Пустопорожняя жизнь.

      Еще месяц Сиа Нортон жил по своему скучному, однообразному расписанию. Каждый день он просыпался в полшестого утра, приводил себя в порядок, завтракал, затем трясся в метро полчаса. В семь начиналась его смена, и доктор Нортон проводил время в кабинете до восьми вечера.       В десять осталось лечь спать, и на этом день несчастного Сиа кончался.       В этом порочном круге он находился уже двадцать лет и никак не мог из него вырваться.       Впрочем, доктор Нортон не так уж этого и желал. Его жизнь никогда не была потрясена сильными эмоциями и желаниями.       Ему редко дарили теплоту и нежность, когда он был несмышленым омегой, и поэтому отдавать взамен доктору было нечего. Он не знал, что значит быть любимым, не понимал, почему люди становятся сам не свои, когда в их жизни появляется кто-то особенный. Сиа не обнимали, не целовали, не шептали ему на ухо теплые слова. Его попросту не ценили и не замечали. И поэтому за сорок лет своей жизни доктор Нортон никому симпатию не выказывал. Но несмотря на неумение выражать положительные чувства, он легко раздражался, часто злился на себя и окружающих, и в последнее время тяга к изменениям захватывала его все больше и больше, но доктор пока остро ее не ощущал. Не было твердой опоры для того, чтобы появилась цель.       Сиа Нортон хотел измениться, но он не знал, к чему надо стремиться.       Однажды вечером он взялся за ручку и бумагу, решив написать, что он желает от жизни, но, просидев полчаса и оставив страницу пустой, кинул тетрадку на холодный пол и решил про нее забыть.       Как обычно, Сиа пришел в кабинет вовремя. Было начало весны. Многие люди уже чувствовали, что природа начинает меняться. Воздух пах по-другому, и легкие отзывались на него иначе. Стало легче дышать. На тонких ветках появились первые, едва заметные почки, и никто не смел их срывать, даже птицы с трепетом относились к еще не появившимся листьям.       Но для доктора Нортона все еще была зима. Он никогда не чувствовал смены погоды, для него существовали только лето и зима.       После холодных морозов он однажды выйдет из дома и, удивленный, заметит, что все вокруг окрасилось в зеленый. Прохожие будут странно на него смотреть. А Сиа, облаченный в пальто, тяжелые ботинки и шарф, только пожмет плечами и пойдет дальше на работу.       В девять утра пришел первый клиент и доктор Нортон принялся выслушивать о проблемном подростке, который недавно попал в наркологическую клинику, когда его спалили за выкуриванием определенной травки. Доктор с головой и без сердца ушел в работу.       В полпервого, когда появилось окно, он решил пообедать, как его вызвали к начальству.       Старшим психологом был шестидесятилетний старик, горбатый и лысый. В свое время он был хорошим врачом и остается таким по сей день, но в последние года господина Отто Вана одолевал старческий маразм, и поэтому тот част без повода ругал практикантов и неопытных, зеленых работников.       – О, здравствуйте, доктор Нортон! Я вас как раз таки ждал! – прохрипел он.       Отто Ван был облачен в длинный белый халат. Несколько лет тому назад ему выставили диагноз – болезнь Паркинсона, и уже как два года руки старшего психолога немного подрагивали. В кармашке у груди лежала ручка, а под ней был прикреплен бейджик.       Сиа поздоровался в ответ.       – Вы что-то от меня хотели? – доктор Нортон спросил напрямую.       Отто Ван быстренько поднял голову и оглядел Сиа.       – Да-да, хотел. У меня для вас есть работенка. Небольшое дельце, так сказать. Вам нужно проконсультировать клиента, у которого недавно умер муж.       Сиа сжал губы.       – Я каждую неделю таких консультирую.       Отто Ван покачал головой и достал папку из стола.       – На этот раз будет птица более высокого полета. Я читал все ваши отчеты за последние семнадцать лет и могу сказать, что вы неплохо разбираетесь в делах душевных, особенно, когда это касается потерянной любви.       – Но у нас есть врачи и получше.       – О-о, с этим я абсолютно согласен! – взмахнул руками Отто Ван. – Но у вас хорошие результаты. Клиенты в вас просто души не чают.       Доктор Нортон нахмурился.       – Они звонят мне только для того, чтобы сказать, что у них все наладилось. Это разумно.       – Разумно, конечно! Но я буду с вами честен, – Отто Ван сделал паузу и придвинулся поближе. Он в упор посмотрел на Сиа. – Вы самый отвратительный психолог, что когда-либо работал у меня. Вы – червоточина в коллективе, который я подобрал. Гнилое яблочко. Белая ворона. Воплощение всей серости на планете в одном.       Доктор Нортон широко распахнул глаза и замер, не сказав ни слова. Его как будто ледяной водой окатили. За что такие гадости? Зачем нужно говорить такие страшные слова?       Отто Ван продолжил:       – И взял я вас только за результаты. Не знаю, как вам это удается, но клиенты, проводя с вами время, излечиваются. Их проблемы решаются. С одной стороны вы – первокласснейший психолог, и вот почему я отправляю вас к состоятельным клиентам. Я просто уверен в том, что вы разрешите чужую проблему, вытащите человека из депрессии. Но! Но… С другой стороны вы – самый поганый психолог, который у меня работает. Я наблюдаю за вами с первых дней и вижу, что кто-то, а вы!.. вы… больше всех нуждаетесь в лечении. Психолог должен начинать с самого себя в первую очередь! А вы погрязли в двадцатилетней депрессии, которая только усугубляется с каждым клиентом. У вас пустая жизнь! Пустая! – Отто Ван грозно посмотрел на Сиа. Тот съежился под гнетом обвинения. – Вы – омега. И вам сорок лет. Ни мужа, ни детей, ни семьи! У меня есть внук, ему шестнадцать, но тот уже на пятом месяце. Он болван, балбес, я признаю. Но вы… вы хуже в десятки раз! Я не удивлюсь, если вы ни разу не любили. Вот скажите, любили ли вы?       Отто Ван почти уже разбрасывался слюной. Он говорил так пламенно, громко и со злостью, при этом жестикулируя, что Сиа с каждоц секундой становилось все хуже и хуже.       Доктор Нортон сжал губы и покачал головой. Длинная речь Отто Вана выбила его из колеи.       – Ни разу в жизни? А родителей? Родителей своих вы любили?       Сиа Нортон не ответил. Не сделал ни одного жеста, просто отвел глаза. Он не мог ответить на этот вопрос, так как сам не знал ответа. Но при чем тут его родители? Сиа даже не понимал причину столь агрессивного выпада. Он вошел в кабинет всего минуту назад, и вот его за что-то уже отчитывают. Нортон задворками души понимал, что у Отто Вана что-то произошло недавно, и теперь старший психолог просто выплескивает на него весь свой гнев и отчаяние. И все же Сиа было до ужаса обидно.       – Не знаете, значит. Как психолог я скажу, что вы эмоционально выгорели. Полностью! Вы как серое бельмо у меня на глазу. Как увижу вас, сразу на стенку лезть хочется. Даже у пятилетнего ребенка есть цель в жизни. У вас же ее нет. Карьерный рост вам не нужен, музыку вы не слушаете, фильмы не смотрите, книги читаете только по медицине, предпочтений нет. Вот что вы любите кушать? Я за вас отвечу. Вы не знаете, – Отто Ван перевел дух. – Вы как мученик. Впитываете как губка чужую негативную энергию. Неделю назад мой партнер мне изменил с каким-то омегой легкого поведения, молодым, зараза, и я очень страдаю. И я просто уверен в том, что покричу на вас и мне станет легче. Доктор Нортон, вот что вы за человек, а? Образно скажем, что у людей есть чаша, в которую чужие люди складывают свои эмоции. Отцы и матери в детстве лелеют своих детей, и она наполняется. Друзья проводят время вместе, и чаша вновь наполняется. А вот ваша чаша бездонная, и в ней даже моли плешивой нет. Будь я или кто иной на вашем месте, мы бы не выдержали. Нервный срыв был бы обеспечен.       А вы, доктор Сиа Нортон, человек без целей, и ваша чаша, так сказать, заполнена только чужими негативными эмоциями. И эти эмоции вы не выплескиваете.       Вы учите других людей, как чашу опустошить от ненужного сора, а сами не можете себя излечить. Вы – преподаватель хороший, вот только ученик из вас никакой. И потому психолог вы поганый.       Берите эту папку и завтра поезжайте к клиенту. Это все, что я хотел вам сказать. Уходите. Вы выполнили свое дело – освободили меня от ненужных эмоций и просто выслушали. Теперь уходите. Я должен остаться один, и решить вопрос о разводе. Всё, уходите, да-да, быстрее.       Тонкая папка лежала на столе, но у доктора Нортона не было сил, чтобы протянуть руку. Отто Ван, конечно, был прав во всем, его жизнь была никчемная и скучная, и Сиа сам прекрасно это знал. Просто пустопорожняя. Но зачем надо было все это говорить? Зачем нужно было лить всю эту грязь, и одним монологом выбивать землю из-под ног?       Сиа глотнул. Слезы наворачивались на глаза. Тогда он взял папку и произнес:       – До свидания.       – До встречи, доктор Нортон.       И вышел.       Первая слеза капнула на холодный пол. Впервые в жизни его одолевали сильные эмоции. Такой обиды он не чувствовал никогда. Сиа только задавался вопросом, за что так Отто Ван с ним? Неужели старший психолог так сильно его не любит, что обрушил на него такую злую тираду? Доктор Сиа Нортон плакал, первый раз за двадцать лет. Ему было обидно, обидно за себя. Слезы все катились и катились и не хотели останавливаться. В конце коридора послышались отдаленные шаги.       Доктор Нортон утер слезы, но по щекам все равно скатывалась соленая влага. Бежать ему было некуда. Сейчас к нему кто-то свернет и увидет, как он плачет. Легкие как будто сжало, и рыдания и всхлипы сами по себе срывались с губ. Их нельзя было остановить. Доктор Нортон прижался к стене и опустился на колени. Стоять он больше не мог. Подсознание настойчиво требовало защиты и укрытия. Хотелось просто закричать «Пожалуйста, не смотрите!» и все. Как обидно, как обидно!       Шаги ускорились. Видимо, их обладатель услышал тихие всхлипы.       Так оно и было.       В коридор, где сидел Сиа, свернул Форт Калле, тридцатилетний психолог. Тот удивленно посмотрел на Нортона и поспешил к нему.       Форт Калле был альфой. Его растрепанные кудри были немного взлохмачены, а на лице был след от ручки.       – Доктор Нортон! Что с вами? У вас что-то болит?       Форт Калле опустился на колени.       – Доктор Нортон! Почему вы плачете?       И тогда неведомая сила подтолкнула Сиа вперед. Он крепко схватил Форта за шею и крепко того обнял. Простые всхлипывания превратились в плач. Доктору было и обидно, и стыдно. «Господи, ну за что он так со мной? За что весь мир так со мной?..»