Костёр для Неба

      Уснуть не вышло. Пролежав непонятно сколько точно, но достаточно долго для того, чтобы тело затекло, Ника села и, опять вздохнув, начала наконец-то высказывать свое мнение касательно одной непозволительно забывчивой няне. И того, что эта некая нянечка не замечает дьявольских происков. Мрачно Ника отметила про себя, что подобной девушке она не доверила бы своего сына ни при каких условиях. Нет, правда, оставить маленькое дитя с ней это же все равно, что подписать смертный приговор ребенку.       Возможно, именно эти мысли заставили Нику еще яростней высказывать все свои мысли, и, о чудо, она была услышана. Вот что она ненавидела теперь, так это её чересчур тихий голос, из-за которого никто не услышит её, пока цыганка не начнет кричать. Или, возможно, это распространяется только на безответственную няню? Весьма вероятно, но, если честно, девочке было плевать. Для неё важно было лишь то, что никто обычно не слышал голос Летты. И в подметки не годится прошлому голосу. Он был глубоким, громким до противного звона в ушах, пробирающим до дрожи и при этом удивительно мелодично-красивым. Многие из табора называли его одним из главных достоинств. Не в последнюю очередь из-за него Ника стала желанной невестой. Жаль, что несмотря на это, муж оказался тем еще жестоким самодуром. Впрочем, разве у других девушек было по иному?       Оторвавшись от своих раздумий, а иначе объяснить стеклянный взгляд в течение нескольких минут на одну и ту же страницу нельзя, черноволосая няня вскочила с кресла, на котором сидела, и принялась тараторить что-то на своем языке. К сожалению или к счастью, полуглухая Ника редко когда могла нормально разобрать даже свои родные румынский и цыганский, а уж про чужие незнакомые языки и говорить нечего.       Чересчур или даже, пожалуй, неестественно спокойно Летта проследила за тем, как молодая девушка прошла сквозь пергамент, что, впрочем, не помешало ей, оказавшись на руках, начать тянуть нянечку за волосы, паралельно не прекращая делиться своими мыслями. Няня, уже привыкшая к этому за два месяца, не обратила особого внимание на детский лепет и начала носить цыганку по комнате. Раздражающе.       Нет, Ника не была какой-то злой, что вы. Просто конкретно эта девушка заставляла приходить девочку в какой-то совершенно дикий гнев, аж до трясучки. Раздражало всё: черные волосы, что были слишком похожи на волосы цыганки; высокий и фальшививший речь голос; желтые, боже, желтые, как у какого-то демона, глаза; легкомысленное отношение к своей работе. Господь Летте свидетель, все в этой няньке заставляло начинать Нику пылать яростным огнем. Это было ненормально. Нормальные люди не испытывают подобных чувств, у цыганки возникали такие мысли периодически, но их быстро вытесняли другие или тот же гнев. К счастью, самоконтроль у девочки был великолепным, лучше был разве что, только у их старенькой гадалки, а потому нянечка была в относительной безопасности: Ника не выходила за пределы детских шалостей.       Но в одну секунду опустошение сменило гнев. Хотя нет, не опустошение, а какое-то… Блаженство? Пустота? Спокойствие? Летта сравнила бы возникшее ощущение с тем моментом, когда человек еще не спит, но уже перестает ощущать под собой постель. Ему тепло, сухо, сыто, он спокоен и счастлив, он в безопасности и покое, можно было бы сказать, что человек в раю, да только ощущение того, что вокруг нет ничего, ощущение, что он парит в воздухе заставляло думать, что это дьявольские происки. Всех, кого цыганка знала, это беспокоило, но сама Ника считала это нормальным и обычно не спугивала это состояние. Оно было приятным и никому не вредило, а это главное.       Но эти странные ощущения быстро пропали, и вот тогда девочка почувствовала, что она опустошенна. Как будто взяли хребет и выдернули его с мясом. Или отрубили ноги и руки, а, может, распороли грудь с животом и достали все органы. Летта точно ощущала, что она лишилась чего-то очень-очень важного. Чего-то, от чего зависит вся её жизнь. Из-за столь резкой смены эмоций, а может еще от чего-то, усталость пришла к Нике. Сопротивляться подозрительно сильной усталости, хоть она недавно и спала, Летта не стала. Сон пришел легко.

***

      Пробуждение было поздним и как обычно легким. Из своей колыбели цыганка смогла разглядеть в окне, что было почти полностью занавешено плотными шторами, полную луну. Да, сейчас точно поздний час, хотя, скорей всего, еще не ночь. Черноволосой нянечки не было, зато была та, кого Ника считала пока что своей новой матерью.       Принять тот факт, что она, видимо, умерла и переместилась в тельце недавно родившейся дочери аристократов, было удивительно легко. Как будто так было всегда и это нормально. Цыганку немного пугало её спокойствие. Она должна истерить, плакать, обвинять судьбу и Бога, испытывать желание уничтожить всё вокруг себя, но она не должна быть такой спокойной, как мертвец. Не должна принимать новую мать, новый дом, новую реальность. Но факт остается фактом - Летта приняла все это как должное и даже намека на какие-то проблемы нет.       Из раздумий девочку вывело тоже, что и обычно - её подняли на руки. Улыбающаяся чему-то своему мать начала нежно что-то воркать. Нике было даже немного жаль, что она не может её понять. Хм, жалость. Когда-то редкое чувство, что Летта стала испытывать в последнее время постоянно. Ей было жалко себя, было жалко, что она ничего не понимает, было жалко новую семью, было жалко нянечку, которая по сути ни в чем не виновата. Цыганке было жалко всех. Но особенно жалко было своего, кажется, отца. Он приходил обычно ночью или поздним вечером, когда Ника спит. К сожалению, почти каждую ночь девочка стала в истерике просыпаться от ярких, но запоминающихся смутным пятном кошмаров, а потому отцу приходилось почти все время пребывания рядом успокаивать дочь.       Переведя тоскливый взгляд с пустоты на мать, Ника тяжко вздохнула и прикрыла глаза, чтобы в следующую же секунду испуганно дернутся. На мгновенье перед глазами, закрытыми глазами, появилось пламя костра, а тело почувствовало грубую веревку. Прямо как в том кошмаре с инквизицией. Он был одним из тех, что запомнился. Летта помнила все, что только могла запомнить в том довольно мутном сне.       Испуганная реакция цыганки на увиденный морок заставила, очевидно, заволноваться матушку. Она вообще часто волновалась и, по мнению Ники, в большинстве случаев делала это зря. Ну вот скажите, зачем волноваться каждый раз, когда ребенок ударяется или падает? Да не за чем, лишь нервы испортить можно. Ребенок это не хрустальная ваза, разводить панику из-за всяких пустяков не стоит, дитя с большой вероятностью попробует поплакать пару секунд, да отвлечется.       Непонятно откуда пришедшее раздражение, а следом возмущение заставили захотеть Нику, чтобы страдала не только няня-черт, но и её новая матушка. Подобравшись, Летта стала усиленно давить на грудь матери, параллельно тяня со всей силы пару прядок волос. Мать из этого ничего не оценила и сменила ласковый тон на вопросительно-непонимающий, отцепила свою дочерь от себя, аккуратно посадила её на пушистый белый ковер в комнате, да и сама села рядом. Это вызывало уважение. Сама Ника была нервной и регулярно давала подзатыльники своему сыну Пеште за подобное. Да и не проводила Летта столько времени с ним. Ни когда он подрос, ни когда был совсем маленький.       Новое местоположение дало очередной шанс рассмотреть одежду рядом сидящей женщины. Она была очень и очень странной, цыганка никогда не видела такой. На матушке была короткая юбка, что заканчивалась аж чуть ниже колен. Признаться честно, Нике было немного стыдно и некомфортно даже просто смотреть на такую юбку. Летта надеялась, что ей самой никогда не придется одевать такое. «Надевать, впрочем, тоже», - мысленно быстро спохватилась цыганка. На новой матери была также надета белоснежная, аж до рези в глазах, рубашечка с, почему-то, самыми обычными черными пуговицами из, кажется, железа. Ника не могла точно сказать: она была далека от металлов также сильно, как и от Святой Инквизиции, которая отчего-то в последнее время чудится ей везде. На ногах мать носила что-то странное из очень-очень тонкой и нежной ткани, а также милые черные сапожки. Сама цыганка от таких же не отказалась бы. Этот странный, но чем-то по-своему красивый и очаровательный наряд был хоть и совсем не близок, но тем не менее нравился девочке.       Из раздумий Летту вывела, собственно, мать. Осторожно, даже как-то боязно, пододвинув какую-то яркую деревянную игрушку, матушка вновь заговорила своим ласковым тоном, явно ожидая, что девочка как-то отреагирует и, может, даже поиграет с ней. Разочаровывать её цыганка не стала и, незаметно вздохнув, принялась изучать эту самую игрушку.

***

      Если бы Нику спросили, то она никогда бы не смогла ответить, почему вдруг проснулась в ту ночь. Или вечер? Неважно. Бархатный мрак, настолько темный, что казался предрассветным, окутывал всю комнату. Даже лампа, которую вторая няня всегда держала горящей, сейчас была затушена. Да и самой нянечки не было видно. Лишь окна пропускали ничтожные отблески чего-то с улицы. Этого хватало лишь на то, чтобы слегка рассмотреть окна и понимать, что находишься не в пустоте забвения.       В следующую же секунду после пробуждения появилось что-то яркое, что заставило зажмуриться Летту из-за болезненной рези в глазах. Проморгавшись, Ника увидела светящуюся ярким желто-оранжевым цветом надпись.

Загружен один процент из ста.

      Стоило только это прочитать, как цыганка почувствовала невыносимую боль во всем теле. Она была настолько сильной, что казалось, будто она Господу Богу душу сейчас отдаст. Хотя учитывая её мнение о боге, то она скорей в Ад попадет. Тело отказывалось что-либо делать: ни двинутся, ни заплакать, ни крикнуть, ни возвращаться в теплое одеяло забвения, ни даже вновь начать дышать. Возникшую панику почти сразу сменила эйфория, будто девочка попала в Рай, а после этот самый Рай сменился опустошением. Опустошение сменила ярость. Та самая ярость, от которой трясутся плечи, от которой хочется закричать и от которой мутнеет в разуме. Но и она долго не продержалась, спустя пару секунд её место заняла щемяще-нежная тоска по своему непутевому сынишке и бабушке. И, возможно, эти качели продолжались бы еще очень долго, да только стоило чье-то приятно-холодной руке опуститься на лоб Ники, как все это пропало, и девочка вернулась в свое ставшее столь желанным забвение. Последней мыслью было осознание того, что это был отец.

***

      Ника вздрогнула и мелко, как будто из-за холода, затряслась от отчего-то вставшего перед глазами воспоминания. Взгляд как назло зацепился за висящий рядом пергамент. Он гласил следующее:

Загружено тридцать семь процентов из ста.

      Кто бы знал, как странно осознавать, что события, по ощущениям произошедшие целую вечность назад, происходили всего лишь жалкий месяц назад. Летта уже успела успешно принять факт существования этого чертового дьявольского контракта, а потому перевела тоскливый взгляд с пергамента на непонятную недо-кашу, которой пыталась её накормить няня. Это бесящая желтоглазая чертовка осталась на своем месте, хоть цыганка и честно пыталась её сжить куда подальше. Нянька сживать не хотела.       Вновь тяжко вздохнув, девочка перевела мигом ставший брезгливым взгляд на «кашу», что так упорно пыталась впихнуть ей нянька. Ника ненавидела её, кашу то есть, не только потому что считала, что ей еще слишком рано давать взрослую еду, но и потому что сама каша была до тошноты противной. Нет, вы не подумайте, что Летта привередлива! Периодически приходящий голод быстро научил ценить даже самую простую еду, даже слегка подпортившуюся, но это… Это ужас. Вместо нормального вкуса было нечто резкое, тошнотворное и до невозможности горько-кислое. С трудом проглотив это нечто, Ника уныло проследила взглядом за чуть ли не буквально светившейся няней, что мгновенно стала пытаться впихнуть вторую ложку. Из-за отчего-то разыгравшегося желания мести цыганка сделала вид, что проглотила кашу, но через пару секунд, когда няня отвернулась, тут же плюнула кашицу в, собственно, нянечку. По детски? Возможно, но Летта ведь вновь ребенок, а потому ей это простительно, не так ли?       Уже привыкшая к подобному, девушка даже не расстроилась. Она лишь вновь попыталась накормить девочку отвратительной массой. Ника отвернулась и всем видом стала показывать, что от неё нужно отстать, есть не хотелось совершенно.

***

      В последнее время Летта все чаще стала задумываться: что произойдет, когда этих процентов станет сто? Сейчас их было девяносто восемь, а потому этот вопрос был вполне логичным. Жалко, что обычно мысли с него незаметно съезжали на другую тему или её отвлекали.       Вообще, про новое окружение цыганки можно было говорить часами. Причем про всех. И про удивительно спокойную матушку, что столь странно одевалась, и про желтоглазого черта, и про вторую няню, что казалась порой мертвой, и про отца, которого до сих пор не удалось нормально разглядеть. Последний вызывал особенно много вопросов. Нику часто носили на руках по поместью, и она видела много картин, еще больше портретов, но вот свою матушку она увидела на полотне всего один раз, да и то одну. Причем эта картина была маленькой и висела в кабинете матушки. Это было весьма странным, цыганка всегда думала, что огромный портрет хозяев должен висеть в заметном месте.       Ника оборвала неоконченную мысль, как только поняла, что опять отвлеклась. Перестав гипнотизировать очередную яркую игрушку, цыганка перевела взгляд на щебечущую что-то матушку. Вновь тяжко вздохнув и поведя плечами, зябко, однако, Летта, держась за стоящую рядом кроватку, встала. Просто встала. Уже спустя несколько секунд она поняла, что случилось, да и то, только из-за замолчавшей матери, которая быстро пришла в себя и подхватила свою дочь на руки, начиная подбрасывать её. Сама девочка была в это время совершенно спокойна. Последние пару дней Ника совершенно не меняла свое настроение. Её как будто закутало каким-то одеялом, сквозь которое ничего не проникало. Лишь какой-то отблеск страха она почувствовала, но не обратила никакого внимание на него. Стоило матушке еще раз её подбросить, как цыганка закрыла на секунду глаза и сразу же заснула.

***

      Летта потянулась, избавляясь от остатков сна. Начав осматривать комнату, девочка сразу же заметила стоявшего в стороне человека в каком-то длинном плаще, который говорил с матушкой. Кажется, она уже несколько раз его видела. После взгляд зацепился за все еще висящий рядом пергамент.

Загружено девяносто девять процентов из ста.

      Ника не понимала, когда успел пройти целый день. Она же совсем недавно проснулась, разве нет? Продолжить мысль не дал вспыхнувший на секунду текст. Угасающее сознание успело лишь отметить, что процентов стало сто. После цыганку обволокла тьма. Бархатная, теплая и глубокая, как трясина

***

      Сознание из царства мрака сна вернулось легко. И первое, что девочка увидела - ангела. Он склонился над ней и казался самым прекрасным существом в мире. Кажется, сердце ёкнуло. А потом Ника включила мозги. Протрезвевшее сознание сразу начало оценивать ситуацию. На улице была непроглядная ночь, лишь краешек серебристой луны освещал комнату. Пергамент пропал, что заставило занервничать цыганку. Все же за почти сто дней она успела к нему привыкнуть и теперь чувствовала неполноценность. Впрочем, она быстро отвлеклась и перевела внимание на неизвестного мужчину, что показался на мгновенье ангелом. В нем все ещё было что-то такое чистое и возвышенное, но ангелом воплоти Ника бы уже не назвала.       Неизвестный, заметив пробуждение девочки, бережно, словно фарфоровую куколку из тех дорогих лавок, что как-то раз мельком видела Ника, поднял её и заговорил:       — Шшш, спокойней, милая моя. Это я, твой ангел-хранитель.