Помни день субботний

Субботним утром вся семья Кулешовых просыпается рано. Даже Артём, которого в любой другой день не добудишься, соскакивает в половине седьмого и бежит в гостиную, наскоро умывшись. — Урок пошел тебе на пользу, — удовлетворенно кивает Пётр Сергеевич. Артём вспоминает, каким образом был разбужен в прошлую субботу, и краснеет. — Будешь сегодня первым, — решает Пётр Сергеевич. Артём хочет возмутиться: за что это его первым? Но он почти сразу же понимает, что это поощрение. Сейчас отстреляется — и всё, свободен. Правда, потом еще стоять в углу, терпеть скучное моление, но это ничего, главное — с розгами разобраться. — Спасибо, — говорит он, почтительно склонив голову. Рука отца легонько касается его макушки, потом указывает в сторону лавки, вытащенной на середину просторной гостиной. Артём оглядывается на выстроившихся у стенки домочадцев, начинает расстегивать брюки. Отец тем временем не спешит выбирать розгу. Он протягивает руку и ждет чего-то. Артём спохватывается. Блокнот! — Я это… в спальне забыл, — бормочет он. Пётр Сергеевич вздыхает, кивает: — Принеси. Артём спешит к лестнице, по пути бросив взгляд на таз с мокнущими в мутноватой воде розгами. Представляет себе, как множится количество ударов с каждой секундой промедления, мысленно чертыхается, влетает в спальню, ищет проклятый блокнот. На письменном столе его нет, на подоконнике тоже. Артём вспоминает, как вчера на пляже выдумывал себе мелкие провинности. Точно, блокнот в кармане джинсов. Артём вытряхивает из рюкзака свою нормальную одежду: джинсы, убитые конверсы, футболку с разноцветным принтом. Шарит по карманам, вынимает смарт, не удерживает его в трясущихся от спешки и нервов руках. — Блядь! Испуганно прикрывает рот ладонью, понимая, что его возглас вполне мог долететь до гостиной. Поднимает смарт, с досадой отмечая, что экран обзавелся новой трещиной, отчаянно роется в рюкзаке. Блокнот находится под оборванной подкладкой. Артём запихивает назад всю свою секретную жизнь, пинком отправляет рюкзак под кровать, бежит в гостиную. Поднимает глаза на отца, цепляется взглядом за длинную розгу в его руках. Протягивает блокнот, лепечет: — Прости за задержку. С кончика розги срывается капля соленой воды. Пётр Сергеевич листает блокнот, недоуменно морщит лоб: — Откуда песок? Сдувает со страниц предательские песчинки, хмурится всё больше. Артём смотрит в пол. — Нехорошо, — говорит Пётр Сергеевич. — Ты ведь всё за один раз записал? Артём молчит. — Артём? — Почему ты так думаешь? — Отвечай на вопрос. И не ври. — Ну… — Артём вздыхает, решается: — Да. Откуда ты узнал? — Тайное всегда становится явным, — качает головой Пётр Сергеевич. — Всё по правде писал? Ничего не утаил? — Нет, — уверяет его Артём, сделав максимально честное лицо. И в порыве вдохновения восклицает: — Ой, я забыл еще! Я купил огурцы в самой первой палатке, не искал подешевле. — Что забыл — плохо, — строго говорит Пётр Сергеевич. — И расточительство — тоже плохо. Но вот за честность хвалю. Всё? — Всё. — Ложись. Артём расстегивает ширинку, ложится на лавку. Чувствует, как руки отца спускают с него штаны, чувствует прохладный воздух, от которого по коже бегут мурашки. А может, не в воздухе дело, а в неумолимой близости розги. — Это что еще такое?! — восклицает Пётр Сергеевич. — Что? — пугается Артём. — Это я тебя спрашиваю! Мысли Артёма лихорадочно мечутся. Что там может быть такого? Тихий, звенящий от напряжения голос отца приходит на выручку, вносит хоть какую-то ясность: — Кто позволил уродовать тело татуировками? Только всё равно ничего не ясно. Татуировок у Артёма нет. Он может себе позволить многое, но только не то, что оставляет следы. Тайная жизнь должна оставаться тайной, иначе ее не станет. Артём мысленно отвешивает себе затрещину. Палящее солнце на нудистском пляже, сонливость, мокрый шлепок и смех Карины. Вот оно. Карина налепила ему на задницу картинку, пока он спал. Шутка такая. Вот они с Федотом угорали, наверное… И что теперь делать? — Это просто наклейка, — жалобно говорит Артём. Ведь наклейка же? Они же не могли набить ему настоящую татушку, пока он спал? Артём уже не знает, чему верить. С Карины станется… На секунду он представляет себе, как отец знакомится с Кариной, как прожигает взглядом ее пирсинг и дурацкие нашивки с пентаграммами. Артём ведь и сам побаивался, что от этих знаков у него останутся обличающие стигмы, когда впервые прижал ее к себе и поцеловал… А что скажет отец? Что скажет вся община? Что теперь будет? — По-твоему, это смешно? — спрашивает Пётр Сергеевич. — Я пошутить хотел. Неудачно. Прости, — бормочет Артём. Хоть бы прокатило. Пётр Сергеевич вздыхает. — В жизни много соблазнов, — говорит он. — Происки нечистого. Всё для того, чтобы сбить с пути истинного, заманить в сети… Артём позволяет себе выдохнуть. Прокатило. Конечно, за татушку его заднице достанется по полной, но до самого главного отец не докопался. Пронесло. Пётр Сергеевич тем временем заканчивает свою тираду и примеривается. С розги срывается еще одна капля, и Артём ежится. Капля замирает ненадолго на левой ягодице, потом быстро скатывается вниз. Розга страшно вжикает в воздухе раз, другой, третий. Наконец впивается в кожу, и Артём вскрикивает. — Терпи, — приговаривает Пётр Сергеевич, — терпи. Розга не калечит, розга душу лечит. Артём цепляется руками за лавку. Нельзя кричать, нельзя показывать при всех свою слабость. Монотонный голос отца сливается с ударами, тонет в резких росчерках боли. Артём в общих чертах знает, о чём говорит отец. Нравоучения всегда примерно одинаковы, он их слушает каждую субботу, пока порют остальных. Но вот тех, что адресованы ему, никогда не слышит, потому что всем телом слушает только боль. Жадно дышит в паузах, роняет голову на руки, когда отец меняет розгу, потом снова приподнимается на локтях, подается вперед, будто пытаясь максимально вжаться в лавку. В какой-то момент боль отдаляется, и Артём начинает мыслить ясно-ясно. Наверное, это и называется откровением. Сегодня он думает о том, как ценна его тайна. Надо быть осторожнее. Надо беречься. Надо… Да, надо начать вовремя записывать всё то, что в общине считается проступками, чтобы не уронить ширму. — Делаешь выводы? — спрашивает Пётр Сергеевич. И Артём слышит его, вскрикивает: — Делаю! — Поделись, — просит Пётр Сергеевич, придерживая розгу. — Я буду всё записывать, — всхлипывает Артём. — Сразу. И татушки больше лепить не буду. И лениться. И… Поток слов вдруг разливается рыданиями. Уже наплевать на то, что все смотрят, Артёму не нужно казаться взрослым. Здесь и сейчас он чувствует невероятное облегчение от того, как жгучая боль сменилась интенсивным, немного ноющим теплом. Он прощен — и он снова может жить, дышать, радоваться целую неделю. Весь он какой-то новый, чистый, непохожий на самого себя. — Молодец, — говорит Пётр Сергеевич, и в его голосе Артём тоже слышит тепло. — Поднимайся. Артём встает с лавки, дергает подол футболки, чтобы прикрыться хотя бы спереди. Идёт к стенке. — Мыло, — мягко говорит Пётр Сергеевич. Значит, всё-таки слышал. Артём берет с комода новый брусок розового мыла «Люкс», сует его в рот, прикусив зубами. Теперь надо просто подтянуть язык к нёбу и не трогать им мыло, тогда терпимо. Руки за голову, лицом к стене, напоротым задом к остальным. Слюна тут же начинает копиться во рту, проглотить ее не получается. Язык норовит потрогать мыло, которое вот-вот выскочит. Поправить его нельзя, потому что руки должны быть за головой. Приходится прикусить сильнее. Уголки губ пощипывает. Челюсть сводит судорогой, губы дрожат. — Люба, — говорит Пётр Сергеевич. Люба краснеет, на подгибающихся коленях идет к лавке, опускает глаза и протягивает отцу блокнот. Для нее суббота — это многообразие узоров пола. Она изучала их, слушая вскрики брата, она продолжает на них смотреть сейчас, пока отец читает. Она и на лавку ляжет так, чтобы видеть хитросплетения завитков и изломов. — Хорошо поработала, — кивает Пётр Сергеевич, закрывая блокнот. — Ответственно. Ложись. Люба не сразу вспоминает, как подчинить себе тело и заставить его выполнить простенькую команду. Путается в платье, едва не соскальзывает с лавки влажной от пота ладонью, наконец ложится и жмурится, ожидая худшего момента. И он наступает. Люба чувствует, как взлетает вверх блеклая юбка, как сползают на бедра закрытые хлопковые трусы. Мысли улетают туда, где им быть не должно. Люба представляет себе, как ложится на другую лавку, уже в своем собственном доме, а розга свищет в руках ее мужа, ее Миши… — А-а-а! Голос срывается на высокую ноту, пухлые ягодицы резко сжимаются, покрываются гусиной кожей. Гневно алеет на них полоса от розги — как мгновенное наказание за недостойные мысли. — Не кричи, — говорит Пётр Сергеевич и снова протягивает ее розгой. — Что заслужила — получи. Всё по честности, всё по справедливости. Люба ойкает. Как же кусается розга! И от Миши наказание будет таким же стыдным, таким же болезненным? — Не вертись, — приговаривает Пётр Сергеевич. — Не вертись. Не кричи. А как тут не вертеться, как не кричать, если больно? — Не могу! — вскрикивает Люба. — Можешь. И представляется ей, будто это Миша говорит, заглядывая ей в глаза. И вскрик тонет в этой картинке, Люба расслабляется, чувствуя, что Миша рядом. Надо потерпеть. Она заслужила, наказание очищает, боль пройдет… Миша ведь примет ее, если она расскажет обо всём? Он ведь будет так же ласков? Люба выдыхает, пронзенная очередным ударом, и понимает, что никогда не решится рассказать отцу о Мише. И как же быть теперь? Он же такой… Люба чувствует горячую горечь слёз, опускает голову на руки и рыдает от безысходности, не обращая внимания на размеренные удары, не чувствуя боли тела. У нее болит душа, потому что Миша завладел ее сердцем. — Что ты, Любушка? — ласково спрашивает Пётр Сергеевич. Люба мотает головой. Как тут объяснишь? — Поднимайся, — говорит Пётр Сергеевич и придерживает Любу за локоть, помогая устоять на ногах. Люба поднимает голову, видит тревогу матери, сочувствие маленького Егора. Николай смотрит прямо перед собой, поджав губы. Его жена опустила глаза в пол и мелко подрагивает. Люба позволяет отцу отвести себя к противоположной стенке, становится рядом с Артёмом, на миг задумывается, разлилась ли и на ее заду такая полосатая краснота. Люба боится своего тела, даже следы от порки никогда в зеркало не рассматривает. Грешно это. Грешно и стыдно. А думать о Мише, с которым только вчера познакомилась, воображать его своим мужем — не стыдно? Не стыдно представлять, как он будет стоять рядом с родными, наблюдая за ее наказанием? Новая волна рыданий захлестывает Любу с головой. Она бессильно упирается лбом в стену. — Что такое? — спрашивает Пётр Сергеевич. — Что-то девичье? Люба кивает. Пётр Сергеевич вздыхает. Конечно, девичье. Возраст такой. — Поговоришь потом с матерью, — решает он, помогая Любе подоткнуть юбку. — Руки. Люба поднимает руки, переплетает пальцы на затылке, всхлипывая всё горше. Пётр Сергеевич выбирает самую гладкую, самую ровную розгу. Рябиновую, не березовую. Специально для Егора срезал. Балует младшего, хоть и не должен. — Егор. Егор делает шаг вперед, отдает отцу блокнот. Смотрит не в пол, а в глаза. Пётр Сергеевич читает старательно выведенные строки, кивает. Детские провинности, но это не делает их менее важными. Вот пишет ребенок, что из двух яблок выбрал большее, но разве в яблоках тут дело? Дело в жадности, эгоизме, чревоугодии. Егор за собой это замечает, значит, сам понимает, что грех. Значит, заслужить прощение будет легче. — Хорошо, — говорит Пётр Сергеевич. — Всё записал, ничего не забыл? Егор честно задумывается, потом качает головой: — Кажется, ничего. — Самый большой из твоих проступков — ложь, — строго говорит Пётр Сергеевич. Егор расстроенно хмурится, но взгляд не отводит. — За него и спрос будет больше, — продолжает Пётр Сергеевич, кладя блокнот и розгу на стол. Егор втягивает голову в плечи, переводит взгляд на мать, будто бы ища защиты. Пётр Сергеевич делает паузу, подходит к Артёму и аккуратно вынимает из его рта мыло. Артём позволяет накопившейся густой слюне стечь на пол. Потом уберет, когда разрешат. Всё лучше, чем глотать эту теплую мыльную слизь. Он аккуратно ощупывает кончиком языка язвочки, появившиеся в углах рта. Морщится от соленого привкуса, скашивает глаза на почти пополам перекушенный брусок в руках отца. — Татуировка ненастоящая? — еще раз спрашивает Пётр Сергеевич. Артём мотает головой, тут же теряется: может, надо было кивнуть? Как правильнее? — Она смывается, — лепечет он. Пётр Сергеевич кивает, вынимает из кармана носовой платок, окунает его в таз с розгами, неторопливо отжимает, возвращается к Артёму и принимается тереть злополучную татуировку. Артём стискивает зубы, только теперь понимая, что большинство ударов пришлось как раз на этот участок — явно специально. Тонкая ткань платка кажется грубой мешковиной. Она безжалостно сдирает липкую пленку татуировки, а заодно и слой кожи под ней. Артём охает, чувствуя, как в дело вступает соль. — У любого поступка есть последствия, — веско говорит Пётр Сергеевич, стирая остатки татуировки. — Каждому воздастся по делам его. — Я понял, — выдавливает из себя Артём. Пётр Сергеевич встряхивает мокрый платок, аккуратно сворачивает его, кладет на комод. Снова переключает внимание на Егора, спрашивает: — В чем заключалась твоя ложь? — Я сказал, что мы сегодня едем в гости, — отвечает Егор. — Зачем? — Меня звали купаться, а я не смогу… после всего. — Не сможешь, — кивает Пётр Сергеевич. — Ложь во спасение — всё равно ложь. Без нее можно было обойтись. Егор кивает, всхлипывает. — Ложись. Пётр Сергеевич терпеливо ждет, позволяя Егору улечься поудобнее, потом спускает с него штаны. Изучает линию загара, решает ориентироваться по ней. Порет аккуратно, наблюдая за реакцией. Рябиновая розга пружинисто отскакивает. Боль от нее тягучая, низкочастотная. Как гул электричества в проводах. Егор сдержанно ойкает, и Пётр Сергеевич увеличивает замах. После десятого удара меняет розгу на березовую, вырывая у Егора удивленный вскрик. Удивление очень быстро сменяется страданием, и Петру Сергеевичу хочется придержать руку, но он терпит. Видит, как пальцы Егора стискивают край лавки, и твердит про себя: «Строгость убережет от лукавого». Уберечь Егора очень хочется, и Пётр Сергеевич напоминает себе, что враг — не розга, враг — соблазн. От него надо беречь, а не от наказания. Расцветают на белом треугольнике кожи красные полосы, набухают, не давая свернуть с пути истинного. Это правильно и хорошо. Так надо. — Оставаться собой можно безо всякой лжи, — наставляет Пётр Сергеевич. Егор поворачивает к нему заплаканное лицо и говорит: — Но ведь нельзя рассказывать! — Нельзя, — кивает Пётр Сергеевич. — Но и обманывать не надо. Учись отделять семью от друзей. — Надо было просто сказать, что я не смогу? — догадывается Егор. — Правильно. — А если спросят, почему я не могу? — Достойный друг чтит границы. А кто не чтит, и другом быть не может. Ты присмотрись, друзья они тебе или не друзья. — Друзья, — уверенно отвечает Егор. Пётр Сергеевич снова кивает, резко опускает розгу на самый низ ягодиц: — Чтобы крепче запомнилось. — Я запомню, — всхлипывает Егор, когда отец помогает ему подняться. Он двумя размашистыми движениями утирает слёзы и идет к стенке. Становится рядом с Любой, руки закидывает за голову. Колени его мелко дрожат. Пётр Сергеевич чувствует, как на него наваливается усталость, и невольно радуется передышке. — Тамара, — говорит он, отступая к массивному креслу. Тамара вздрагивает, жалобно смотрит на Николая. Тот уже подошел к тазу и выбирает розгу покрепче. — Блокнот, — подсказывает Пётр Сергеевич. — Блокнот, — повторяет Николай. Тамара протягивает ему блокнот, смотрит умоляюще. Николай внимательно читает, не встречаясь с женой взглядом. — Ложись. Ноги становятся чужими, по всему телу бегут липкие мурашки. Тамара всё же оказывается возле лавки, хотя могла бы поклясться, что и шагу в ту сторону не сделала. Рука Николая давит на плечо, заставляет улечься. Тамаре не нравится субботний Николай, он будто из камня высечен. Ни капли жизни в нем, ни капли сострадания. А любовь есть? Тамара не успевает найти ответ, потому что Николай задирает ее юбку, брезгливо поддевает пальцем атласные трусики: — Стыдобища! — Прости, — шепчет Тамара. — До крови высеку, — обещает Николай. — Ты мне жена или распутная девка? Тамара тоненько скулит, заткнув кулаком рот, и чувствует, как по руке текут противные слюни. Как он может ее любить, если она такая? — Помни, для чего суббота, — мягко говорит Пётр Сергеевич. Николай бросает на него виноватый взгляд. Устыдился за жену, а должен был ее защищать… Он примеривается, вспоминая, как правильно класть розгу, чтобы не было захлестов. Первый удар выходит слишком сильным, косым. Кончик розги бьет по пояснице, и Тамара взвизгивает. — Не пори за белье, — подсказывает Пётр Сергеевич. — На гречку поставишь. Тамара растерянно приподнимается, оборачивается и блеет: — На гре-ечку? Она сама не понимает, что с ее голосом, что с ней вообще. Будто не она лежит на лавке, а какая-то маленькая девочка, беспомощная и перепуганная. — Маруся, принеси, — велит Пётр Сергеевич. Жена послушно выскальзывает из гостиной, возвращается с узелком, раскладывает его на полу возле Егора. Тамара вытягивает шею, чтобы получше разглядеть. Узелок оказывается жестким кухонным полотенцем с парой горстей гречки. Лучше уж так, чем розги… — За разврат на гречке постоишь, — говорит Николай, пытаясь придать голосу как можно больше уверенности. Но всё же сбивается, смотрит на отца: — Долго? — Сколько вытерпит. — Сколько вытерпишь, — говорит Николай. — А за всё остальное розгой получишь. Он выдыхает, замахивается, работая в этот раз не плечом, а локтем, кладет розгу по низу ягодиц. Тамара ойкает, напрягается и тут же расслабляется. Николай косится на отца, видит одобрительный кивок, продолжает сечь жену, приговаривая: — Не малодушничай, не роскошествуй, не транжирь! Перебирает все ее провинности, задумывается, не забыл ли чего. Меняет розгу, выдает Тамаре еще полтора десятка просто так, для порядка. Поднимает ее с лавки, ведет к полотенцу и командует: — На колени. Руки за голову. Тамара слушается, плюхается на гречку — и тут же понимает, что это намного хуже розог. Противная дрожь снова разливается по телу, вся Тамара вот-вот рассыплется на части. Она стискивает зубы, пытается найти положение, в котором тяжесть тела будет давить на гречку как можно меньше. — Постой и подумай, — говорит Николай. — Кого впечатлить хотела? Для кого вырядилась? Тамара рыдает, трясется, но изо всех сил держится. Наконец она начинает заваливаться на стенку. — Всё, — говорит Пётр Сергеевич и одними губами добавляет: — Обними. Николай бережно поднимает жену с колен, прижимает к себе, успокаивает. А Пётр Сергеевич уже поднимается, выбирает розгу и зовет: — Николай! Николай отпускает Тамару, шепнув: — Руки. Тамара послушно поднимает руки, чувствуя прилив сил, дарованный объятием. Николай подходит к отцу, вручает ему блокнот. Тот без интереса листает желтоватые страницы, говорит: — Ложись, Николай. Николай подчиняется, постыдно радуясь тому, что зрителей почти не осталось. Пётр Сергеевич помогает ему заголиться и без промедлений начинает сечь, приговаривая: — Ты, Николай, жену из семьи забрал и в свой дом привел. Ты ей должен быть опорой и защитой. Ты у нее самый родной человек теперь, понимаешь? Слова врезаются в сознание, пока розга терзает тело, и Николай кусает губы, чтобы не заорать. Ему обидно, что отец недоволен. Он же как раз старался сделать всё правильно, проявить строгость… — Не надо, пожалейте! — вскрикивает вдруг Тамара. Она обернулась вопреки всем правилам и теперь с ужасом смотрит на сочащиеся кровью рубцы. Пётр Сергеевич жестом велит ей развернуться и тихо говорит Николаю: — Учись. Крик больше не рвется наружу, зато градом текут слёзы. Николаю всё равно, увидит кто-то или нет. Он следует приказу отца и поднимается. Бредет к стене, не смея поднять взгляд на Тамару. Пётр Сергеевич задумчиво смотрит на старшего сына. Подействовала ли субботняя порка должным образом? Понял ли Николай хоть что-нибудь? — Прости меня, — шепчет жене Николай. Пётр Сергеевич улыбается. Понял. Он смотрит на выстроившихся у стенки детей, потом жестом подзывает Машеньку. Сейчас она стойко вынесет свою порку, а после поможет Петру Сергеевичу убраться. Дети будут выпущены из угла и отправятся одеваться. После завтрака настанет время идти в общинный дом. Вся семья Кулешовых поприсутствует на молении, а после него Пётр Сергеевич отправится в заднюю комнату, где уже приготовлена лавка, и подаст отцу общины свой блокнот. Суббота справедлива и благодатна.