Сломанный дом

      Девять лет до основных событий. Йокогама       В жизни каждого человека рано или поздно случаются моменты, кои именуют знаменательными. В моём случае — это абсолютное понимание давно избитой фразы «сердце выпрыгнуло из груди». В полной мере я осознала всю его суть лишь единожды, и то — сейчас. Отбойным молотком, оно, бедное, стучит по фанерной, обшарпанной стене, готовой вот-вот разломиться под натиском пульсирующего адреналина. Крепкие руки обхватывают мои плечи и сгиб коленей. Сердце, напуганное до смерти, колотится так сильно, что я готова поставить все свои сбережения на то, что этот мафиозный врач ликует. Он понял, что со мною всё в порядке, лишь взглянув. И теперь вряд ли поверит в невероятные небылицы про самоотверженную любовь и вступительные экзамены, перенесённые с весны на лето. Его голос был настолько ехидным, что, без доли сомнений, он ждал в стенах этой клиники точно не бывшую школьницу, а, как минимум — наёмного убийцу-эспера.       — П-постойте, прошу! — с испугом выкрикиваю, оживая на глазах у всех присутствующих. Удивлённый доктор явно не ожидал подобного и дёрнулся, держа меня на руках. Двое перебинтованных базарных зевак вскрикнули. Один из них, кажется, только что выиграл спор.       — Какое счастье! — на радостях восклицает дьявольский врач. Блефует. Он всё ещё держит меня на руках, прожигая укоризненным взглядом. Я же извиваюсь как подстреленный уж, пытаясь высвободиться. К счастью, доктор учтиво ослабляет хват. Я сползаю на пол, прям как тот томатный сок с моего подбородка. Нависает пауза. Мой пристыженный взгляд снизу вверх целиком и полностью обращён на этого человека. Его — подозрительно испытующий — отвечает мне полной взаимностью. Скрещенные руки и кривая ухмылка вызывают лишь противоречивые чувства и эмоции. Так обычно улыбаются люди, которые планируют совершить зверское убийство в вечер пятницы перед привычным походом в бар. С ним явно что-то не так, и не только потому, что он врач Портовой мафии. Этот тип явно держал пальцы скрещенными, давая клятву Гиппократа.       Машинально сжимаю одежду в районе груди. Делаю глубокий, судорожный вдох, медленно отползая на ягодицах назад. В хитрых глазах подпольного врача вижу скорую смерть, если не прекращу жалкие попытки бегства. А чего я хотела, заваливаясь в бандитское логово?       — Мне правда очень нравится то, что я вижу. — Довольно прикладывает ладони ко рту. — День добрый, юная леди. Смею предположить, нам есть о чём поговорить, раз уж вы почтили меня визитом. Так почему бы не сделать это в более комфортных условиях? Хотя… — с той же хитрой, но чертовски обаятельной улыбкой он склоняет голову набок. — Такое место сложно назвать располагающим. О, ну же! Вам не стоит вытирать собою полы, для этого существуют другие люди. — Он учтиво подаёт мне руку, делая небольшой, издевательский поклон. Терроризирую столь красноречивый жест помощи взглядом, чем вызываю на его лице очередную ухмылку явного победителя.       — Сама встану, спасибо, — не своим голосом говорю, поднимаясь с пола. Не прерываю нашего зрительного, испепеляющего друг друга контакта, параллельно разглаживая задёрнутую до бедра юбку.       — Прошу. — Он открывает дверь одним движением руки и галантным жестом приглашает войти первой, после чего со злорадством шепчет на ухо: — Пока вы будете приводить себя в товарный вид, я с превеликим удовольствием послушаю, к чему был весь этот цирк, идёт?       Громко проглатываю вязкую слюну, стекающую по пересохшему от испуга горлу. Каждый мой взор вызывает у него целый спектр многозначительных улыбок. Он кажется именно тем доктором, который с приветливым лицом будет сверлить тебе флюсовые зубы без анестезии, обливаясь кровью, как целительным бальзамом. Чем я думала, когда шла сюда? Последней живой извилиной? Вся моя спесь испарилась в тот самый момент, когда я почувствовала его присутствие. Казалось бы — обычный врач.       Переступаю порог, оказываясь в просторном, чистом кабинете. Первое, что бросается в глаза — его рабочее место, не отличающееся от других, что я видела в обычных клиниках. Продолговатая лампа, стоящая на столе, слепит и без того сражённые вопиющей глупостью глаза. Прямо под ней находятся исписанные врачебным почерком бумаги, аккуратно прикрепленные к папке верхним крепежом. Рядом, в ровном ряду, стоят старые, но всё ещё актуальные книги по медицинской практике. Такая себе классика медицинской литературы, что не выйдет из обихода. Прямо перед столом висит негатоскоп. Если не ошибаюсь, на подсвеченном радиографическом снимке у человека имеется сквозное пулевое ранение в правое лёгкое. Такой раненый начинает надрывно кашлять без остановки, синеет лицом, падает и, вскоре, умирает. Хотя, здесь задет лишь краевой сегмент. Так что, возможно, пациент жив. А вот я — о, я вряд ли переживу этот день.       С прошением в глазах смотрю на доктора, лицо которого озаряет издевательская ухмылка, адресованная мне и никому больше. Как и думала — на вид ему лет тридцать. Довольно-таки интересный, стройный, с симпатичными чертами лица, омрачёнными, правда, хронической усталостью. Его средней длины волосы были такого же цвета, как и мои до их тотального осветления, — тёмного. Он одет в белый халат нараспашку, на шее — стетоскоп.       Пути назад нет. Вижу, как одним движением губ он произносит тихое, приказное «ну же», указывая острым подбородком в дальний угол кабинета, где стоит раковина. Неуверенными, робкими шагами плетусь к крану, селезёнкой чуя, что доктор этот — человек с великими странностями. Сквозь звуки воды ко мне долетает шум того, как он садится на одну из коробок. Омываю наспех лицо, то и дело заглядывая в зеркало, дабы не упустить ни малейшего движения. Вздрагиваю от каждого вздоха и треска, словно крылья бабочки, трепыхающиеся на ветру.       — И что же вас сюда привело, юная леди? — начинает свой обличительный монолог он. — Прошу простить, неправильно выразился, кто? Кто вас сюда направил? У меня, к слову, в Йокогаме найдутся недоброжелатели. А место-то закрытое, тайное. Обычно я проинформирован обо всех возможных посетителях и ситуациях, которые могут их ко мне привести, — вкрадчиво продолжает доктор, самоуверенно задирая ногу на ногу. — Такая милая девушка, вроде вас, вряд ли бы стала ошиваться по столь небезопасному месту. Не правда ли? Я бы мог поверить, что вы чья-то хорошая знакомая… — покачивает головой, — но, столь прекрасная актёрская игра не оставила мне иного выбора, как не довериться ей. Всё же, есть один хороший момент в этом. Пока я добрый — можете поведать мне аргументы в пользу того, чтобы я вас не убивал.       Он только что сказал «убивал»? Будь проклят чёртов Нобу и его билет в Токио. А-а-а! В плачевной ситуации, когда сумасшедший доктор уверен, что его «заказали», уже ничего не поможет, — ни скорбный плач, ни львиный рёв. Я не могу ни слова проронить, а молчание только усугубляет и до того неблагоприятную ситуацию. Я заканчиваю умываться. Закручиваю кран дрожащей, нетвёрдой рукой. Красная жидкость стекает в сток, окрашивая своим цветом белую, эмалированную поверхность. Упираясь двумя руками в умывальник, смотрю на доктора через зеркало. Он со сверх скучающим видом наблюдает за мною, подпирая запястьем подбородок. В каждом его жесте, в каждом скользящем движении рук и тела вижу лишь мановение его власти здесь.       — Моё имя Анзу, — начинаю, проглатывая звуки имени. — Фу… Фукуи Анзу. — Доктор утвердительно кивает, как бы намекая на то, чтобы не останавливалась. — Я выпускница старшей школы Хорикоси. Мне нужны были именно вы, сенсей.       — Даже так? О, весьма польщён, Анзу-чан, — называет по имени. — С места про выпускницу старшей школы подробнее, если можно. Мой интерес теперь взлетел до небес.       — Я для вас шутка какая-то? — чуть ли не с плачем в голосе спрашиваю. Смотрю на него недоумевающим взглядом. То ли он играет со мной, то ли просто старый извращенец, наподобие тех, с которыми я ходила на платные свидания. Хочу продолжить дальнейшую тираду, но он буквально затыкает меня, резко поднимаясь на ноги. Рефлекторно сжимаю умывальник ещё крепче. И если бы во мне было килограммов сто мышц, я бы разломила его надвое.       Доктор тяжело и шумно вздыхает.       — Я так неучтив, прошу простить. Медицина — такое себе искусство обманывать, пока природа сама не разберётся. Как видите, — его взгляд направляется на негатоскоп, запутывая меня, — пулевое ранение прошло сквозь лёгкое. Здесь, — он достаёт невесть откуда идеально заточенный, сверкающий скальпель, словно указкой показывая на небольшой просвет на снимке, — ему очень повезло…       — …пуля задела лишь краевой сегмент, — перебиваю. Скальпель немного, но, всё же, вносит гнетущего напряжения в и так стрессовую обстановку. Какого чёрта он вообще его достал? Я не думаю, что для того, чтобы похвастаться.       — О, так вы обознаны? Прелестно. — Ухмыляется, подходя ближе, растягивая каждый шаг, словно нарочито запугивая. — От чего зависят повреждения, причиненные пулей, скажете? — Этот вопрос он явно адресует мне. Решаю не играть с судьбой в прятки.       — Вероятно, — активно думаю, — от калибра? И-и… от скорости пули. Ещё от траектории раневого канала, конституции пострадавшего…       — Верно, Анзу-чан! Всё правильно! — хлопает. — В целом, если не повреждены сердечная мышца и крупные сосуды, шансы на выживание весьма высоки. Я бы даже сказал, что из всех возможных ранений в проекцию туловища, повреждение лёгких имеет наилучшие перспективы в плане выживания и последующей реабилитации.       — Но к чему вы клоните? — с подозрением в голосе спрашиваю, пусто смотря в раковину. Понимаю, что он уже возле меня. Ядовито дышит в макушку. Смотрю в зеркало. Он кладёт обе руки мне на плечи и плотоядно смотрит в наше с ним отражение. Будто отец с дочерью.       — Вы много знаете, юная леди. Меня это несколько настораживает. — Он стучит пальцами по моему плечу, рассматривая мой профиль. — Всё-таки повторюсь. Что вам нужно от обычного доктора, вроде меня? Вы вряд ли перепутали своего лечащего врача со мной. Скажу сразу, я более обрадуюсь, если узнаю, что вы пришли за кодеином, а не за тем, о чём я думаю.       — Вы наверное параноик, доктор Мори. Сто раз пообещали меня убить, но даже не дали возможности нормально высказаться.       Всё это время я думала про злополучную пятницу, про скорый поезд Йокогама-Токио и вступительный экзамен. И про Нобу тоже. Про него в первую очередь. Вряд ли бы он так рисковал ради меня. Мне становится обидно, я теряюсь, опускаю взгляд, на глаза внезапным порывом наворачиваются слёзы. Действительно, Нобу пальцем об палец не стукнет ради этих отношений.       Руки врача на моих плечах больше не вызывают тяжести. Мне всё равно: ни больше, ни меньше. Набираю в лёгкие как можно больше воздуха и описываю проблему из-за которой, собственно, здесь и стою, содрогаясь всем телом перед ним. Со слов «…поэтому мне нужна поддельная справка…» он начинает во весь голос смеяться, фамильярно утыкаясь носом мне в плечо. Немного кренюсь под его весом и резко вырываюсь, но моментально оказываюсь прижатой копчиком к умывальнику. Судорожно глотаю удары собственного сердца вместе со спёртым воздухом. Чувствую холод раковины через ткань одежды. А ещё нечто леденящее и крайне острое под подбородком.       Скальпель. Такой же подпольный, как и он сам. Под ложечкой начинает подсасывать. Ещё немного и меня вырвет прямо на его стерильный кафель.       — Что ж, Анзу-чан, я наслушался вашим елейным голоском, он радует слух. Хотя ничего вразумительного вы мне им так и не сказали. Увы. — Размеренным движением он проводит пиком скальпеля по моей шее вниз, к ложбинке, изучая непритворно испуганное лицо с едва выступившей испариной на лбу. — Если от сквозного ранения в нижний сегмент лёгкого ещё можно оклематься, то от колющей раны в горло — вряд ли. Ты, девочка, не эспер, — с долей вопроса произносит, расценивая свои доводы на чаше весов. — Это прекрасно. Просто великолепно! Одной проблемой меньше. Но, прежде чем безболезненно избавиться от тебя, маленькая шпионка, хочу всё-таки уяснить: кто же меня порадовал визитом столь милой особы? Назови лишь имя и доктор Мори сделает для тебя хорошую анестезию.       Понимаю, что ничего с его крепкой хваткой сделать не смогу. Он — взрослый, хитрый, сильный и ужасно отбитый, больной на голову. Брыкаюсь, кусаюсь, отчаянно кричу, визжу — да настолько, что те двое за дверью, вероятнее всего, в откровенном непонимании думают, что меня либо убивают, либо — насилуют. По сути, так оно и происходит. Он буквально только что пригрозил мне эвтаназией под подставным словом «наркоз». Пытаюсь всем своим торсом выкрутиться, но лишь трусь об доктора, как пьяный об четыре стены. Его стетоскоп несколько раз попадает мне по глазу и я больно кусаю его за шею. Чувствую во рту металлический привкус крови самого что ни на есть дьявола из преисподней. Он шикает, а мне удаётся вырваться. На всех парах бегу к такой желанной, единственной двери, протягиваю руку. Открываю её, вдыхая ноздрями спасительный воздух коридора. В последний, самый последний момент, когда я почти выбираюсь, он хватает меня за чёртовы завязки на платье, затягивая обратно в кабинет. При этом не забывает извиниться перед теми мужиками за неудобства.       На расстоянии метра от друг друга мы с доктором пытаемся одновременно отдышаться. Словно те герои фильма, что переводят дух после страстного акта любви. Он весело улыбается, потирает укус, будто его слегка поцарапал щенок, а не до мяса прокусил до смерти напуганный человек, готовый на всё ради спасения собственной шкуры от лап хищного, безумного зверя.       — Дети нынче так непослушны, — с видом сведущего рассуждает, гаденько посмеиваясь. — До крови прокусила, какая умница. — Всё трогает рану рукой, словно до сих пор не может поверить в её наличие. Отхожу назад мелкими, осторожными шагами, не спуская глаз с демона во врачебном обличье. Что бы я ему сейчас ни говорила, о чём бы ни пела — он не поверит ни единому моему слову. Но, подставлять отца подруги я не собираюсь — мало ли. Упёршись в высокую кушетку, понимаю, что это — конец, тупик. Доктор победоносно разводит руками. — В последний раз интересуюсь: кто тебя прислал? — как можно более спокойным, даже мелодичным голосом спрашивает он.       — Да о чём вы?! — срываюсь на крик. Если выживу, то после этой встречи мне явно придётся принимать антидепрессанты и посещать психотерапевта. — У меня даже оружия нет! Вот, смотрите! — Развожу руками, хлопая по карманам. Верчусь в разные стороны, как в модном платье на показе. — Может, мне ещё юбку задрать, а?! А давайте, я просто уйду? — перехожу с внезапной агрессии на щемящую жалость. — Уйду и забуду дорогу сюда. Буду молчать, как рыба. Прошу, я не хочу умирать. Пожалуйста, сенсей! Я не врала вам, а лишь просила о помощи! Меня никто не подсылал, чёрт бы вас побрал! Ну поверьте же мне, ну? — стону.       — Мне очень жаль, Анзу-чан, — с жалостью произносит доктор, поджимая губы. Он недоверчиво мотает головою в стороны. — Мы так мало знакомы, но как хорошо ты разбавила мою врачебную рутину своей забавной непосредственностью. Не буду кривить душой, а скажу, как есть: я не в том возрасте, чтобы играть в игры. Предлагаю тебе другую забаву, Анзу-чан. — Сверкает глазами, медленно доставая из кармана всё тот же скальпель.       — К-какую? — больше риторически спрашиваю, смотря на то, как хорошо свет отбивается от идеально заточенного лезвия.       — Пытки, конечно же! — Его красные глаза сверкают под стать острию. В моих глазах на секунду темнеет. Дыхание — учащается. Ноги становятся ватными. Он действительно чёртов психопат. И он действительно сделает то, что говорит.       Делаю сомнительную импровизацию в сторону, превозмогая желание упасть в обморок. Ловким движением его руки оказываюсь на твёрдом столе для осмотров. Заваливаясь на меня одной частью тела, свободной рукой он затягивает кожаные ремни на моих запястьях. В истерике бьюсь ногами, пытаясь свалить эту дурацкую кушетку, но последний ремень закрепляется на щиколотке. Сверлю его злым, испепеляющим взглядом воспалённых от ужаса глаз.       — Да вы с ума сошли?! Вас найдут и накажут! — что есть мочи кричу, дёргаясь в креплениях. — На помощь! Помогите!       — Хорошо зафиксированная женщина в предварительных ласках не нуждается. — Засим следует плотоядная, лукавая ухмылка.       — Вы чёртов псих, доктор Мори, — буквально выплёвываю ему это в лицо. Доктор лишь стирает плевок костяшкой пальца.       — Сочту за комплимент. — Он аккуратно берёт меня за подбородок, невзначай задевая нижнюю губу пальцем. В его руках опять мелькает скальпель. Доктор нависает надо мною, обдавая лицо плотоядностью дыхания. Проводит скальпелем, таким холодным, острым, вдоль шеи, останавливаясь меж ключиц. Слегка надавливает. Морщусь, зажмуривая глаза. Молюсь богам всех рас и религий, чтоб сюда влетел грузовик и к чёрту его переехал.       — Давай же, расскажи мне, кто и зачем тебя прислал. В последний раз спрашиваю. — Его голос будто самостоятельно разрезает пространство и без лишних колющих предметов. — Иначе буду вытаскивать из тебя каждое слово вместе с голосовыми связками. Кольцо за кольцом.       В последний раз смотрю в эти широко раскрытые, к чёрту обезумевшие глаза, делая несчастные попытки вырваться. На конечностях проступают синюшные кровоподтёки. Мотаю головой в разные стороны. Непроизвольно текут слёзы. Я кашляю. Чувствую сквозняк, скрип двери. Резко поворачиваюсь, выпячивая испуганные глаза на предмет долгожданного, снизошедшего с небес спасения. Ну почти грузовик.       — Док, у нас там казус, э-э… случился. А?! Что?! А… Анзу?! — восклицает. — А ты что здесь делаешь? — с неподдельным, искренним удивлением спрашивает невесть откуда взявшийся отец Куми — высокий бритоголовый мужчина в маленьких чёрных очках и с крупной золотой серьгой в ухе. Одет он в обычное серое поло, а не в малиновый пиджак, к которому я привыкла, и в котором он горделиво расхаживает даже у себя дома под спортивные растянутые штаны в крапинку от соевого соуса.       — Господин Шизума! — отчаянно кричу, одновременно пытаясь вырвать руку из ремня и ударить доктора коленом. Последний так и продолжает удерживать меня в положении. — Господин Шизума! Он хочет меня убить! Я ничего не сделала! Я вам клянусь! Я лишь хотела попросить сделать мне поддельную справку! Господи, да помогите мне уже, ну!..       Нависает пауза. Все ключевые фигуры застывают на своих местах.       — Шизума-сан, имел ли я грубейшую неосторожность познакомиться с вашей прелестной дочерью? — с чрезвычайной осторожностью в голосе уточняет доктор, улыбаясь так, будто здесь ничего эпатажного и странного не происходит. Быть может, для мафиозной клиники это нормально — заколачивать людей в ремни и пытать их? — Если так, то я принесу свои глубочайшие извинения и мы обязательно уладим этот неудобный вопрос.       — Да девочка эта, Анзу, подруга моей дочурки, — с толикой какой-то непонятной гордости добродушно произносит Шизума-сан. А через мгновение его тон становится таким, словно это я его дочь, которая тайно провела домой парня, закрывшись вместе с ним в туалете для подростковых утех. — Анзу! Как ты сюда вообще попала? Я вас с Куми отругаю, как только закончу работу! Что за дела? — теперь он обращается к доктору. — Это явно проделки этих двоих беспризорниц, док. Я им всё предельно ясно объясню, уж простите девочек. Школу закончили и на тебе — взрослые сразу стали! Мне нужно больше времени уделять воспитанию… — Потирает переносицу окольцованными пальцами. — Явно же моя постаралась. Как чувствовало отцовское сердце, что выкинут что-то. Ладно Куми, но Анзу, ты!.. я был о тебе лучшего мнения.       — О, прошу, тогда не берите в голову. К счастью, подруга вашей дочери абсолютно здорова. Да, Анзу-чан? — Доктор как ни в чём не бывало хлопает меня ладонью по животу, будто всё это время искал аппендицит и не нашёл. Отходит к Шизуме-сану, они о чём-то перешёптываются. Пытаюсь прислушаться к каждому слову.       — У какой-то бездомной воды отошли, — говорит Шизума-сан. — Лежит в полусознании у мусорного бака в метре от больницы и молотит какую-то чушь. В её руке была полностью вылаканная бутылка. Вот. — Громко ставит пустую тару на край стола. — Местные беспризорники говорят, что живот весь чёрный. Боюсь, она может доставить проблем, док. Не хотелось бы заминать это дело как обычно… — чешет затылок, — здесь уже было убийство, насколько помните… из-за журналюг я чуть номера свои не сдал…       — Долг врача — спасать жизни других, — притворно вздыхает дьявольский врач. Явно он не собирается принимать никаких родов, но, данная ситуация требует нестандартного решения. — Несите сюда. Аккуратнее только.       — Насколько это возможно, док! — рапортует Шизума-сан и быстро выбегает за дверь.       Никто больше не обращает внимания на беззащитную меня, лежащую в ремнях на кушетке. Доктор суетится, открывая все полки своих медицинских шкафов и холодильников. Если ситуация той бездомной и впрямь тяжёлая, то без помощи ему будет труднее, чем с мужчиной с простреленным лёгким. Живот ведь чёрный. А это значит, что на кону каждая секунда. Времени для ожидания скорой помощи нет, да и никто её здесь — в подпольной больнице — не вызовет. Умершая, пускай и бездомная, может с лёгкостью навлечь в это место пронырливых журналистов. Даже безграничной власти мафии это совершенно не на руку. Поэтому, судя из всего вышеперечисленного, он и решил спасти её. Не ради жизни этой женщины или её ребёнка. А ради сокрытия подпольной организации. А что тогда будет со мной?       Слышу шорохи в коридоре. Дьявольский доктор отворяет дверь, дабы Шизума-сан мог войти. Вижу грязную худосочную женщину на руках отца Куми, в полусознательном пьяном состоянии. Её руки свисают безвольными тряпками, а околоплодные воды болотно-зелёным цветом стекают из-под порванной юбки. Синий, почти чёрный живот выглядит как батут, который вот-вот лопнет. Неимоверно несёт алкоголем. Взмокревшие пряди волос прилипают к её выпуклому, расцарапанному лбу. Такой размер живота можно с лёгкостью принять за цирроз печени.       — На стол, пожалуйста, — сухо произносит доктор Мори, спокойно включая лампу над операционным столом. Он склоняется над женщиной, потирая свой нахмуренный лоб. Вздыхает, пальпируя живот. Кажется, всё-таки человек с ранением в лёгкое забрал у него слишком много сил. Они пересматриваются с Шизумой-саном. Доктор неуверенно качает головой. Шизума-сан тихо шепчет, что она не жилец и что он не хочет стирать эту нештатную ситуацию с лица земли. Я не выдерживаю такого цинизма и срываюсь на крик:       — Но тогда и ребёнок не жилец, доктор! — смотрю жалостливыми глазами на врача, который несколько минут назад пытался прирезать меня скальпелем. Он не обращает внимания, ведь я, по сути, никто. Но твёрдо продолжаю: — Он не виноват, что его мать безответственная тупица. Каждый заслуживает жить. Вы ведь врач! Вы не можете взять и дать ей умереть… не можете… не можете же?       — Помолчи, Анзу, — шикает Шизума-сан, хлопая себя по бедру. Вижу, что боится доктора. — Сейчас поедем домой.       И тут доктор поднимает на меня глаза, полные усталости. Такое чувство, будто он впервые за короткое время «знакомства» заметил во мне живого человека, а не мешок с мясом для тыканья скальпелем.       — Поперечное положение, — холодно молвит он. — Тебе это говорит о чём-то? — Лицо его абсолютно серьёзное, а взгляд — точно хладнокровного хирурга. Какая у него вообще специальность? Так быстро поставить верный диагноз может только настоящий профессионал.       — Вы — злосчастный эскулап! Я же вижу, вы всё умеете. Отвяжите, и я помогу, чем смогу. Я немного разбираюсь в этом. У меня, в общем, был небольшой опыт в подобном.       — Шизума-сан, — лишённым интереса голосом он обращается к отцу Куми, — отвяжите Анзу-чан. Мне до неё больше нет никаких уголовных дел. Честно говоря, я не специалист в родах, — теперь адресует мне. — А Шизуму-сана воротит от вида крови, что очень странно. Не так ли, господин Шизума?       Слышу звук стекающей воды, смытой пены и натяжной треск латексных перчаток. Последний ремешок освобождает меня от постыдного плена, результатом которого служат красные пятна по всей коже. После чего Шизума-сан смотрит на меня взглядом будущих нравоучений. Спрыгиваю с кушетки и, потирая ноющие запястья, бегу мыть руки. Так же натягиваю перчатки, завидев упаковку на столе. Смотрю, как доктор Мори аккуратно ощупывает её кривой, выпуклый, полностью объятый венами живот ещё раз. В этот момент она приходит в себя, начинает судорожно кричать, втягивая воздух. Она стонет, впивается пальцами в простыню. Я не дышу. Молча стою и смотрю, как мучается женщина в схватках, как, сама того не понимая, пытается дать жизнь. Не знаю, какие принципы у мафии, но каким бы падшим и безвольным не был человек — он не заслуживает быть оставленным умирать, когда его ещё можно спасти.       — Диагноз налицо, чёрт. — Мотаю головой, не желая верить в происходящее. Я была полна энтузиазма, пока её, на волоске от смерти, такую грязную и смрадную, не положили на стол. — Поперечное положение — это совсем прям дерьмово.       — А откуда такая осведомленность, юная леди? — поворачивается ко мне, всё так же держа руки на натянутой до предела, сухой коже живота пациентки. Было видно, насколько неприятной для него являлась эта грязь.       — Потом расскажу.       — Как пожелаете. Снаружи всё, — подытоживает, выравниваясь во весь рост. — Теперь — изнутри. — Я одобрительно киваю. Вдруг, ни с того ни с сего, будто с фонтана, из неё начинает бить затхлая, болотная вода. Отворачиваюсь, борясь с тошнотой. Доктор Мори остаётся в прежнем хладнокровии. Кошусь на книгу Додерляйна об оперативном акушерстве. Сейчас бы не мешало пролистать пару страниц, дабы освежить в памяти кропотливый процесс правильного ведения сложных родов. Выливаю ему на руки дезинфицирующий раствор. Простынь шуршит. Док начинает внутренне исследование, с осторожностью ювелира вводя руку в гнойное лоно. Пытаюсь ровно дышать, потому что тошнотворные запахи крови и гниения подкашивают ноги. Однажды я выиграла грант и каталась полгода в Токио изучать азы акушерства. Там на родах с таким же поперечным положением присутствовали главный врач, ассистент, несколько помощников-ординаторов, практиканты и кучка студентов. А здесь специалист только один, да и роды похуже тех будут.       — А сколько раз вы принимали роды, доктор Мори? — Возникает желание задать ему именно этот вопрос.       — Вблизи видел лет десять назад.       — Впечатляет. — Не то усмехаюсь, не то насмехаюсь. — Делайте поворот на ножку, это важно.       — На вашей совести, юная леди. — Он шумно выдыхает воздух. Да и здесь становится слишком жарко. Пытаюсь унять тремор в руках и справится с потом, в который меня бросает с каждым её мученическим стоном. Беру чистую марлю, молча вытираю ему лоб. Хотя за всё то, что он хотел со мной сделать, я быстрее бы всадила туда пулю. Проделывая эту манипуляцию ещё несколько раз, с ужасом воссоздаю в памяти страницы Додерляйна, на которых нарисованы сдавленные, кривые младенцы с огромными головами. Неужели я увижу такое же? Поперечное положение, исходя из его книги и акушерской практики в целом, является крайне неблагополучной ситуацией как для матери, так и для ребёнка. Врачам с подобным казусом — труднее всего. — Сзади тебя стеклянный шкаф, — выводит меня из мыслей. — На второй полке справа хлороформ. Дай мне его.       — Несу.       Подношу ему бесцветную летучую жидкость в колбе. Пока он готовит анестезию, маниакально вытираю роженицу от топкой, застарелой грязи. Всё же, в теории я знаю много чего об акушерстве, а вот практик здесь только один и совсем недавно грозился меня убить. Хотя, прямо сейчас он спасает бездомную и её ещё не родившегося ребёнка. Парадокс и нонсенс в одной пробирке. Хочется плакать и смеяться одновременно.       — Вы же понимаете, что главная опасность поперечного положения — самопроизвольный разрыв матки? — уточняю, оборачиваясь назад с широко раскрытыми глазами.       — Если матка сократится, я не смогу достать плод. Врач должен отказаться от дальнейших попыток к выполнению поворота, — наизусть цитирует Додерляйна. — Меня больше интересует, что я тогда буду делать с захлороформированной мёртвой бездомной?       — Примите к сведению, что проникновение к ножкам вдоль спинки строго запрещено, — монотонно продолжаю.       — Потому что может произойти осевое перекручивание, благодарю за напоминание. Тогда вся эта бесполезная ересь будет ещё более напрасной.       — Давайте я ещё раз вытру вам лоб. Если вы спасёте эту бездомную, — опускаюсь к его уху, — то сбережёте собственную репутацию, какой бы она ни была. — Смотрю на настенные часы. Мы уже полчаса пытаемся понять, как лучше достать неверно расположенный плод. С каждым часом подобного промедления возрастает опасность разрыва, а я не готова держать на совести мёртвого младенца. В таких случаях минуты летят бешено. Всё это время несчастную роженицу разрывает от криков. Смотрю на неё соболезнующим взглядом, в силах вспоминать лишь печатные страницы Додерляйна и вытирать врачу лоб от крупной испарины.       Пока доктор Мори мыл по локоть руки, я рассказывала ему всё, что знала о таких родах. Каждую страницу, случайно осевшую пылью в памяти. Он слушал, затем спросил меня, смогу ли я надеть на неё маску и нажать на кнопку запуска кислорода. Я утвердительно кивнула.       Дрожащими руками подношу маску к её лицу. Вдруг, она хватается за меня мёртвой, медвежьей хваткой. Кричит и отворачивает голову. Понимаю, что через несколько секунд она обмякнет, поэтому не обращаю внимания, стоически выдерживая её страшную истерику. Так и происходит. Проверяю пульс. Отодвигаю веко, смотря на зрачок. Говорю доктору, что можно приступать.       Матовый свет бьёт по глазам, нагнетая душным, спёртым пластом искривленного пространства. Доктор не может понять, сократилась ли матка, ведь из-за её чрезмерно узкого таза он не может нащупать ничего, а дальше проходить не резон — роженица может умереть. Запах крови и вонь алкоголя вызывают отвращение и ощущение подходящей к горлу рвоты. Раз за разом я отхожу в сторону, чтобы подышать Когда возвращаюсь, лужи крови становятся всё больше и больше. На секунду закрываю глаза. Понимаю, что если открою, то его руки уже по локоть будут в ярко-красной жидкости. Багровые сгустки летят, как ошметки после вулканического извержения. Чем обусловлена такая беременность? Тем, что вплоть до схваток она не отпускала бутылку из грязных загребущих рук? Я молюсь всем богам, чтобы этот ещё не родившийся младенец остался жив, ведь его жизнь может спасти мою. Дьявольский доктор просто отпустит меня в знак благодарности за помощь. Он, судя по всему, не очень светлый человек, но чувство долга и благодарности явно имеет.       Вдруг, вперемешку со всеми криками и мыслями, мой взор натыкается на бездыханное фиолетовое тельце. Он, чёрт возьми, достал его. Ребёнок гнетуще молчит. В моей голове рождается ад. Бегу за тарой, куда можно налить воду, то и дело оборачиваясь на фигуру доктора Мори, держащего мертвецки фиолетового младенца на руках. Никакие его манипуляции по маленькому тельцу не действуют, а кислород оказывается лишь пустой тратой времени. Наливаю в одну миску холодную, в другую — горячую воду.       Через минуту слышу первый, но такой натужный, до боли раздирающий скрип.       Вот он, слабый первый крик. Кажется, даже дьявольский доктор выдыхает с облегчением, отдавая дань своему потраченному времени. Подбегаю к обессиленной, едва дышащей женщине, чтобы проверить пульс — жива. Накрываю её той же окровавленной простынёй, будучи злой на столь похабное отношению к плоду. Смотрю на младенца, на его сморщенное личико, он плачет. Суетливо забираю живое тельце из рук доктора. Пеленаю, кладя возле матери. Шизума-сан, всё это время стоявший у торца двери, размеренно хлопает в ладони, оценивая работу, как нечто шедевральное. Доктор Мори одним взглядом уже о чём-то с ним договаривается. Опять же слышу это слово — «эспер».       — Что с ними будет? — спрашиваю, смотря на полностью окровавленного доктора, сидящего у бесформенной лужи дурно пахнущей крови рядом с операционным столом. Но, мой вопрос так и повисает в воздухе с токсичным, зловонным запахом гноя.       — Благодарю за помощь. Так какую справку тебе сделать, Анзу-чан?..       Несколько минут даю доктору всю необходимую информацию. Он обещает, что в течении двух дней пришлёт справку курьером под дверь моей квартиры. После, Шизума-сан отвозит меня, уставшую и замученную, домой. Я должна забыть этот день.       Мне понадобилось много времени, чтобы узнать, как звали этого ребёнка.