Сломанный дом

Вы дому не нужны — чего ради вы так низко опускаетесь и нуждаетесь в нём — уходите — уезжайте далеко-далеко от дома. Б. Дилан. Тарантул

      Девять лет до основных событий. Йокогама       Ночь. Дорога. Сижу, вжавшись в автомобильное кресло. Заднее. Смотрю впереди себя, с остервенением скрещивая руки. Губы надуты, взгляд — полный бесконечных и вопиющих обид, сдавливающих кривыми, безобразными когтями горло. Суще дьявольский врач посматривает на меня через зеркало заднего вида и с хитрецой улыбается неведомым мне мыслям, гипотетично — двусмысленным. Спустя полпути безмолвия, вдоволь насладившись и алчно упившись сенсационным разоблачением, доктор задаёт вопрос так, словно он дурак и ничего в бренности сей жизни не смыслит:       — Анзу-чан, я сделал что-то плохое? — Неподдельное удивление в его голосе поражает. Моя бровь медленно, но уверенно ползёт вверх. Действительно — ничего плохого! Ха! Хочется похлопать в ладоши — громко и от души. Опять секундный взгляд в зеркало и снова — на дорогу. Он с такой пристальностью даже вскрытия не проводит — ему словно плевать на вскрытия, — хотя делает их отменно, мясник чёртов. Я лишь поджимаю губы, наблюдая за его нечестивыми руками, тайно изученными вдоль и поперёк. — Так что, Анзу-чан?.. — Поджимает губы в жесте готовности принятия мер. Но каких именно — для меня всегда оставалось загадкой. Вдруг, ни с того ни с сего, резко выворачивает руль, выезжает на обочину и вдавливает педаль тормоза. Обычно так делают в кино, когда беспардонно хотят кого-то высадить: открыть дверь, вытолкать одиозную даму в спину и бросить следом её милую розовую сумочку. Ремень безопасности не даёт удариться лбом об переднее сидение, зато висок удачно впечатывается в окно слева. Потирая ушибленное место, медлительно, но горделиво и с чувством собственного достоинства возвращаюсь в позицию. Всё та же — защитная — со скрещенными руками. Доктор Мори выжидающе смотрит, повернув шею в мою сторону, и мерно постукивает пальцами ведущей руки по рулю. Сейчас он — абсолютное внимание, заостренное на мне — идеальной мишени. — Хочешь о чём-то поговорить? Я же вижу. Что ж, давай обсудим, потому что я слишком устал читать мысли других. — Морщит лоб, сводя брови. — Ну же, будь паинькой, Анзу-чан! Хоть один раз!       После долгой паузы с моей стороны, уклончиво бросаю, поднимая на него затравленный взгляд вместе с напряжёнными донельзя скулами:       — Не знаю. Настроение не то. — Колупаю ногти, иногда поглядывая по сторонам. На его лице застывает прозаический вопрос, ожидающий внятных речей. По части ораторства я слыла всё ещё тем самым интерном на полставки — но у меня прекрасный учитель, сведущий во многих делах. Прижимаю висок к холодному окну, коря себя за то, что без аппетита ужинаю мозгами доктора, не в силах говорить прямо, когда и так всё понятно. Тем временем доктор действует наступательно и с дерзостью опускает окно, чтоб я проснулась от тяжёлой дрёмы собственных мыслей, мешающих нам поставить все точки над «i». Это словно упасть с кровати во сне — чувствуешь, будто в груди обрывается трос, и ты летишь вниз, в никуда. Выкрикиваю случайное ругательство в его сторону, тут же получая дидактическое замечание за сквернословие. Закатываю глаза. Лицо прям горит от злости; я готова сдетонировать прямо здесь и сейчас. Почему та напыщенная девчонка настолько сильно меня задела? Дело ли в её волнующей красоте? Мускусном запахе цветов? Или в том, что доктор столь мило беседовал с нею ночью у себя в кабинете? Ко всему прочему — мы ещё и одного, чёрт возьми, возраста! А-а! Она выигрывает передо мною в сто тысяч раз! В двести тысяч! Вдруг он интересуется этой, как её там, — Озаки Коё? Теперь я недолюбливаю её ещё больше…       — Не хочешь говорить? — больше утверждает, нежели спрашивает. Немного опускает спинку кресла, удобно располагаясь, и шумно вздыхает от хронической усталости, засевшей так ярко под глазами. Если бы он курил — сейчас был бы крайне недурственный момент затянуться дымом. Доктор отстёгивает ремень безопасности, — он щёлкает, — и опять поворачивается ко мне всем телом, обременённо потирая виски. Умоляюще смотрит в глаза, выверено отвешивая каждое слово: — Это не мой романтический интерес, госпожа присяжная. Помилуйте. — Занавес.       И будто тысяча раскаленных игл впивается мне в лицо одна за другой, картинно разрисовывая его мясными ошмётками. Каков стыд! Каков! Он всё понял. Он уверен, что я — ревную. Мне давно не было так по-дурацки неловко! На лице прекрасно читается откровенная досада — красная, светящаяся, пульсирующая злость. Куда деваться? Открыть дверцу и рвануть по трассе, теряя туфли? Слиться хамелеоном с креслом? Сдуться шариком? А?! Такой высокоинтеллектуальный психопат, как доктор Мори, вероятно, давно понял моё странное поведение, — ещё в самом зародыше возникновения этого нездорового влечения. Скорее даже, — анормального, — потому что, несмотря на все целебные почести, он является изумительно девиантным человеком, непостижимым уму мирного обывателя.       — С Коё у меня сугубо деловые отношения, если тебе любопытно, моя юная следопытка. — Поднимает тонкие, выразительные брови в некоей насмешке. По правде сказать, после этих слов у меня словно гора с плеч упала. Но какой ценой! Мне ведь ещё работать с этим человеком! Здесь либо умереть, либо — признаться. Но, кто я для него?.. возомнила из себя красавицу? А он тогда?.. чудовище, что ли?       — Вы меня не так поняли, — начинаю оправдываться, но меня бесцеремонно перебивают:       — Ты.       — Кто?       — Я. Ты. Ринтаро.       — Д-да, прости. Ты. Забываю. Ты меня не так понял. Ринтаро. — Машу головой, окончательно запутавшись. Если сейчас земля провалится — будет прекрасно. Если исчезнет — ещё лучше. Моё лицо цвета переспелого, горячего, треснутого помидора, готового вот-вот лопнуть под солнцем, отражается в зеркале заднего вида самым ярким акцентом автомобильного интерьера.       — К тому же — она не в моём вкусе. — Заискивающе улыбается он, дёргая щекой.       Да он попросту кровь мою пьёт! От невыносимого позора начинают неметь давно уже холодные конечности, а страдающее, ноющее сердце барахлит прям в горле. Но, после этой его фразы — без разрешения и сопутствующих документов — назревает один огромный, прям гигантский вопрос самой настоящей исключительной важности.       Кто же тогда в его разнузданном вкусе, раз такая девушка, как распрекрасная грация Коё, достопочтенному доктору не по душе?       Как можно более идиллически дышу, считая в уме до десяти, якобы, это поможет обуздать стресс, управляющий бурными эмоциями и нестандартным поведением. Но, сакраментальный вопрос никуда не девается, ещё больше очерняя взволнованный девичий разум. Я не была настолько напряжена даже в тот душещипательный момент, когда мелкий бандит Дазай пнул меня прямо под ноги неизвестным верзилам с заряженными автоматами в аматорских попытках обобрать лабораторию на колёсах. Ах, а больной доктор будто специально выжидает, чтобы я спросила!       Где-то рядом проносится грузовик, визжа старыми шинами. Провожаю его потерянным взглядом, моля о спасении. Светлая дымка выхлопов левитирует над пустынной трассой. Вот бы мне подняться вместе с ней.       — Ну и кто в твоём вкусе, получается? — отчуждённо спрашиваю, словно неприметный первоклашка на первом в его жизни уроке. Да так задаю вопрос, что и заинтересованный слушатель не внял бы этому негодующему лепету, скромно направленному в пол. Заведомо ожидая подобного вопроса, он самодовольно усмехается и отвечает, растягивая в циничной ухмылке слова, что проникают в каждый атом внутренностей автомобильного салона:       — Думал, что уже и не спросишь. Мои вкусы весьма специфичны. Но, до неприличия просты и неказисты. Я скажу тебе, моё жаркое солнышко, конечно же, но сначала… — Доктор вытягивает руку, наклоняясь ко мне, чтобы стереть с лица какую-то неведомую грязь, вероятно, раздражающую его всё это время. Рьяно пытаюсь отбиться, выигрывая сию схватку в один раунд. Сама вытираю след от шоколада, который ела ещё дома. Всё равно довольный сей трактирной перепалкой, он продолжает: — Я люблю женщин, которые умеют хранить тайны и, несмотря ни на что, держат язычок за зубами. Желательно, чтобы наши милейшие зубки были острыми и оставляли красивые отметки. А ты? — Встречный вопрос, который я, конечно же, благоразумно игнорирую.       — И-и… кхм, это всё? — Чего-то подобного от него я ожидала — это же доктор Мори — но-о… — А внешность? — с настойчивостью продолжаю. — Рост? Вес? Цвет волос? Кожа? Мировоззрение?..       — Эй-эй, попридержи-ка коней, милая, — игриво хмыкает, убирая волосы назад. Он дёргает головой, но гладкие, распущенные пряди всё-равно осыпаются спереди. — Это уже многого стоит, Анзу-чан. Будь немножечко мудрее: какой мне прок от красоты волос и гладкости кожи, если она тут же начнёт рассказывать, чем я занимаюсь? К тому же, я совершенно не заинтересован в мелких интрижках с малознакомыми дамами, — они больно болтливы, когда не заняты… кхм, делом. А мне нужна спутница жизни — надёжная, даже, быть может, преданная, разделяющая мои до смерти разносторонние интересы. Кто ненадёжен в одном, тот ненадёжен в другом. Это простая аксиома, мой ангел. — Доктор постукивает указательным пальцем по лбу, дескать, мотай на ум, глупая Анзу, пока жив.       — А как же-е… а как же притереться? — Изображаю непонятное трение ладоней, уже жалея об этом эпичном жесте, больше похожем на нечто более интимное, чем разделение бытовых вопросов четой супругов. — Всё-таки, это крайне важно! — В чувствах поддаюсь вперёд, обхватывая руками водительское сидение и заглядывая сенсею в лицо. Наши взгляды встречаются как молния с камнем. — Вдруг вы абсолютно несовместимы? И что тогда? Развод через месяц? Это глупо и необдуманно для такого взрослого человека.       Он смеётся, умиляясь ситуации, забавляющей его своею чудаковатостью. Понимаю, что в таком положении мы находимся слишком близко, поэтому — отпускаю сидение. Привычно злорадный смех сливает меня с пассажирским креслом. Замечаю, как он невзначай проводит пальцами по двум небольшим шрамам на шее, которые я оставила ему во время отчаянной борьбы за жизнь в день нашего знакомства. В конце, надавливая на них, прикрывает глаза, после чего опять возвращается к разговору, сменяя шрамы на неторопливое массирование шейных позвонков:       — Притереться? Что?.. ха-ха! Смешная ты. Но, слишком юная, чтобы понять без посторонней помощи. Я, Анзу-чан, весьма и весьма выгодная партия. Ты так не считаешь? Как ты, наверное, уже догадалась, сейчас я набиваю себе цену.       — Если честно, то-о… не особо и выгодная, — кривясь, неуверенно говорю, вспоминая все его искромётные выходки и принадлежность к серьёзному криминалу. Хотя, мать думает иначе: она ведь ничегошеньки не знает! «Это же доктор, Анзу! Врач! Глубокомысленный человек! Настоящий джентльмен! Такие на дороге на валяются — бери пока даётся! Он же так тебя выручает! Уважает! Включай, эти свои — девичьи — чары, и тащи мужика под венец. Ему давно пора жениться!» — то и дело выслушиваю, говоря с ней по телефону. Она сосватала меня сразу, как тот переступил через отцовские бутылки у нашего порога, пока я умирала под леопардовым халатом с температурой и летаргическими мыслями о быстротечности мирской суеты. Если бы я только знала, что мать тогда ему говорила…       — Ох, что же это? Анзу, ты ведь медсестра, помоги же мне, не сиди! — Слышу жалобный скулёж. Он что-то ищет на себе? Клеща? Вчерашний день? Дивуюсь, прогоняя все мысли, что были до. — Вот оно, обездоленное! Это болит моё сердце! — Сжимает рубашку в районе груди, томно глядя сначала на луну, потом — на меня. — Анзу-чан! Ты же была первой претенденткой на пост владетельницы средоточия моей жизни! Как ты могла столь бесстыдно разбить этот несчастный орган?       — Э-э, — протягиваю, с трудом пытаясь проникнуть через бастион его матримониальных намерений, но данная задача — повышенной сложности и с тремя звёздочками. — Это опять те самые неуместные медицинские шуточки, сенсей? — вздымаю бровь. — Не очень хороший юмор. Раньше был лучше. А мне есть с чем сравнить, дорогой доктор, вот например… — Показушно загибаю пальцы, бодро перечисляя все его мистификации: — А не налить бы мне в стакан формалину на её просьбу принести воды? Ах, вот ещё: а не бросить ли в глупую ассистентку ртутным градусником и крикнуть — «лови»? И, наконец, не испробовать ли на ней длиннющую иглу для инъекций? Теперь я ожидаю шуток более существенных, Мори-сенсей. Анекдоты такого уровня больше не работают.       — Нет-нет, что ты, я абсолютно серьёзен, — энергично протестует он. — И никак не глупая. Ты такая милая, что, предай однажды, я бы (с растерзанной душой!), но дал бы тебе шанс. Причём — с огромной радостью! Правда, поиграл бы в обиженного, не без этого… а так, на будущее: я не жалую предательств.       — На будущее? Я похожа на человека, которому не плевать на будущее? — Мой холодный, раздражённый тон немного, но заставляет его пылу осесть. Либо же — доктору попросту наскучивает наш странный, бесполезный спор.       — Понимай как хочешь, милая. Право твоё. — Преспокойно пожимает плечами, возвращаясь глазами к дороге. Проверяет движение и ремень; на трассе — пусто. Но, в воздухе витает недосказанность, подпрыгивает, как брошенный на землю полый, резиновый мячик. Да и тишина длится недолго. Со спины он продолжает севшим, вкрадчивым голосом, аккуратно выезжая с обочины и осветляя дорогу фарами: — Когда я, скажем, переселил тебя, у нас произошла такая, весьма, м-м-м, скажем, интимного характера сцена. Помнишь? О нет-нет, Анзу-чан, — скользит взглядом по зеркалу заднего вида, словно чёрный, переливающийся полоз, — можешь не краснеть, всё это — столь естественно, сколь прекрасно. Но, право, к делу. Я знал, что ты не уснёшь той ночью по причине пережитого стресса. Знал также то, что не станешь брать таблетки из моих рук. А вот изо рта… — делая акцент на слове «рот», доктор многозначительно качает головой. — Решил проверить и подтвердить одну из своих метафизических теорий о том, откуда всё это могло взяться. — Звонко цокает языком, выдерживая вибрирующую в воздухе паузу и мой немой стыд. — И подтвердил: точно не из воздуха. Полагаю, мы поняли друг друга, моя звёздочка? Домой, или хочешь куда-то заехать?       «Мы поняли друг друга» — отбивается в голове. — «Мы — поняли». Что мы поняли?       — Д-домой, — одними губами шепчу, пытаясь прогнать из себя этот ужасный зуд и прыгучесть внутри. Так что поняли, чёрт возьми? Что? И когда это его дом стал моим? Своими коррективами доктор внёс ещё больше вопросов. Хотя, до меня наконец-таки начинает доходить смысл всего сказанного. А когда только начинаешь что-то понимать, то первой реакцией есть жгучее желание сразу же вытряхнуть из себя это знание. Я же хочу выбросить себя из машины. Бывший парень уже играл мною — и я больше не желаю продолжения. Доктор сумел завладеть моими мыслями, но — точно не доверием. Это глупость — воспринимать его издевки всерьёз. И даже, если их подают под изысканным сливочным ядом, оставляющем липкие, блестящие следы на подушечках пальцев.       Ночные пейзажи сменяются одинаковыми полотнами из бетона, затемнёнными пушистыми деревьями и разноцветными линиями-фонарями. Доктор рассказывает что-то о мелком придурке Дазае, но я — не слушаю. Единственное, я всегда готова стать верным секундантом в самоубийстве пацанёнка. Впрочем, баррикадируясь в себе, внимательно смотрю в боковое окно до самого прибытия, не проронив ни слова. Ночь давит в глаза, цикады — разрывают перепонки. Лучшее, что могу предпринять в такой ситуации — это делать вид, что ничего не произошло; забыть напрочь. К тому же, я могла всё неверно трактовать. Так ведь?       Непозволительно звучно хлопаю дверцей, выбегая из машины. Чуть не забыв, окликаю чем-то уже занятого, копошащегося в бардачке сенсея:       — Так что? — дрожание слов приглашает на танец тревожное сдирание заусенцев. Переминаюсь с ноги на ногу, спасая руками очередную короткую юбку от внезапных порывов ночного тёплого ветра. Слыша мой голос, он вопрошающе поднимает голову. — Я так и не поняла: ты остаёшься? Уже совсем поздно, да и всё равно завтра на работу. Как раз, подвезёшь меня. — Замираю, покусывая губу. Моя безрассудная смелость всё-таки не знает границ. Глубоко чувствую, что не хочу оставаться одна, без него. Моё тело дрожит, оно стыдится новых, неловко вспыхнувших чувств, отвергая их как только можно. Вкусовые ощущения — совсем другие; не такие, которые были с Нобу, которые были до Нобу. Обо мне никто не заботился так, как доктор: спокойствие, безопасность, знания, поддержка — и это далеко не конец списка. Я стала необходимой, а не удобной или угодной. И, даже если это всего лишь заданные нейросвязями формулы воспитания и хорошего тона, — мне просто будет приятно находиться там, где находится он. Хотя бы — сегодня. Прошу ли я многого?       — Ничего себе, Анзу-чан, — пытается изобразить искреннее удивление, но его выдаёт лукавый взгляд розово-винных глаз. Он тотчас оставляет все свои дела в машине и выходит, направляясь к капоту. Слегка присаживаясь на него, увлечённо склоняет голову набок, сдержанно натягивая уголки губ. — Если такова воля дамы, то-о… то мне не остаётся ничего, кроме как остаться и оберегать её чарующий сон. Не так ли?       — Вы беллетрист, сенсей. Прекращайте, а то привыкну. — Начинаю краснеть, в спешке отворачиваясь. Так или иначе, но я прячу ту самую глупую улыбку, случайно скрасившую ко всем чертям взволнованное лицо. Он ужасно милый, где ключевое слово, очевидно, — это имя прилагательное.       — Всего лишь обычный городской врач, моя ты зазноба, — выдыхает слова. После — лишь звук включенной сигнализации да бряцание спрятанных ключей в карман выглаженных светлых брюк.       Раз — ступенька, два — ступенька, три — ступенька. Сколько их ещё? Сто? Неверно ли я трактовала его завуалированные намёки? Может, не стоило предлагать остаться? Показалась ли я ему слегка легкомысленной? Чересчур доступной? — Не могу знать. Но, моя разговорная храбрость идёт в полный разрез со стыдом, что окрашивает кожу до кончиков наманикюренных пальцев. Да и мой выпаленный блонд словно покраснел за один только вечер. И что я делаю? Стою у входной двери, упёршись в неё лбом как глупый попугай клювом в стену, и тычу ключами в замок. Мысли — словно в предрассветном, сонном тумане. Надавливая на ручку, оборачиваюсь, как на отчаянный, неведомый зов. Сенсей, всё это время охранно следовавший за мною по лестнице, дышит так тихо, будто его вообще не существует. Я пытаюсь, хочу осязать — здесь ли он? Существует ли? Растрепавшиеся тёмные волосы, осоловелый взгляд из-под тёмных ресниц, прямая, уверенная осанка, своеобразная манера поведения, бархатистый голос, завлекающий под чёрную, густую воду… чёрт. Должна признаться: я напрочь порабощена им. Этот взрослый, состоявшийся мужчина, в жизнь которого я так нагло вломилась, ответил сторицей, столь дерзко и цинично забрав моё сердце.       Я по уши в дерьме. Наверняка это случилось тогда, когда он испытывал на мне ту чёртову хромоникелевую 12-сантиметровую иглу, звонко целуя в макушку после.       Едва приоткрытую дверь я претенциозно решаю захлопнуть, что, скорее всего, в его глазах выглядит странно. Медленно, скользяще прислоняюсь спиной к её гладкой поверхности, — без сил и бодрости духа. Смотрю на неподвижного доктора дрожащими зрачками: он беззаботно подпирает стену плечом, выжидательно скрестив ноги. Его покрасневшие от вечной работы глаза сканируют меня с ног до головы. Не придумываю ничего лучшего, кроме как выпалить первое пришедшее на ум и сразу же пожалеть об этом:       — Если что, я — девственница.       Хватило секунды. Стыдно. Что я только что сказала? Больно сглатываю слюну, впиваясь острыми ногтями в потные ладони. Но уже поздно. Зажмуриваю глаза, царапая накладными ресницами кожу. Готова поклясться, несчастного доктора перекосило, его бровь — дёрнулась, взгляд — заметался, а уголки рта рассеянно приоткрыли ряд ровных, сомкнутых зубов. Спустя мгновение после того, как я открыла глаза, кадык на худой шее проделал замысловатое движение, а рот растерянно приоткрылся, не с первого раза выдав все необходимые звуки для построения адекватного предложения. Он — растерян. Значит ли это, что я — чертовски хорошего о себе мнения?       — Эм… э-э, Анзу-чан, я-я… кхм… как бы так сказать… — Он кривит рот в напряжённой полуулыбке, хаотично запуская пальцы в волосы. — Как-то, знаешь, трудно найти верные слова, когда твоя молоденькая подопечная вдруг говорит, что она… невинна. И говорит — мне. Я ни в коем случае не собирался с тобою ничего делать, Анзу. Особенно — это. Ты, наверное, первый человек, кто поставил меня в столь затруднительное с точки зрения морали положение. — Чешет макушку, переминаясь с ноги на ногу. Он и вправду недоумевает. Дело — дрянь. — Я что, Анзу-чан, так похож на грязного извращенца?       «Чёрт, вот же дура». — Тихий, истеричный смешок вырывается из моей дрожащей груди. Хочется высмеять саму себя и тихо умереть. Но, перед этим, — вдоволь наплакаться.       — Повторюсь, милая принцесса, я не собираюсь на тебя набрасываться, как какой-то дикий, изголодавшийся по суке пёс… — Более не смотрю на него, пряча глаза. Но, настораживаюсь, по одному лишь тону голоса понимая, что красивое, правильное лицо озаряет самая коварная дьявольская ухмылка, делая его абсолютно чудовищным. — Пока ты сама того не пожелаешь, — вдребезги финализирует он. Точка поставлена. Слова — сказаны. Лоб уже не горит, он — мокрый и холодный. Слышу, как доктор ступает вперёд. Отчасти даже — вижу. Стук набоек отбивается эхом на безлюдном этаже, в моих ушах, во всей вскруженной голове, в целой Вселенной. Нас — двое. Мы — говорим загадками. Мой неровный взгляд блуждает где-то на уровне его щиколоток, коленей, бёдер, паха. Доктор опускается вровень со мной, дотрагиваясь ребром ладони к пунцовой щеке. Внутри меня происходит настоящее безумство — электричества хватило бы на всю проклятую Йокогаму. Я хочу задать вопрос, но горло пересыхает, предавая свою хозяйку. Останавливаю руку где-то на полпути в воздухе, опасаясь коснуться знакомой мне кожи. — Давай-ка лучше проанализируем. — С жадностью заглядывает в глаза, обнажая потрясающий оскал психопата. Жесты его рук теперь больше схожи со взмахами дирижёра — они эффектны и выразительны. — Я объяснюсь. Ты разве не находишь между нами некоего интереса? Может, так понятнее будет, — симпатии? Разве я не прав, моя девочка? Мы даже внешне чем-то схожи, а ещё оба любим медицину и стремимся к большему, лучшему, ко всему хорошему и почти праведному. — Склоняет голову, всматриваясь в моё лицо, изучая каждый его дюйм, рассыпавшиеся под глазами тени и запавший в поры тональный крем. От простого поглаживания щеки он большим пальцем переходит на мою нижнюю губу, растирая маслянистую красную помаду в сторону, с силой оттягивая кожу. — Так скажи мне, не бойся, моя прекрасная куколка, мы здесь все взрослые люди. Прав ли я? Или ты желаешь выдержать интригу до самого конца? — с горячей вкрадчивостью шепчет на ухо, вызывая рой ледяных мурашек по всему телу. Пульс сходит с ума. Зря я не забрала из больницы тот новенький дефибриллятор, очень зря.       Но, дальше происходит самая чувственная часть повествования линии от нашего знакомства до этого самого вибрирующего момента. Его лоб падает на мой. Холодный нос касается кончика другого. Тёплый, медленный поток дыхания с исключительной бережностью гладит кожу. Мои глаза направлены в пол. Я хочу спать, сладко уснуть под мягким, невесомым покрывалом. Мокро приоткрываю рот, шумно вдыхая воздух одним содроганием. Частью лица он прижимается ко мне, неторопливо водя нижней губой по скуле, щеке, острому углу челюсти. Я не двигаюсь, почти не дышу, ощущаю грудью это ужасное побуждение. Он останавливается на подбородке, роняя голову на мою ключицу, влажную — то ли от липкой жары, то ли от загадочного темперамента доктора. Его руки свешены, тело — напряжено. Больше он не мучит меня своим демаршем. Это было мимолётно, совсем лаконично, но врежется в памяти, чувствую, на всю жизнь. Позволяю себе, наконец, дышать. Теперь — можно.       — Я так устал, Анзу.       — Я знаю. Я всё это знаю, Ринтаро.       Со всей нежностью обнимаю его сгорбленные плечи. Сердце бьётся быстро, как разрезанная артерия. Внутри хлещет кровь. Похоже ли это чувство на агонию? Я не хочу больше его отпускать: это равно смерти. Не хочу менять. Мне нужно подобное безумство, пронзительный взгляд и страшная, кошмарная, испепелённая душа. Я вижу, ему тяжело. Его слабости — все передо мною.       — Если Мори-сенсей будет здесь, я не позволю ему не выспаться. Таково назначение врача. И оно — не обсуждается.

***

      Трудно было делать однозначные выводы — между нами ничего не было и не могло быть. После той благонравной ночи Мори-сенсей стал более серьёзным, немногословным и строгим по отношению ко своей единственной ассистентке и выполняемой ею работе. Списать столь яркое и непривычное недоразумение на бесперебойную работу, забирающую у него практически все силы и сон, было куда лучше, чем на вдруг из ниоткуда взявшееся демонстративное безразличие. За последние несколько недель доктора едва можно было застать в больнице, и я врачевала вместо него, — по собственной инициативе. У сенсея был особый пациент, личность которого держалась в строжайшей тайне, и единственное, что было о нём известно — лишь тяжёлая форма заболевания. Несмотря на подчёркнутую холодность, моя безопасность всё ещё волновала главного врача подпольной больницы. Телохранителем мне, конечно же, не забыли приставить чокнутого малолетнего преступника — Осаму Дазая, — чьё аморальное поведение требовало обязательного осмотра детским психиатром или же простого как жизнь рецепта на паралитический сильнодействующий яд. Последнее я даже вполне радушно ему предложила, на что тот ответил, что я — недостаточно красива, чтоб ему, Осаму Дазаю, принимать из моих неопытных женских рук долгожданную смерть, цитирую, — будущего дамского угодника. Откуда у шкета такая тяга к самоуничтожению — доселе мне не удавалось узнать. Но, судя по тому, что привёл его сюда именно сенсей, а не кто-либо другой, то прошлое у парнишки — далеко не из самых светлых и радужных эпизодов. Да и сам он — уж совсем необычный.       Между меняющимися пациентами и высокомерным игнорированием пацана, мой взгляд подолгу зацикливался на личных вещах доктора: наполовину исписанной оставленной ручке, листке бумаги со скверно дурацким почерком, новом серебристом дефибрилляторе, упаковке лапши быстрого приготовления… внутри меня становилось тяжело и неуютно от того, что сенсей вдруг переменился: его прохладность можно было осязать. Я — страдала, у меня — тянуло и болело. Но, так или иначе, мысли каждый раз возвращались в глубоко запрятанные сентиментальные воспоминания, дабы в который раз ощутить пьянящее тепло дыхания в миллиметрах от моих тайно-покорных губ. С мучительным томлением в груди я бредила о том, что былая джентльменская любезность обязательно сменится на нечто более наглое, дерзкое и абсолютно нескромное, что, по своей сути, и являлось его альтер-эгом, противоречащим ещё одной натуре истинно благородного патриция. Доставая из очередного мафиозного бандита дежурную пулю, я, бывало, настолько ныряла в напрасные грёзы о докторе, что по окончанию обработки раны мне приходилось бежать в уборную и менять насквозь промокшее бельё, дабы не замёрзнуть в месте промежности и с комфортом продолжить работу. Я умывалась ледяной водой и подолгу смотрела на своё отражение в зеркале, растирая на губах помаду по типу того, как делал это он. Достаточно ли я хороша для него? Есть ли у меня шансы? Нужно ли для этого быть безумной?       Шкет начал обо всём догадываться, объясняя подозрения моими красноречивыми взглядами доктору в тощую спину и сопровождающими их вздохами, полными тоски и бесконечного обожания выбранного сердцем (но не мозгом) идола. Конечно же, я всё отрицала, от чего мелкая перевязанная сопля заходилась диким, безудержным хохотом, вынуждая, в конечном счёте, поднять белый флаг. Но всё слыло бы не настолько скверной историей, если бы не новые обязанности Дазая на время отсутствия нашего дражайшего сенсея. Его без объяснений приневолили сопровождать меня везде и всегда. Мы больше походили на нерадивых родственников, которые вынуждены проводить время вместе по указу обоих родителей с целью насильственного примирения общих детей. В один из таких вечеров у меня была назначена долгожданная встреча с лучшей подругой. Дазай был принудительным аксессуаром: от него нельзя было ни избавиться, ни попросить уйти. Данная инструкция ужасно раздражала, но сенсею, кажется, было виднее. Быть может, и правда повышен шанс возникновения проблем на данный момент? Всё-таки не на бакалейный магазин работаю. Но, как только я увидела Куми, улыбка с моего лица исчезла так же быстро, как желание Дазая жить. Она выглядела несколько нервозной: чего-то дико боялась, постоянно дёргалась, часто смотрела по сторонам и грызла изнутри щёки — я не видела её такой никогда. Обнимая в приветствии, невзначай поинтересовалась её делами, но в ответ получила лишь стушёванный смех и невнятное, суетливое бормотание. Дазай сейчас очень некстати, и было бы отлично избавиться от лишних пубертатных ушей. Без него и в туалет не выйти одной. Даже сообщение написать не получится — пацан полностью разрядил телефон, играя в свои онлайн-войнушки с моей трубки. И я действительно начала переживать: я слишком хорошо знала подругу, чтобы не заметить таких разительных, стреляющих в глаза изменений. Мысли тут же начинают строить домик. Доктор Мори работает на Портовую мафию — кирпич. Отец Куми работает на доктора, а то есть, — тоже на мафию, — ещё кирпич. Сенсей приставил ко мне Дазая неспроста: значит, в городе опасно. И это тоже кирпич. Настроение Куми также можно списать на мафию, так как её семью всегда касались местные распри. Однажды, господин Шизума — её отец, — даже вывозил семью в другой город. И теперь я, какая-никакая, но часть мафии, — незначительная, небоеспособная, но обладающая информацией: о странном докторе, местонахождении подпольной больницы, лечащихся в ней мафиози, а также о многих других вещах, за которые дают вполне себе приличные сроки в тюрьмах.       — Прости, Куми, это — Осаму Дазай. Потом объясню. — Решаю их всё же познакомить, лениво усаживая чопорно одетого гадёныша рядом с собой — у стеночки — во избежание различных неприятностей, особенно — воровства алкоголя с бара. Не без подозрений поглядываю на подругу, пытаясь выглядеть бесстрастной в столь пристальном анализе её мимики и движений. Пожелтевшее лицо теряется в большом, светлом помещении, кишащем разговорчивыми посетителями и шустрыми, молодыми официантами. — Он миленький, но достаточно пришибленный. И прости, что не сказала — забыла. — Звучу виновато, бросая небрежный кивок на загруженного подростковыми делами парня. Куми поджимает губы, понимающе кивая головой.       — Ничего, мы знакомы, — апатично отвечает, тем самым удивляя ещё больше. Её голос звучит простуженным, словно она накануне кричала и сорвала его. Мои глаза округляются. Знакомы с Дазаем, говорит? Тем не менее, он не удосуживается даже головы поднять, разрывая несчастную салфетку на мелкие куски, падающие ему под ноги. Бью локтем мелкому под ребро. — Эй, а здороваться не учили?       — Мы сегодня виделись с Куми-чан. — Не отрываясь от салфетки, пожимает плечами он, лишь слегонца накрениваясь от удара. Не знаю — почему, но выхожу из себя. Пользуясь моментом, засовываю Дазаю в рот все оставшиеся бумажные изделия со стола и, захватывая его руками, упираю себе в колени. Дазай мычит в юбку, отталкиваясь от моих обнажившихся бёдер ладонями, но я держу его что есть сил, выигрывая время. Некоторые посетители таращатся на нас, нашёптывая друг другу явно не самые лестные отзывы о кучке малолетних «невоспитанных» идиотов. Кажется, нас сейчас попросят.       — Может, объяснишь мне? — настойчиво шиплю подруге, усиливая пресс на спину шкета. Заметив от неё слабую улыбку и хриплый смешок, мне становится куда легче, но не настолько, чтобы перестать подозревать её в каких-либо проблемах. — Так что? Ты выглядишь, будто отец выдаёт тебя за обычного воротничка, и ты всю жизнь будешь бедной. Ай! — отдираю руку как от пламени, резво отряхивая её. Мелкий пакостник прокусил мне палец до крови. Теперь на его зубах моя ДНК.       — Мы встретились на улице, — как-то чересчур прямо, ровно, даже — заученно, словно робот, произносит она, абсолютно не обращая внимания на вещи, что происходят вокруг: слишком громкие Дазай и я, расстающаяся парочка за соседним столиком, крайне резвый официант, раздражающе бегающий с заказами туда-сюда, и пересуды близ сидящих людей. — Он, наверное, просто хорошо запомнил моё лицо. И я хотела сказать… — Опять дёргает плечом, немножко — головой, манера речи — прерывистая, несуразная, медленная. — Передают… дожди, потом — похолодание. Как раз отличное время, чтобы пить чай и смотреть фильмы. Да? Кстати, ты смотрела последнюю экранизацию легендарного «Самурая» про подвиги Очи Фукучи? Недавно… вышла.       — Две предыдущие были ужасные, — с осторожностью отвечаю, не моргая и не прекращая следить за каждым движением её волоска на носу. Веду её, как рыбак добычу, в попытках выудить хотя бы что-то из стоячего болота чужой психики. К чему вдруг такая резкая смена темы на кино? Я должна за неё зацепиться?       — А ты вот посмотри третью — мне очень понравилась, чего бы там ни говорили критики. Но, чтобы лучше понять саму картину… почитай сначала о прототипе главного героя — самом Очи Фукучи. Довольно занимательная биография. И детей у него, вроде как, нет. В таком возрасте-то… или есть? Да и забавно, что у вас фамилии похожи. Фукуи, Фукучи… почти одно и то же. Тебе будет интересно почитать о нём, правда. — Она быстро кивает головой, сдирая кожу на пальцах до крови. — Может, и ты Фукучи? И совсем даже не Анзу? Вот бы прикольно вышло…       — Куми, п-прости, но-о… с тобою всё в порядке? — В недоумении моргаю, параллельно проверяя Дазая. — Ты говоришь какой-то бред. Какие фильмы? Какие дети? Какой к чёрту Фукучи? Посмотри на себя, да на тебе лица нет! Алло! Дазай! Хоть кто-то! Что происходит? Эй! Ты принимала что-то? Наркотики? — Я обеспокоенно подрываюсь с места, вытягиваясь через весь стол, дабы оттянуть веки подруге. Зрачки — в норме. Дёсна — тоже. Жара — нет. Но испуг — налицо. Она даже не реагирует, послушно делая всё, что я хочу, как пыльная кукла на шарнирах, которой не играли лет двадцать. Как она вообще сюда дошла? — Дазай, свали по-хорошему. Я тебя прошу. Все наши разногласия останутся в прошлом, и я перестану доносить на тебя доктору. Сделаю, что угодно.       — Ещё чего, — фыркает, впервые отвлекаясь от рванья салфеток. — Я не хочу, чтобы босс мне голову оторвал.       — Так или иначе, её нужно отвезти домой. Она не в себе. Я не понимаю этот испуг… Куми? Ты меня слышишь? — Обнимаю подругу за плечи, мягко кладя подбородок ей на осунувшееся плечо. Она молчит, глядя в одну точку стеклянным взглядом. В мою небрежную голову приходят наихудшие мысли. Я готова даже забрать её в свою больницу и, посредством осмотра, успокоить себя, наверняка исключив изнасилование. А может, она была свидетелем убийства? А не лучше ли позвонить её отцу? — Мы проведём тебя домой. Ты поспишь. Всё станет хорошо. Ты просто устала в университете и всё. — Утешаю больше себя, чем её. Она — не слышит. Смотрю на абсолютно отсутствующего в моменте Дазая, тщётно пытаясь найти в нём хотя бы каплю поддержки. Чувствую себя самым одиноким колоском на планете, беспомощным и потерянным в океане таких же, как он, иссохших колючих прутиков.       — Молодые люди, вы готовы сде…       — Свали, — грубо перебиваю долговязого официанта, сразу же беря подругу под руку и окрикивая Дазая, словно ту собачёнку, чтобы пошевеливался. Лучезарно улыбаясь оторопелому работнику заведения, насмотревшегося на весь наш психбольной водевиль, шкет проходит вперёд и широко открывает дверь. Линия света падает на слабую, осунувшуюся Куми. Я вымученно вздыхаю, растерянно глядя себе под ноги: всё смывается, размывается, выглядит резиновым, не настоящим. Глаза пощипывает от пробивающегося желания заплакать от безысходности и страха. Для чего она назначила встречу, находясь в подобном состоянии? Почему Дазай сопровождает меня? И почему, в таком случае, Куми — одна? Она ведь тоже является частью огромной организации, будучи дочерью одного из бандитов. Потенциально — такая же жертва, как я.       Направляю подозрительный взгляд на пацана; он точно ни черта мне не скажет. Хотя вижу, что — обознан. Происходят очень, очень странные дела. Дела, которые мне сообщать никто не собирается. Дела, что вызывают мучительно тревожные предчувствия и до черта скверные предощущения.