Сломанный дом

      Наши дни. Дом Анзу. Начало Каннибализма       Первозданная, нетронутая чистота. Нуждается ли наш мир, такой изменчивый и несовершенный, в ней, до того безупречной? Зачем нам так вдалбливают это столь расплывчатое, до скрежета абстрактное понятие в головы? Чистота морали, опрятность одежды, безупречность и строгое целомудрие деяний… пускай у тебя дома хоть тысяча раз прибрано, чисто и уютно — это всё дерьмо собачье, всего лишь жалкие высокопарные слова, если внутри сущий бардак. Беспорядок ведь — это не пыль на мебели, не увядшие цветы в стеклянной вазе и не три дня тому назад перегоревшая лампочка, оставившая после себя запах гари. Это когда прошлое, разорванное на мелкие клочки, разбросано по всему дому: под замшевым диваном, на столе, за оконной, полупрозрачной шторой, даже в углу, где цветёт рубиновый гибискус в жёлтом вазоне. И никаким отбеливателем эти краски не выведешь. Оно засаливается внутри стен, подгорает, болит и мешает, словно раковая опухоль. Каждая дверь, каждый поворот к комнатам — всё это изживает тебя. Выжимает кровь из вен, сдирает мясо на руках, рвёт жилы в истерзанной груди. Ты словно бродишь восвояси, забыв свою настоящую оболочку в поезде, который давно умчался на Хоккайдо, пока ты считал ворон в ³Хаккейдзиме.       Мы многого не замечаем, когда слепо любим. Но, к сожалению, это одиозное чувство может смело жить долго, затухая и разгораясь гибельным пожаром вновь. Особенно, когда сами стены кричат об этом, дескать, посмотри, обернись! Дотронься до голой раны своей сломленной, изуродованной рукой! А затем, отпрянь, как от огня.       В этом зыбучем прошлом намертво засел Фукудзава — такой одновременно близкий и далёкий. Но, ещё более гибельным грузом для меня есть сам лидер мафии — искусности и коварству которого позавидуют даже самые отъявленные софисты. Практик и теоретик двуличия, лжи и притворства. С вымученным вздохом встаю с корточек, надеваю шляпу. Достаю из чёрной, классической сумки кучку звенящих ключей — несколько от квартиры и один от машины. По многолетней привычке поднимаю голову, исследуя блуждающим взглядом высокое, жилое здание. Этот дом определённо доминирует над другими небоскрёбами квартала. Что уж думать — элитная постройка; деньгами застройщики не поскупились. Мы с… мужем заприметили его много лет назад. Тогда я полагала, что наши повседневные дела пошли в гору и жизнь, наконец, дала зелёный свет, а не трещину, на самом деле разрушившую всё. Иногда на меня накатывают старые, но такие приятные воспоминания о совсем другом, узком дворике, заставленном подержанными соседскими мопедами, где на каждом балконе стоит решётка и развешано жёлтоватое, застиранное бельё. Пять этажей, пустые стены, в которых роились вездесущие, гигантские крысы. А ещё тростниковый шалаш возле большого дуба, скользкие игральные карточки с роботами из помятых пачек чипсов ⁴Calbee, безнадёжная влюблённость в музыканта, неудержимая тяга к едкому дыму сигареты, глоток горького алкоголя за соседским гаражом, первый секс в закрытой подпольной больнице и солёные слёзы в отрезвляющем пьяный рассудок душе. А потом наступает очередное замечательное утро юбилея и ты не понимаешь, во что превратилась твоя размеренная жизнь в том старом дворике, и почему сейчас ты смотришь из бронированного панорамного окна высотки на мост ⁵Йокогама Бэй, вместо избитого бордюра с припаркованными рядом ржавыми велосипедами. Ты вынужден носить широкополую шляпу, тёмные очки и медицинскую маску, спасающую лицо не от опасных микробов или инфракрасных лучей, вредящих коже, а от людей, способных на гнусность, погань и скверну.       Гораздо спокойнее, когда я вижу их, а не они меня.       Мне всегда казалось, что если это стройное здание, словно живое, решит стать больше, то соседние дома обязательно посторонятся, уступая место ему — великолепному в своём изяществе исполину. Я прохожу через латунные, автоматические ворота, минуя каменную дорожку, окружённую вокруг стриженным, изумрудным газоном. Поднимаю ногу на ступень, потом — на вторую. Вхожу в роскошный подъезд с лепниной. Меня встречает всегда приветливый, словно музейный экспонат, консьерж — точно выходец из дорогого хост-клуба для девушек. Любезно киваю ему, направляясь к скоростному зеркальному лифту. Смотрю на себя со стороны с каким-то брезгливым сожалением. Насколько сильно я постарела? Возможно, это астма так? Или — нервы? Да, скорее всего — расшатанные, потрёпанные жизнью нервы. Длинные чёрные волосы нещадно спутываются на концах, как самое что ни на есть естественное следствие постоянных осветлений на скорую руку в бурной, давно минувшей юности. Дотрагиваюсь тонкими пальцами к лицу, кожа которого была такой, словно минуту назад восстала из морга: бледной, нездоровой, шершавой от летней влаги портового городка. Единственное, что во мне осталось живого — глаза. Янтарные, обрамленные густыми ресницами глаза человека, который не сдаётся, даже когда задыхается.       Вхожу в прохладную после уличного зноя квартиру. Со звоном бросаю охапку ключей на низенькую тумбочку. Ни тебе лепнины, ни зеркал, ни красной ковровой дорожки. От роскоши парадного входа не осталось и следа. Всё какое-то бело-серое, широкое и бездонно пустое. Кажется, если я сойду с ума, то потеряюсь здесь в тысяче стен и буду царапать каждую ногтями, так и не найдя выхода. Здесь слишком тоскливо жить одной.       Прохожу на кухню. Звуки моих шагов отдают эхом. Наливаю себе воды из-под крана. Душа не на месте, сердце колотит, пот струится вниз по спине холодными каплями. Подступает тошнота. Кажется, даже жар начинается. Делаю мелкий глоток, отсутствующим взглядом смотря в панорамное, гигантское окно. А Дазай прав. Я хоть и зла на него, но из песни слов не выбросишь. Он как никто другой знает, чем чревато моё раскрытие. И, если в городе орудуют те, о ком я думаю, то мне и правда лучше не высовывать нос из квартиры. Я мало в чём могу помочь без способностей. Та, которая никогда не была одной из бесконечно красивых, величественных женщин романов восемнадцатого века, ради которых сокрушают целые государства и разжигают столетние войны. Максимум, что ради меня сделал однажды мужчина — это запретил въезд известному певцу в Йокогаму.       Непроизвольно верчу пустой стакан в руке, смотря в сторону. Больно уж зазорно выходит. Мне стыдно, что в кризисном положении я стою и жду с моря погоды, наблюдая за перистыми облаками, беззаботно снующими на юг. Мне совестно стоять на последнем этаже гигантского небоскрёба с дурацким стаканом в руке, когда еле живой Фукудзава сражается за свою жизнь в летаргическом сне. И неумолимо ненавистный Мори в таком же положении. С Дазаем я вообще по глупости потеряла условную связь, разломив единственную прослушку туфлей. И теперь не знаю ничего о происходящем за стенами этого дома. Однако, есть вещи, в которых я разбираюсь наверняка. Вооружённое детективное агентство и Портовая мафия не будут разбираться, кто прав, а кто нет. Обе стороны будут сражаться до тех пор, пока кто-то из глав не погибнет. Исходя из того разговора, который мне удалось услышать, могу с достоверностью делать подобного рода выводы. Понятное дело, эти гипотезы меня не греют. Они враз рушат все воздушные замки сумасшедшим неуправляемым демолятором. Мафия будет вести борьбу за право существования, ценою собственных жизней защищая своего босса. Они зайдут с козырей — начнут с Чёрных ящеров во главе с Хироцу-саном, затем — пришлют Акутагаву. Уверена, никогда мафиози не желали крови столь сильно, как сейчас — ни в борьбе за деньги, ни в гонке за власть. Портовая мафия убьёт за Мори. А Детективное агентство — за Фукудзаву.       Я же всегда где-то посередине. Ещё с тех времён, когда четыре года назад вместе с Дазаем перечеркнула все связи с мафией — болезненно и, казалось было, навсегда, поставила крест и жирную точку с кляксой. После чего — будто нищая — приползла к Фукудзаве, моля о защите. И сейчас я, возможно, могла бы спасти его, просто находясь в офисе, потому что пешки Мори меня трогать не станут. Как и то место, где я нахожусь.       Сердце болит, горло сжимает. Омерзительное положение, гадкое состояние. Начинаю чувствовать нехватку кислорода, лихорадочно шарю по карманам в поисках ингалятора. Нащупываю твёрдую ёмкость и распыляю спасительную жидкость внутрь горла. Становится легче: давно этого не было. Вместе с нервным смешком моё тело опускается вниз по панорамному окну, на пол, словно тряпичное. Смотрю на свои влажные, мёрзнущие руки. Буквально недавно я держала ими ослабленное тело Фукудзавы, дотрагиваясь подушечками пальцев к липкой крови на его шее. Мягкие волосы директора ниспадали на мои запястья, а дыхание было таким, словно кислород в его лёгких испаряется. На место прежних восхищения и пиетета пришли глубокая жалость, страх и отчаяние. Я не могу знать точно, выживет ли он после вируса. Он нуждается в спасении. Он заслуживает его, как никто другой. Я хочу этого больше всего на свете, но…       …я омерзительна в своей преступной слабости. Это полное безволие питает моих самых прожорливых демонов внутри. Это дефект, изъян страдающей души, что выбрала беззаветную душевную преданность вместо сознательного, но парадоксально правильного вероломства. Эти чувства — свинцовый шар, застрявший в мозгу, который не достанешь, иначе — умрёшь. Приходиться жить с ним, уживаться, словно с сумасшедшим, больным соседом, отравляющим жизнь. Казалось, я бежала от непреодолимой потребности в самом ужасном человеке, но наткнулась на давящую ложь самой себе, приносящую ещё большие разрушения.       Любое событие неизбежно, а время течёт сквозь пальцы, словно песок. Четыре весны прошли и остановить их — не человечий дар. Я пыталась всё начисто стереть, умудрялась забыть об этом хотя бы на жалкое мгновение. И что с этого? Нас не связывает ровным счётом ни-че-го. Тогда, какого чёрта? Скажите мне кто-то, какого чёрта… почему так болит?       Дурацкий гранёный стакан с водой на донышке летит вниз, ударяясь о скользкий, холодный кафель. Крупные осколки разбрасываются по влажному полу. Робот-пылесос с характерным звуком обозначает свою готовность убрать следы моей сиюминутной истерики. Плечи вздымаются. Резко встаю и поворачиваюсь лицом к йокогамским видам, колотя ни в чём неповинное стекло кулаком:       — Да чтоб тебя! Чтоб тебя! Чтоб тебя! Чтоб тебя! Чтоб тебя! Чтоб тебя! — Последний удар приходится плечом. Издаю тихий крик от мелкого ушиба. Шторм, он утихнет, я точно знаю. Я обязательно буду продолжать запускать сигнальные ракеты, кричать, паниковать и бесполезно лупить полимерное бронестекло кулаками. Но, не сейчас. Не представляю, как буду залатывать дыры в пробоине собственных действий после того, что собираюсь сделать.       Ринтаро…       Мори. Кто такой Мори Огай в своей привычной среде обитания? Начнём с истоков.       Этот человек всегда казался обычным, простым, но чертовски талантливым доктором-обывателем. Я завидовала его уникальным умениям и тому, как он себя ведёт — невозмутимо, выдержано и до деталей просчитано. Он был из тех, к кому бы сухонькие, сгорбленные, все как на одно лицо старушки выстраивались в очередь с самого утра, кого бы расхваливали, будто собственного сына, потому что он чертовски внимательный, галантный и умеет красиво говорить. На людях он всегда казался топорным, неловким и обеспокоенным мужчиной средних лет. Он являлся прямо настоящим джентльменом, коих не сыскать и днём с огнём. На самом же деле, Мори — это синоним хладнокровию, жестокосердию, негуманности и внушению животного, первобытного страха. За всю свою жизнь он сломал тысячи, морально уничтожил сотни, довёл до суицида десятки людей. И это лишь жалкая эпитома его деяниям. Он был самым умелым манипулятором, которого я только знала. Если я о чём-то думала, он уже понимал, что я буду с этими мыслями делать. Но, самая монструозная его черта — для него никогда не было разницы ни в возрасте, ни в гендерной принадлежности человека, когда дело касалось способностей, которые можно использовать в свою пользу. Он не обращал внимания — ребёнок это или взрослый. Я слишком поздно прозрела. Поняла это, когда поезд ушёл. Он всегда считал, что детей контролировать проще и выгоднее в силу их недостатка в жизненном опыте. Наше знакомство было наиболее бесполезным для такого жуткого человека, как он. Я не была эспером и достигла восемнадцатилетия: уже имела что-то в голове. Тогда, что же стало причиной его альтруизма ко мне? Отвод глаз? Помощь в работе? Рот на замке? Что? Я не знаю. Мафия многое обрела в его лице. И, как не прискорбно, Йокогама тоже. Несмотря на мою максимальную осведомлённость во внутреннем мире этого человека, я ловила себя на ужасных мыслях, каждый раз преклоняющихся в одну сторону — в его. Каждый день самые близкие люди вдалбливали мне, что я — бестолочь. Обуза, которая всем должна. Манипуляция ли это с его стороны или нет, но только он доказал мне, что я — не пустое место. Не пепельница, где тушат окурки.       Медленным шагом подхожу к навесной книжной полке — в этой квартире их не менее дюжины — и смотрю на подставную декларацию. Это анонимное письмо пришло мне ровно один год назад. До сих пор лежит нетронутым на стопке запыленных книг о политике, которые я не собираюсь читать, но выбросить не позволяют принципы. И, если сейчас я в скитаниях сомневаюсь, как быть и что делать, то после его прочтения моё стойкое предубеждение явно пробьёт ледоколом. Я страшусь этого. Но, руки сами тянутся к пергаменту, измученному идиотским, неряшливым почерком. Я своими же руками закапываю себя в могилу. Об этом мне всегда твердила Куми.       Беру в руки конверт, аккуратно разрывая у самого края. Достаю белоснежный листок, предвкушая расшифровку убористых курсивов и прочтение текста, насквозь пропитанного парами наигранной обиды и едкого сарказма задетого человека. Оно не было подписанным, но нужно быть полной идиоткой, чтобы не догадаться, кто истинный отправитель сего творения искусства.       — Ну же, удиви меня и в этот раз, милый мой, — про себя говорю, водя подрагивающим пальцем по нижней, треснувшей губе с неким предвкушением — нетерпеливым и волнительным одновременно. Дёргаю щекой, про себя считая до трёх.       «Здравствуй, моя дорогая, очаровательная А.       Как всё-таки жаль, что из-за такой необходимой предосторожности я не могу лицезреть твоё миловидное, встревоженное личико. Моей скромной гордости понадобилось всего пару часов свободного вечера и бутылка вина, чтоб упасть перед тобой в эпистолярном стиле. Ты довольна, милая? Всецело поддерживаю свою точку зрения про то, что мне не стоит этого делать. А именно — писать тебе. Но сердце, будь оно неладно, велит иначе. Я, как ты знаешь, никогда не дружил с ним. Поэтому о способах, как абстрактно заткнуть этот орган, я не осведомлён, хоть и врач. Мне точно не стоит ломать эти твёрдые, незримые границы, так заботливо возведенные тобою, моя милая А, для нас двоих. Не имеет смысла рушить и так разоренную мною столь наивную и доверчивую душонку. Бесконечно желаю, чтобы ты знала одну вещь. Ты была безоговорочно, абсолютно права, когда кричала, что я бы и тебя использовал, была бы ты эспером. Сломать такого ребёнка, хоть и взрослого, не заняло бы недели. Таков твой характер — покладистый, очень консервативный. Я бы сказал — для меня он был ангельским, хоть в нём изредка и проскакивали танцующие в рыжем пламени, как твои глаза, бесы. Я занимаюсь этим всю свою жизнь, моя дражайшая А. И тот день, когда мы встретились, не был исключением: я нашёл новую пешку в лице того ребёнка, Кью. Но, несмотря на всё, что случилось, ты как никто другой знаешь, что я не железный, и нервы мои не литые из дамасской стали. Когда в моей жизни происходит нечто омерзительно неприятное, рушащее мои планы и душевное равновесие, я не даю волю излишним эмоциям, а лишь спрашиваю у себя: сколько времени мне понадобится, чтобы случившееся потеряло всякое значение? Обычно, я решаю все насущные дела быстро. Но, в нашем же случае, моя сказочная красавица А, это для меня имеет слишком высокую цену, чтобы не придавать ситуации весомого значения. Надеюсь, старина Фукудзава заботится о тебе лучше, чем это делал я. Иначе, зачем нужно было уходить? Признаться честно, теперь я ещё больше хочу убить его.       Опережая время, скажу — будь проклят и этот раз. Потому что я знаю наверняка, что ты выльешь на это письмо фтористоводородную кислоту и не удосужишься даже отправить своему ярчайшему поклоннику самых отборных ругательств из-под фазаньего пера, ненаглядная моя А. Даже для такого, как ты говорила — мерзавца и садиста, — должен существовать человек, которому будет приятно знать, что тот, кто ему дорог, жив и здоров.       С наилучшими пожеланиями, твой Р. Береги себя.»       Прост как правда, напыщенный нахал. За неприкрытой, кричащей лестью прятать свою сущность — полностью в его стиле. Но, что-то внутри ёкнуло. Воспоминания одно за другим несутся с бешеной скоростью. Как я ещё не разревелась, читая его?       Гробовая тишина дома звенит в самих ушах. Пространство вокруг будто засасывает в чёрную дыру. Между большим и указательным пальцами держу влажное от рук письмо, которое я поклялась не читать. После стольких лет я не могу не увидеть его, зная, что он умрёт. Он заботился обо мне, хоть и был форменным мерзавцем. Желать ему мучительной смерти без почестей — это одно. Знать наверняка — совсем другое. Не отпуская письма, подбегаю к окну. Центральные улицы уже перекрывают. Едва слышимым, гулким звуком доносятся звуки автомобильных клаксонов, чьи хозяева находятся в полном недоумении о причинах столь резкой остановки дорожного движения. Если потороплюсь, успею проехать окольными путями. Смотрю на часы. До подставной корпорации (на деле — штаб-квартиры мафии) машиной ехать всего ничего. Мне повезёт, если попадусь на глаза Хироцу-сану. Или — Чуе. Но, если первым меня встретит заносчивый и всегда чем-то недовольный Акутагава, который до сих пор уверен, что Дазай сбежал из-за моей женской коварности, то планы могут попасть в зону турбулентности. Да и до побега он не особо жаловал меня. Считал, что предам Мори при любом удобном случае.       Плевать на Акутагаву. Плевать на всех. Я пала ниже самого глубокого дна подземного океана. Пробивать пучину больше некуда.       Прости меня, Юкичи. Я должна когда-то сделать выбор.       Срываясь с места, бегу в коридор, захватывая ключи. Дорога до парковки кажется сущим наркотическим сном — я впервые делаю нечто столь сильно противоречащее моим принципам о мире во всём мире. В детстве всегда твердили: «добро обязательно победит зло, Анзу-чан, а монстр под кроватью никогда не утащит тебя за ногу!». Когда же всё происходит с точностью наоборот — ты просто не готов действовать, потому что тебя просто-напросто не учили тому, как этому противостоять. Фары спортивного купейного автомобиля игриво мигают, выводя меня из забвения. Сажусь в машину, поправляя зеркало заднего вида. Стараюсь не смотреть в свои стыдливые, бегающие глаза. Проверяю бардачок. Все пушки на месте: кольт, спрингфилд и тяжёлый кимбер, купленный за пятьсот баксов у знакомого контрабандиста. Рядом лежит круглая пачка с патронами. Завожу машину и трогаюсь с места.       Ехать и правда приходится окольными путями. Самый выгодный маршрут — через заброшенную стройку, стоячий водоём и чьё-то незаконное складское помещение. Огромное стеклянное здание подставной корпорации Мори уже возвышается над всеми другими близстоящими. Ещё один внушительный небоскрёб в Йокогаме. Плавно выезжаю из-за поворота, совсем не ожидая такой тёплой, радушной встречи, коей одаряют мой неожиданный приезд в столь неоднозначное время. Резко останавливаюсь, с досадой хлопая по рулю.       Точно сотня вооружённых здоровых охранников на одно лицо целятся своими пушками прямо в мою машину. А я чего хотела? Это кое-что мне напоминает, ударяя болезненным уколом ностальгии в живот. Где-то сверху на крыше отбивается солнце — явно от снайперского прицела. А стёкла у меня тонированные; меня через них не видно. Плавно опускаю сиденье, соскальзывая вниз с кожаным скрежетом, дабы поразмыслить, как мне из этой ситуации лучше всего выходить. В этот самый момент, с оглушающим грохотом, дверь справа от меня пронзает чёрное, горящее лезвие, пробивая насквозь дверцу со стороны пассажира. И в эту же секунду, с той же скоростью, проделывает аналогичный трюк назад. Машина кренится, дёргается, я визжу.       — Расёмон, — со злостью шиплю, намертво вжавшись в спинку кресла с настежь открытыми глазами. Пялюсь на пробоину сбоку от себя. Ну привет, говнюк. Пытаюсь отдышаться. Такое чувство, словно у меня сейчас кипящая кровь из ушей пойдёт от пережитого шока. Ситуация застаёт врасплох, словно граната. А затем, как следствие, звон в ушах, контузия… к счастью, в моём случае — лишь испуг. Пара-тройка сантиметров — и он сделал бы меня единым целым с соседней дверцей. Я бы истекла кровью и умерла от ран, не совместимых с жизнью.       — Ну ты и подонок! Говнюк! — кричу в сторону, выбивая ногой и так висящую на честном слове дверь. Я очень зла. Просто демонически свирепа. Он точно знает, что это — я, но тихо злорадствует, не спеша отдавать команду. Или же, такой команды больше не существует? Выхожу на публику. Прицелы опускаются чуть ниже, метя в меня. Показываю Акутагаве средний палец. — Акутагава! Сукин ты сын, Акутагава! Я к тебе обращаюсь! Засунь себе в задницу свои лезвия смерти, подонок! Ты меня слышишь?! Кто мне за тачку платить будет? Святой дух? Всадники Апокалипсиса? Авель и Каин? Твой проклятый босс? А, Акутагава?! Срать на тачку, ты чуть меня не убил!       Внимательно слежу за вялой реакцией Акутагавы, явно недовольного лицезреть меня перед собой. Он наконец что-то говорит людям. Знать бы только, что. Не могу понять, о чём он шевелит своими губами, но охранники оружие в итоге опускают, начиная между собой перешептываться. Рюноске выжидающе испепеляет меня взглядом. Наконец, выбегает озабоченный Хироцу-сан. Он вздыхает, мотая головой. Отдаёт команду всем даже пальцем меня не трогать. На его лице прорисовывается едва заметная, мягкая улыбка. Монокль, седые волосы, зализанные назад, короткая, козлиная бородка — казалось, он всю жизнь был таким.       — Госпожа Мори, — деликатно обращается ко мне, выходя на нижнюю лестницу. Что-то от моей машины опять отваливается. Распрямляю юбку и поправляю съехавшие набекрень очки от солнца. Смотрю на него. — Вам стоило сперва позвонить мне. Номер тот же. На улицах сейчас опасно.       — Не опаснее этого места. — Наконец нахожу в себе силы двигаться дальше. Акутагава здорово меня напугал, сукин сын. Хироцу-сан по-отечески протягивает руку. Я даю свою, не обращая внимания на вооружённых до зубов боевиков, увидевших ту, о которой здесь ходят легенды одна лучше другой (в плохом смысле этого слова, естественно). Без лишних формальностей — я скучала по этому старику. — Хироцу-сан. — Не могу собраться с мыслями. — Как он? — последнее шепчу одними губами.       — Пройдёмте внутрь. Не дело лишний раз светить вами. — Он берёт меня за плечи и быстрым шагом проводит к центральному входу, пару раз оборачиваясь назад. Акутагава, с тем же надменным, болезненным, как и прежде, лицом сжигает меня дотла.       Моё первое появление в стенах этого здания, после столь дерзкого бегства, могло стать последним. Я думала об этом, когда ехала сюда: понимала все риски и червоточины. Четыре года назад я, глазам которой открылась вся нагота неоспоримой истины, ушла от Мори, оставив лишь банальный огрызок бумаги с нацарапанным наспех «я так больше не могу» и с кучей информации, зная которую, люди долго не живут. Он не давил на меня неустанными поисками, не устраивал рейдов и внезапных захватов в самых тёмных переулках ночью, не пытался даже убить. Я жила относительно спокойно. Осев в агентстве, стала неким «хранителем спокойствия», занималась всяческой мелкой работой и помогала в следствиях. Всё, что я знала о мафии, никогда не выходило дальше моей головы. И всё, что мне известно об агентстве, умрёт вместе со мной. Таковы мои принципы — нерушимые, словно утёс, переживший морскую бурю.       Четыре года стекли миазмами в местный сток.       Четыре года — слишком много для любви, в подлинности которой я сомневаюсь. Чересчур долго, чтобы тебе могли доверять, как раньше. Скорее всего, моя протекция давно стала лишь куском иллюзорного, фиктивного самовнушения. Если бы не одно громкое «но». За все эти четыре года жизни после мафии я исправно подавала заявление на расторжение брака каждые два месяца, пока мне мягко не намекнули, что в Японии это сделать невозможно в силу распоряжения, которому противиться муниципальная структура никак не может. Какой прок для него в никчемных бумажках — загадка, окутанная чернильным мраком. Но, безутешной вдовой я прослыть не хочу. Точно так же, как и потерять друга, смерть которого вне всяких сомнений разломает меня надвое.       Пока Хироцу-сан ведёт меня нескончаемыми коридорами, он рассказывает мне всё — от начала и до конца. Оказывается, взорвавшаяся машина из новостей — тачка Мори. Получается, на авторитетного доктора покушались. Но, видимо, вмешалась способность. Затем, его пырнули ножом, таким образом заразив вирусом. Он всё время спит и состояние его не столько критичное, сколько — кризисное. Кто-то целеустремлённо и жутко успешно пытается натравить одну организацию на другую. Слушая всё это, я осознаю, как сильно ненавижу того, кто за всем этим стоит.       Вот мы и подходим к нужной двери с запароленным замком.       — Хироцу-сан, — глухо говорю, прислонив лоб к холодной двери, царапая её ногтем, — а вот зачем я пришла сюда? — Хироцу молчит. — Мори рассказывал вам о нашей первой встрече? Для него это всегда было забавной шуткой, которую можно рассказать старому другу. — Он кивает, натягивая улыбку. — Я будто снова вернулась туда — в заброшенное место. Вся измазанная. До чего нелепое моралите! Это было так безнадёжно, как и сейчас. Только тогда я была мелкой и могла простить себе всё. А сейчас мне двадцать семь чёртовых лет. Год назад он послал письмо, и только сегодня я прочла его. Он-то и забыл уже обо мне. Так повторюсь. Зачем я здесь?       — Как бы не так, Мори-сама. Спешу откланяться. Если что-то понадобится, здесь любой будет рад вам помочь. И, пока не забыл. Пароль: дата вашего рождения.       «Как бы не так»? Его шаги заглушает темень коридора. Опять это скользкое чувство, когда пространство сдавливает до хруста в костях. Приближаю пальцы к холодной, металлической поверхности. Огоньки на ней мигают красным. Нужно ввести лишь восьмизначный пароль и я увижу его. Впервые за четыре невыносимых года вспомню каждую черту лица, которое в оные годы боготворила, словно икону несчастный, слепо верующий адорант.       Это прямо-таки напоминает одну библейскую легенду, как однажды с Востока люди пришли на землю Сеннаар, где решили построить город пышных дворцов и благоухающих садов. Это был Вавилон. Гордые за красоту державы в зените славы, они возвели башню до небес, чтобы сделать себе имя. Но, по преданиям, их ждало наказание. Неужто и мы, создавшие свой собственный Вавилон, будем говорить на разных языках? Столько времени уплыло зря, а я не смогу проронить ни слова…       Ты единственный, кого любит и будет любить во веки веков моё сердце, Ринтаро. Едва слышимый писк даёт понять, что дверь только что отворилась.       Вхожу. Неуверенно шагаю, будто иду в отвесную пропасть. Абсолютно тёмное, словно сама ночь, помещение завешено плотными шторами, дабы ни один солнечный фривольный луч не мог сюда проникнуть, тревожа мучительный сон. Тихо запираю дверь, оборачиваясь на силуэт огромной кровати. Подхожу к ней, случайно задевая ногой небольшой стул. Слышу кроткое, родное шуршание волос по подушке. Его дыхание. Вдруг, и оно затихает.       — Ринтаро, — нежно, едва заметно шепчу, передвигая стул ближе. Сажусь. В кромешной тьме нахожу своей рукой его предплечье — ещё тёплое. Едва слышимое дыхание не даёт забыть о том, что здесь — живой человек. Дотрагиваюсь тыльной стороной ладони к его влажной щеке — горит. У него чертовский жар. Мышцы его лица напряжены, испарина стекает на подушку. И никто не может помочь. Кладу свою голову на кровать рядом, упираясь виском в его плечо, до того родное. Всё тот же запах, то же дыхание. Но, огромная, бездонная пропасть. Я посижу и уйду. Не могу терпеть эту боль. Не могу. Когда умирает тот, кого любишь, жизнь не может запеть снова.