Сквозь ткань просачивалось его тепло, уже такое привычное, что не вызвало в девушке никаких трепетных эмоций. — Мы хотим, чтобы ты стала её частью. — сверху вниз заглянул в её лицо с таким проникновенным видом, что Кусь не выдержала и отвернула голову, скрывая глаза за нависающими прядями волос. — У меня не было семьи, не знаю, что это такое. Вряд ли я впишусь, — затараторила она сбивчиво, зажимаясь всё больше. — Да и твои старшие дети меня не очень-то любят. — Вы виделись всего один раз. Да и в нашу странную разношёрстную семейку ты впишешься как нельзя лучше. Как последний фрагмент пазла. Ей нестерпимо захотелось уйти от разговора, закрыться где-нибудь в глухой заколоченной комнате и никогда больше не поднимать эту тему. Что-то внутри неё отторгало саму идею о том, чтобы жить вместе. Отельная «романтика» в последнее время её более чем устраивала: у каждого было своё место, раздельное пространство, но они могли в любое время увидеться и вместе чем-нибудь заняться, а потом снова разойтись по разным номерам и не мелькать друг у друга перед глазами, заниматься уже своими делами. А жить на одной, чужой для неё, территории, приспосабливаться к другому быту, к новым членам семьи, расширять свой мирок, в котором и так комфортно, Алису пугало. Она никогда не была человеком семейным. Собираться в гостиной вечером перед телевизором, завтракать вместе со всеми, ходить по воскресеньям на прогулки было ей чуждо. Да и «тёплый приём» старших детей Рихарда явно давал понять, что им мешать лучше не стоит. Да, в его действительно огромном доме много места, настолько много, что можно с некоторыми членами семьи за день и вовсе не встретиться, однако если есть хоть малейшая вероятность, что присутствие Кусь в его доме испортит налаженную там атмосферу или повесит тяжёлую шаль напряжения, то лучше она останется в стороне. Чтобы лелеять воспоминания об этом лете до конца своих дней. Мужчина протянул руку и приободряюще погладил её по щеке. — Ну что ты опять зажалась? Всё будет нормально. Дети привыкнут, им не впервой. Тебя там никто не тронет, ты под моей защитой. И везде. Я всегда буду оберегать тебя от неприятностей. — Я… — Алиса бросила беглый взгляд на его просящее, заискивающее выражение лица и резко встала, тут же устремляясь к выходу. — Я пойду за бинтом.

***

Беглый глоток вина, урванный в гримёрке у Миллер, немного успокоил и привёл в чувства. Урвала его Кусь, надо сказать, прямо у Джули из бокала, стоявшего на столике, пока той не было, но вино было настолько приятным, что Ал себе это простила. И подруга, если заметит, вероятно простит. А то негоже пить с самого утра в одну каску. Пряный вкус здорово взбодрил. После предложения Рихарда, весьма неожиданного, гитаристка не находила себе места. Она тогда так же быстро убежала, наскоро перебинтовав ему ногу успокаивающей перевязкой. Хорошо было бы проследить, чтобы он хотя бы полчаса полежал в покое, но Алисе вдруг стало не до этого. Вернее, у неё было на это время, даже желание провести это время с Рихардом, однако она понимала слишком хорошо, что, останься она там чуть дольше положенного, мужчина начнёт снова подводить к этой теме. А ей не хотелось принимать такие решения скоропалительно. Она вышла из их женской гримёрки и медленно, маятниковыми шагами, побрела к общей. Вероятно, все уже там, и можно не опасаться, что Круспе при всех начнёт разглагольствовать о планах на личную жизнь. Сама она ничего толкового надумать не могла. Нужно было время, чтобы взвесить все «за» и «против». Алиса, безусловно, хотела жить с ним вместе. Но это простое и интуитивное желание встречало столько «но», что трещало по швам. А решить хотелось как можно скорее. Кто знает, если она будет медлить, то Рихард может передумать. Пока девушка планомерно приближалась к их комнате сборища, мысли поглотили уже настолько, что она не заметила доносящийся оттуда неспокойный шум. Лишь у самой двери, когда это уже невозможно было игнорировать, Кусь замерла, прислушиваясь к напряжённым повышенным голосам. «Там сегодня должна быть Рина, может не поделили чего?» Но грубая мужская немецкая речь двух голосов и россыпь более тихих, испуганных и мельтешащих, сразу отсеяли её предположение. —… Как ты посмел?… — Твою мать!… —… После всего!… Снова!… — О нет… — выдохнула Кусь, тут же дёргая за ручку. Как только она влетела внутрь, этот гомон на секунду оглушил. — Мы годами пытаемся искать к тебе подход! Но ты как был мудаком, так и остаёшься! Ал мгновенно оценила ситуацию. Рихард медленно, но верно отступает к стене. Тилль, чуть ли не пыша пламенем из всех щелей, наступает, но между ними пара метров. Пауль, Шнайдер и Оливер, держась на расстоянии, пытаются остудить фронтмена, но голоса их тонут в его злобном крике. Воздух был настолько наэлектризован, что малейшая искра, и цепочка замкнётся, поражая по очереди всех находящихся в комнате. Джули и Рина, которая, как назло, именно сегодня решила поддержать музыкантов перед выступлением, отступили подальше, забравшись за один из диванов, непременно вздрагивали на каждой реплике. Рядом с ними, прячась за Джу, стояла Макс и с ужасом наблюдала за разворачивающейся картиной. — Стоп! — выкрикнула Алиса тут же, едва заметила ребёнка. — Круспе, ёбаный в рот, какого хуя ты творишь?! — надрывался Линдеманн явно на пределе своих возможностей. — Стоп! Тилль отбросил стул, стоявший на пути, и тот с жутким грохотом упал на пол. Рихард тем временем уже вжался лопатками в стену, расправляя плечи и готовясь обороняться. Флаке, стоящий со стороны выхода, вытянул руку, преградив путь Алисе. — Не надо, он прибьёт и не заметит, — прошипел Лоренц, когда почувствовал, что та уже пытается убрать преграду. Девушка нетерпеливо прошмыгнула под его рукой и рванулась вперёд. — Ты невыносим, Круспе! — Только попробуй меня тронуть! — Стоп, я сказала стоп! Она пролезла между Паулем и Кристофом, в напряжении ожидающими развития конфликта, и схватила Тилля за плечо, пытаясь развернуть на себя. Тот оказался каменным, словно статуя, и ни на миллиметр не сдвинулся. Лишь резко повёл плечом, сбрасывая с себя её руку. — Уйди! — свирепо рыкнул он в сторону, вряд ли даже осознавая, к кому обращается. Девушка обогнула его, вставая прямо перед гитаристом. Она не соприкоснулась с ним, но спиной уже чувствовала вибрирующий вокруг того от напряжения воздух. Джули тихо вскрикнула, думая уже подбежать к ним и остановить всю эту вакханалию, пока не поздно. К тому же она чувствовала, как рядом с ней буквально дрожит от ужаса Максим, но девочка не издала за это время ни звука. Всё было написано на бледном недвижимом личике. Можно было поспорить, что она даже не моргала. Полное ярости, багровое лицо Тилля, скалящееся теперь прямо на неё, заставило на короткое мгновение застыть. Ал отрывисто выдохнула, перестала обращать внимание на стук сердца, зашедшегося диким ритмом, как только грозный мужчина оказался перед ней и словно заслонил свет. Она стояла перед ним, прямая, как спица, и с наглым бесстрашием сверлила налитые кровью глаза. — Я сказала: «стоп!» — Я сказал тебе уйти. — слегка снизив тон голоса, повторил Тилль. Он остановился в двух шагах. Сдержал это расстояние, но внутри явно клокотала ярость, которую уже не унять. Рихард коротко и поверхностно дышал. Его скрутило по ногам и рукам напряжение. Из-за маленькой Кусь он всё ещё мог видеть Линдеманна, но то, как бездумно девушка пыталась сделать из себя щит, взволновало его ещё больше. — Я тебе не позволю его и пальцем тронуть, — отчеканила Алиса, раздувая ноздри. Контролировать ситуацию становилось всё сложнее, держать себя в руках — тем более. Она видела, что мужчина не отступит даже перед ней, просто махнёт рукой, и она полетит в сторону, но любой шаг, любое движение, любой удар, хотя бы первый, надо было выстоять. Она была обязана выдержать его. — Что ж ты его не защищала, когда он тебя… — Тилль, прошу! Оставь их! — выкрикнул из-за его широкой спины Пауль. — Замолчи! — грубо оборвала фронтмена девушка. Вдруг Круспе схватил Ал за запястье и потащил к себе, опасаясь, что та всё-таки попадёт под горячую руку, но она стряхнула его неуверенную хватку и продолжила: — Я тебе не позволю избить человека на глазах у его дочери, кем бы он ни был. — она шагнула вперёд, тут же занимая позицию нападающей, и слова сами посыпались изо рта. — Как карикатурно выглядит твоя помощь, если ты чуть что кидаешься с кулаками. Даже не удосужившись вывести ребёнка. Все вы хороши! — она взмахнула руками, оглядывая сокомандников. — Стоите и смотрите. А потом просто будете отвлекать Максим от этого зрелища пустой болтовнёй! «Пока ваш друг со всей дури мутузит её отца…» — добавила она про себя, но прикусила язык. Тилль медленно наклонился к ней. Его красное лицо, пышущее жаром, оказалось сантиметрах в десяти от её. Девушка разглядела налитые кровью мутные глаза и бьющуюся на виске венку. Поразительный самоконтроль, раз она ещё стоит на своих двоих, а не пропахала носом пол. Улыбнувшись уголками губ с таким ядовитым елеем, что по спине пробежали мурашки, Тилль насмешливо прошептал: — Продолжай защищать своего наркомана. И завтра окажешься там же, откуда и пришла. Если не хуже. — Продолжай распускать кулаки, и точно сядешь, — прошипела в ответ Кусь. Это его кольнуло. После того, как Рихард абсолютно серьёзно угрожал её чести и достоинству, Кусь продолжила его защищать, хотя Тилль приложил все усилия, чтобы наказать его за распущенность и безрассудство, за посягательство на её неприкосновенность. И всё равно остался виноват он, а не Круспе. Мужчина выпрямился с удивленной гримасой и хохотнул: — Что ж, тогда, полагаю, в тот раз моя помощь была лишней. — Джули, забери своего борца за справедливость, — буркнула гитаристка недовольно, даже не глянув на подругу, которая и пошевелиться боялась. — Забери свою обдолбанную шавку, Элли. — с отвращением выплюнул Тилль. — И пойми, что это проигрышный вариант. — в его голосе так и сквозили сарказм и насмешка, и от них нутро неприятно холодело, переворачивалось, пачкаясь их липкой болезненной массой, и пачкая всё внутри. — Он никогда не изменится. И ты будешь лить горькие-горькие слёзы, но мы уже не станем тебе помогать. Ибо это только твой выбор! Шнайдер крепко схватил его за локоть, с усилием оттягивая в сторону. Линдеманну пришлось подчиниться и переступить на пару шагов назад. — Я буду на его стороне, — тут же заявила Кусь. — Это уже больше того, что делаешь ты. И явно намного эффективнее того, что ты делаешь прямо сейчас! Линдеманн дёрнулся вперёд, но на этот раз сработала молниеносная реакция Рихарда, всё это время напряжённого, как перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. И за долю секунды он дёрнул Кусь назад, меняясь с ней местами. Увидев перед собой соперника покрупнее, да и поопытнее, Тилль сдался. Круспе ухмыльнулся с видом победителя. — Видишь? Работа в тандеме. Одиночке вроде тебя не понять. Фронтмен мрачно сверкнул глазами, но окончательно отступил. — Надеюсь, ты мучаешься совестью ночами, ублюдок… Рихард ничего на это не ответил. Но проводил того взглядом до двери. Висящая над головами тишина рассеялась не сразу. В помещении стало так тихо, хотелось наслаждаться коротким мгновением после оглушительного скандала. Шорох шагов, стук обуви по полу, звук проминающегося под весом дивана. Круспе поднял стул и со вздохом облегчения сел. Джули привалилась к спинке дивана, за которой они с Риной и Макс пытались отгородиться от происходящего. В голове было туманно. Флаке почти сразу хлопнул дверью, скрываясь вслед за Тиллем. Пауль взглянул на Рихарда, стоящую у стенки Кусь, вздохнул, покачал головой и ушёл. Шнайдер молча последовал за ним. Оливер придержал Рину и Джу за плечи, выводя их из гримёрки, чтобы дать гитаристам обсудить всё наедине. В комнате остались только они и Максим, всё так же поражённо стоящая на прежнем месте. — Полагаю, мне надо объясниться… — подал голос Цвен. — Не надо, не объясняй, — Алиса рассматривала носки своих ботинок. — Я всё сразу поняла, как только вошла. Её голос пересыпался тихо и монотонно, как песок в песочных часах. Но слова лишились всех красок и эмоций. Она погрузилась в размышления и не заметила, как мужчина взял её за руку. — Я объясню, чтобы ты поняла всё с моей точки зрения, — вполголоса растолковал он, глядя на её непроницаемое лицо с надеждой на понимание. — Я понимаю всё с любой точки зрения сейчас. Правы все. Но глупо было бы объяснять, что очищение процесс небыстрый. А такие нападки убивают прогресс. Рихард снова напрягся. В сложившейся ситуации он чувствовал себя со всех сторон в проигрыше. Поднявшись с места, он резко обошёл диван, поднимая шокированную и, скорее всего, глубоко травмированную увиденным дочь. Та чисто по инерции обняла его за шею. — Макс, ты как? Сильно испугалась? — Пап, почему он говорил такие плохие слова про тебя? Она подняла глаза и устремила взгляд прямо на него, острый и прошибающий. В её голове просто не укладывалось всё, что только что происходило. Резкая смена приятной дружественной атмосферы, вмиг озверевший Тилль, хватающий Рихарда за грудки и стаскивающий с места, трясущий, орущий вне себя от гнева. Паника, страх. Напряжение, сковавшее всех. И самым пугающим было то, что, кажется, все, кроме Максим, понимали, о чём речь, и чем же так провинился её отец. Её любящий и чуткий папа. Почему Тилль называл его плохими словами, разными и неприятными. Почему Пауль и Кристоф сразу подскочили к Тиллю, хватали его за руки и пытались остановить. И теперь Алиса. Она быстрыми топающими шагами приблизилась к ним и как-то дерганно замерла рядом, почти впритык. Вглядывалась в его лицо. Искала. Искала, что выдало Круспе. И, видимо, нашла. Как она едва заметно кивнула головой. Как сжала челюсть. Как раздулись ноздри, и на глазах появился глянцевый влажный блеск. — Что это, Рихард? — выдохнула она в полголоса, брови поползли вверх в наигранном удивлении. — Ты можешь объяснить это мне? Объясни так же и своей дочери. Если она сможет тебя понять, то и я смогу. Поджав губы, она глянула на его виноватое лицо, сдавленно улыбнулась в знак прощания и развернулась к выходу. — Ал, вернись! — попытался окликнуть мужчина, сверля взглядом удаляющуюся спину. — Давай обсудим! — Мне нужно побыть одной, — ответила Кусь, не обернувшись. — И всё обдумать. Рихарду оставалось лишь смотреть, как закрывается дверь, и они остаются с Максим вдвоём, одни. Он не чувствовал себя способным шевелиться. Однако опустился на диван, сажая рядом с собой дочь, и уставился прямо перед собой, погружаясь в новую волну тишины. Девочка сидела смирно. В кои-то веки не издавала ни звука и не отвлекала от одиночества, что было особенно тяжело. Не хотелось думать о том, о чём думает она. И не хотелось ничего объяснять. Если ещё и младшая дочь в нём разочаруется, возненавидит, то сам смысл существования растворится. Накатило осознание того, как одна маленькая ошибка, послабление, казавшееся тогда незначительным, накопилось, подобно снежному кому, и накрыло в самый неподходящий момент. Стоит ли теперь ждать, что Кусь ответит согласием? Вряд ли. Стоит ли надеяться, что все вдруг забудут об этой перепалке? Точно нет. В попытке притупить боль, Рихард совсем не подумал о том, что, как только отпустит, она вернётся. А заметить его изменённое сознание для всех коллег уже раз плюнуть. И в итоге он не поимел ничего положительного из своего послабления. Кайфа маленькая доза не принесла абсолютно никакого. Скандал, разгоревшийся, когда Тилль заметил, лишь усугубил тяжёлую атмосферу. — Пап. — М? — У тебя проблемы? — Нет. Максим придвинулась ближе, пригреваясь под боком, и прикоснулась рукой к его напрягшемуся плечу. — Расскажи, что случилось? Он повернул к ней голову, обречённо выдохнул, пытаясь за несколько секунд собрать в голове слова. — Мне было очень больно. И, чтобы не чувствовать боль, я принял запрещённый препарат. — Наркотики? — её глаза испуганно округлились. — Об этом говорил Тилль? — Да, — прямо ответил Круспе, пряча рот за сцепленными в замок руками. На этом можно было и закончить, но Максим теперь стало нестерпимо интересно узнать о его состоянии всё. Мужчина без слов почувствовал, что она уже не может спокойно усидеть на месте. Постепенно она взобралась на диван с ногами и встала коленками, придерживаясь за его подставленное плечо. — Ты делал так когда-нибудь? — Когда было слишком больно, — уклончиво кивнул он, не желая вдаваться в неприглядные подробности и раскрывать, что «слишком больно» было слишком часто. — Почему просто не обратиться к врачу? — недоумевала Макс, пытаясь найти хоть какой-то другой выход. — К сожалению, есть вещи, которые врачи не могут вылечить. — О нет! — девочка в ужасе зажала рот ладошкой, прижимаясь ближе. — Со мной всё в порядке, — вовремя разъяснил Круспе. — Ничего смертельного. Она села, обдумывая всё услышанное. Возможно, неправильно было говорить о таких вещах с ребёнком, но Босье не восприняла это в штыки и, Рихард был уверен, не поняла неправильно. — А… — тихо и неуверенно продолжила. — Что ты чувствовал… и чувствуешь, когда принимаешь наркотики? Нам рассказывали, что они изменяют сознание и разрушают тело и личность. Разве ты не чувствуешь себя другим или… не ведёшь себя агрессивно, неадекватно? Он снова глянул на её сомневающееся, но любопытное личико, распростёр руку для объятия и спросил, когда она уже обвивала его руками поперёк груди: — Ты правда хочешь знать? Макс быстро кивнула. — Ну… — протянул Рихард, вновь начиная выбирать нейтральные слова. — Я чувствую облегчение. И ни о чём не думаю. Это помогает расслабиться и отвлечься от проблем. Это даёт короткое ощущение счастья, когда мне плохо и грустно. Но это ненастоящее счастье, поэтому, прошу тебя, никогда не начинай употреблять наркотики. Ни-ко-гда. Поняла меня? Ты же видела, как реагируют остальные? Они переживают, очень и очень сильно. Я могу перестать контролировать то, что я говорю и делаю, если приму слишком много. А стоит только начать, как тело будет просить ещё и ещё. И остановиться очень сложно. Я пытаюсь побороть зависимость сейчас. Но очень сложно побороть собственный разум, когда он видит возможность получать ощущение счастья без каких-либо усилий. Тело начинает требовать-требовать-требовать больше. И если ему не дать то, что оно требует, то становится очень плохо. — Поэтому ты плохо спишь ночью? — Да. Я стараюсь держаться ради тебя. Все хотят мне помочь, и у меня обязательно получится. И тогда мы с тобой станем по-настоящему счастливыми. Он прижался губами к её щекочущим кудряшкам, прикрыв глаза. — Пожалуйста, не рассказывай никому о нашем разговоре. Я поделился этим с тобой, потому что доверяю как никому. Я вижу, что тебе тяжело и страшно, поэтому просто не могу больше держать в неведении. Не бери это на себя и не переживай об этом. Просто прими к сведению. — Хорошо. Я люблю тебя, пап. — она обняла его крепче. — Всё будет хорошо. Мы будем самыми счастливыми в мире! Алиса едва вышла из гримёрки, как за порогом её встретили девочки. Всё ещё шокированные и смятённые. — Ты как? — тут же осведомилась Джу. — Всё в порядке? — вторил ей непривычно оживший голос Райс. Замороченно отмахнувшись, Кусь пошла прямо по узкому коридору, вознамерившись действительно уединиться в какой-нибудь подсобке и в тишине принять, наконец, решение относительно переезда. — Как ты безрассудна! — шикнула Миллер, ускоряя шаг. — Так слёту лезть в начинающуюся драку! Это ж надо было умудриться! Он мог тебя прихлопнуть и даже рта не дать раскрыть! — Это была не драка, Джули, — поправила Кусь тихо. — Ты сама знаешь, чем бы это закончилось. Это был бы мордобой. Прямо перед концертом. На глазах у Максим. Кстати об этом! — она резко затормозила, развернулась лицом к ним с явным неудовольствием, вырывающимся из глаз горячими искрами. — Всё началось так внезапно, — скривилась Рина. — Мы даже ничего не успели понять, а Тилль уже хватает Рихарда. Прям за воротник, сдёргивает с дивана на ноги и тащит в середину комнаты. Он, наверное, сам ничего не понял. Там уж не до ребёнка было… — Как он? — тут же поинтересовалась Джу, вспоминая, что больше всех досталось, вообще-то, Круспе, а не Ал. — Он в порядке. — с изменившейся интонацией отрезала Алиса, словно стремясь скорее закрыть эту тему. — Я увидела всё, что хотела. — А он правда… ну… знаешь… колется? — шёпотом спросила Рина, этот вопрос волновал её довольно давно. — Нюхает, — терпеливо поправила Кусь. — Оу… — девушка стушевалась. — Мне жаль. Правда жаль. Когда я зашла к вам в тот раз, вы выглядели такими… Как семья. Как будто вы счастливы. — Мы счастливы, — заверила Кусь. — Он предложил съехаться. — Что? — брови Миллер неумолимо поползли на лоб. — Ты, конечно, отказалась. — Я ещё думаю над этим предложением. — Думаешь?! — возмущению на лицах не было предела, но Джу выразила его вслух. — Ты серьёзно что ли?! У тебя память как у золотой рыбки или что? Ты уже забыла, что происходило за это лето? Как он не упускал возможности тебя прилюдно унизить? Как до смерти напугал твоего парня, кстати до сих пор неизвестно, каким способом? Как он влетел к тебе среди ночи обдолбанный и попытался… — Джули, — грозно оборвала Алиса. — Оливер привязывал его к стулу, чтобы он не навредил тебе! — не унималась вокалистка. — Тилль его избил до полусмерти, чтобы защитить тебя! — перечислила та, активно загибая пальцы, и могла хоть вечно озвучивать все косяки Круспе, которые он позволил себе допустить. — И ты, кстати, выставила его сегодня виноватым в этом! — Я обязательно извинюсь перед ним, — согласно кивнула Ал. — Но и он был неправ, затеивая такую сцену на глазах у ребёнка! Максим прямо сейчас сидит там с Рихардом, травмированная до глубины души! У неё больше никого нет! А Тилль просто берёт и, раз, подрывает его авторитет в глазах дочери, два, ставит её в ситуацию сильнейшего стресса, что её единственному близкому человеку угрожает опасность, три, матерится такими словами в её присутствии! — Рихард ставит жизнь своего ребёнка под угрозу, употребляя грёбанные наркотики! — взорвалась Миллер. — Как ты не понимаешь?! Он уже не раз мог причинить физический вред тебе, не говоря уже про моральный! Что если у него поедет крыша и он причинит вред Максим? — Он пытается исправиться! — Да что ты? Плохо старается! — Девочки! Девочки, перестаньте! — опомнилась Райс. — Не ругайтесь! — Ты думаешь, так просто побороть зависимость? Вот так раз! И всё! Выбросить привычку, которая меняет гормоны, разум и сознание? — Ради безопасности своего любимого ребёнка можно и не на такое пойти! — Ты никогда не жила с зависимым человеком! Ты не можешь говорить о таких вещах! — переходя на крик, Алиса яростно топнула ногой, порываясь вперёд. — Я жила с зависимой матерью! Я знаю, о чём я говорю! И Рихард делает всё возможное! Он не потерял человечность, он не стал просто биологическим объектом! У него есть стремление это перебороть, и он переборет! Ради своей дочери и ради меня! Джули отклонилась назад, хлопая себя по бёдрам. Удержаться от закатывания глаз не получилось. Тихое, но тяжёлое «О господи!» всё-таки вырвалось наружу. И в этот раз Миллер даже не пыталась себя успокоить. Она перевела взгляд на упёрто пыхтящую подругу и попыталась быть снисходительной, но это оказалось нереально. Будь та просто какой-то неважной знакомой, коллегой по работе, то да, Джули была бы снисходительна. Но речь шла об Алисе. Её пока что самой близкой подруге на протяжении долгих лет. Джу могла бы назвать её своей сестрой. И когда та начинала вытворять какую-то хрень, Джули не могла снисходительно отойти и позволить ей страдать от своих поступков. — Знаешь, — строго, однако уже почти спокойно выдала она. — Всё, что делал это время Рихард, меня никоим образом не касалось. И я держала какой-никакой нейтралитет. Когда у него начались эти проблемы, я попыталась ему помочь. Не будем говорить о том, чем он мне в итоге отплатил. Но сейчас я наконец выскажу всё, что я о нём думаю. Может хоть так ты откроешь глаза! Он больной человек, который не может контролировать свои эмоции. Он, возможно, наблюдается у специалиста, но не принимает медикаментозное лечение, потому что самоуверенно полагает, что только он сам знает, что ему действительно нужно. Да, у него есть семья, которую он любит, но из-за своего непостоянства и психической неблагонадёжности у него просто не получается сохранять хорошие отношения с близкими людьми. Подозреваю, что жизнь с ним — это жизнь на пороховой бочке. И он не будет верным. Даже если захочет. Он просто нанюхается, когда вы поссоритесь, и пойдёт творить такую несусветную дичь, что ты устанешь его прощать. Если он, конечно, не выкинет тебя за порог, как только добьётся. Он ведь обещал тебя добиваться? Кусь молча хмурилась в ответ, прожигая взглядом. Не моргнула, не шелохнулась, просто смотрела, и глаза становились всё мрачнее. — Значит, пообещал уже. Так вот, дорогая моя, совет: держись от него подальше. И не вздумай лезть в эту семью. То, что ты там накопаешь, тебе вряд ли понравится. — Мне кажется, ты преувеличиваешь, — честно рубанула Рина. — Ты не видела то, что видела я. Я просто не могу позволить им жить вместе. Они друг друга угробят! — Не может человеку настолько везти на ужасных людей, — с сомнением Райс покачала головой. — Он не столько ужасный человек, сколько больной. Он страдает от самого себя, но уйти от себя не может, и сделать ничего не может. Я права, Алис? Сколько раз уже ты находила его абсолютно беспомощным, отчаявшимся, с чувством собственной никчёмности? Та молчала. Взгляд потух. Сухо кашлянув, Кусь медленно развернулась и побрела дальше, оставляя девушек позади. Нужно срочно найти уединённое место и переварить всё происходящее.