Сломанный дом

      Девять лет до настоящих событий. Йокогама       Я устроила доктору грандиознейший скандал в стенах подпольной больницы. Публично кричала, чуть ли не с пеной изо рта, что я — не какая-то там безвольная игрушка, а отдельный, живой организм, имеющий законные права на личное пространство, свободу и анонимность. Этим я хотела избавиться от мелкого Дазая, что шлялся за мною аки бездомный щенок. А ещё доказать, что я, как никто иной, обязана знать о происходящих в городе мафиозных переделках, раз уж работаю в этой больнице. Меры приличия, правила тишины и порядка были безобразно нарушены. Как бы доктор не старался поймать меня руками, успокоить словами и даже замиловать обещаниями, так или иначе — я не шла на поводу у его обольстительных глаз, расходясь всё пуще, не обращая внимания на предельно заинтересованных пациентов, ожидающих своего часа терапии.       Вразнос пошло всё: мебель, книги, инструменты, лекарства. Картина, как разъяренная фурия-медсестра бросает в своего злокозненного доктора всё, что попадает под её горячую руку, разделила людей, ожидающих лечения, на два лагеря: тех, кто делал ставки, и тех, кто выигрывал прошлые. Среди бандитов мафии, посещающих сей скворечник, давно пошла молва о нашей с доктором, якобы, «интрижке». Данная потасовка лишь укрепила их превратные суждения и поставила меня в ужасное положение — ведь никаких ухаживаний между нами и в помине не было. После всех обвинений в адрес сенсея я выпалила, что к чёрту уволюсь, съеду с его квартиры, и что он не услышит обо мне и не увидит. Довольное шуршание банкнот ознаменовало сей ложный постулат великих выдумщиков.       Браво! Теперь вся больница знает, что я живу у доктора.       Я была зла, как дьявол из Баптистерия. Мой свирепый взгляд скользнул по их разбитым лицам, заставив заткнуться и спрятать свои вшивые бумажки в карманы брюк. Я зарычала что-то о ненависти и со злостью двинула дверью, которую он тут же перехватил. Каким-то образом в моей руке осталась дверная ручка. Я бросила ею в доктора. Уходя, услышала чьё-то косноязычное «эти женщины…». Доктор Мори, конечно, не стал следовать за мною. Как бы там ни было, но его тон и взгляд были такими же холодными, как в недавнюю пору, а действия — картонными, словно он хотел повеселить даже не публику, а прежде — самого себя.

***

      — А неплохая квартирка… — Куми в полной заинтересованности водит кончиками пальцев по стенам, смешно оттопыривая их, дабы не задеть нарощенными ногтями. — Чего ты меня раньше не звала сюда? — Её глаза вмиг округляются от вида большой кровати. — Какая же классная, у-у! — Подруга плюхается на заправленную постель, как в снег новогодней ночи, когда дети в радостях рисуют собою ангелов.       …и мы были теми детьми, сопливыми от мороза, счастливыми, несмотря на всю социальную пропасть, что отделяла наши семьи.       — Действительно, почему? — Вздымаю бровь, с подозрением во взгляде скрещивая руки. — Может, тебя невозможно застать вне учёбы? — А ведь точно: Куми и учёба — это ведь периферия невозможного! Бросаю в неё её же сумкой, выдерживая вид серьёзного лица на грани смеха. Она-то и сама понимает, что знания — совсем не поле её охоты.       — А-ай, — вальяжно отмахивается, дёргая длинными ногами в воздухе. Сумка с гулом падает на пол; вываливается всё содержимое. — Отец настаивает, чтобы я старалась. Не хочу его расстраивать. Всё же, он из кожи вон лезет, чтобы я ни в чём себе не отказывала. — Она на секунду замолкает и с грустью улыбается, словно вспоминает времена, что были в радость. — Без тебя рядом, Анзу, успехи в учёбе кажутся чем-то нереальным… о, а хочешь в следующий год ко мне на юрфак? — в шутку спрашивает. Но, видя моё озабоченное лицо, корчит расстроенную мину. — А может — судмедэксперт? Нет? — не унимается. Я отрицательно мотаю головой.       — Избавь меня от закона, умоляю. — Капитулирую, поднимая руки. — Тебе напомнить, где и на кого я работаю? — Падаю рядом, не весело поворачивая голову к ней. Шумно вздыхаю, шурша чистой постелью. То ли от любовной тоски, то ли от общей усталости мне больше хочется спать, нежели что-то делать. С отстранением смотрю на одеяло. Не хочу говорить, но вырывается само: — Сенсей ещё, чёрт с ним, выедает мозги, чтобы ехала учиться в Европу… — перебираю пальцами. — Германия, кажется. Говорит, всё на нём: там — бабки, бумаги… мне только дать согласие. Дурацкое предложение. Даже не знаю, что и делать.       — Ох, действительно, это же все начальники так себя ведут. — Она двусмысленно закатывает глаза, подталкивая меня плечом. — Предлагают обучение в Европе! Анзу, это какой-то подозрительно счастливый билет. Тебе не кажется, что твой доктор чересчур открыто к тебе относится? — Вяло пожимаю плечами в ответ. — Он ведь холост, да? — всё спрашивает, в ожидании хоть какого-то вразумительного довода. Я растерянно пожимаю плечами, после чего с неуверенностью мотаю головой, мол, кажется, да, холост. — Ну-у, — цокает языком, — тогда всё ясно. Но, сперва: знаешь, о чём я подумала? Мы никогда ни с кем не спали, когда занимались платными свиданиями. Клиенты, которые проявляли некую активность, скажем, финансовую, всегда норовили залезть нам в трусы. Слёзы, горечь, беременность, психушка, выкидыш… это могло бы стать расплатой за лёгкие деньги, как и у многих конкуренток, не свернувших с пути вовремя. Взрослые мужчины — сомнительное увлечение. Мы, зачастую, для них лишь средство заткнуть травмы.       — Ты бы ещё с Данте и кругов ада начала. — Закатываю глаза. — Кажется, кто-то просто пересмотрел сериалов, — грубо отвечаю, недовольно косясь на Куми. — Ты слишком глубоко берёшь. Мало кто согласится копаться в гнилых кишках да ещё и в подпольном лепрозорие. В больнице работа сложная и незаконная, но тебе, видимо, — с нескрываемым раздражением акцентирую, — не понять и этого. Так получилось, что в медицине я с горем пополам да разбираюсь. Потом — меня обучали и обучают. Делает это один из лучших специалистов в моей жизни. Понятное дело, я много чего не знаю и многого не понимаю. Но, куда проще устроить моё дальнейшее образование и закрыть пробелы в той же дурацкой Европе, чем искать нового доверенного человека на моё место. В этом нет подтекста, Куми. Другой вопрос — хочу ли я туда ехать.       — Конечно, ты ведь чёртова всезнайка! Но в людях разбираешься отвратно. И ходишь потом с разбитой об унитаз головой. Ты вообще сама хоть понимаешь, что говоришь? — не на шутку расходится, взмахивая руками. — Слухи расползаются, Анзу! Этот доктор — плохой парень. Не рой себе яму ещё глубже — не вылезешь. Я не всегда смогу подать руку. А ближе тебя — сраной энциклопедистки — у меня никого. — Она останавливается, восстанавливая дыхание, и с полной серьёзностью продолжает: — Мой отец — мафиози. И это то место, с которым тебя разлучит только пуля в темени, как и случилось тогда с моей матерью. Я жалею, что связала тебя с этой историей. Это моя вина и только моя.       Смотрю на неё, поджимая губы. Мать Куми погибла через два года после рождения дочери. И погибла потому, что Шизуму-сана вывели на шантаж. Чувствую укор совести и явное зерно правды. Но она, по видимому, не собирается заканчивать разговор:       — Значит, это ты втрескалась в него, — поздравительно утверждает. — Хорошо… что ещё хуже! О, господи, Анзу! Нет!.. так, ладно, я спокойна. Спокойна… — Куми делает глубокий вдох и выдох, ёщё раз — вдох и выдох. — Я постараюсь ещё поднять тебе веки на происходящее. Отец говорил, что доктор твой был военным врачом. Ты знала? — Я утвердительно киваю, напрягая челюсть. Она откашливается, прочищая пересохшее горло, спокойно продолжая: — Тогда ты знаешь, что у него звание какое-то высокое есть, так как участвовал… — пытается найти слово, перебирая пальцами… — в самых тартарарах. — Вставляю, что он сержант первого класса, на что она активно кивает. — И это в двадцать шесть лет-то. Говорит о чём-то? А? Так вот. Поговаривают, в том воинском подразделении случилось нечто странное: многие лишились рассудка, были массовые самоубийства. Так жуть, или сказочки, как думаешь?       — Жуть, потому что война, — чеканю. Тяжесть железа, которую приобретает наша беседа, увеличивается с каждой секундой. Ещё немного — и мы точно подерёмся. — Наших солдат было в сотню раз меньше врагов. Это даже в новых учебниках истории есть. Если бы ты их читала, конечно…       — Только не переходи на личности, окей? — обиженным тоном обращается ко мне. Сглатывая слюну, тихо, через силу, я извиняюсь. — Допустим, — соглашается, принимая сидячее положение, — в этом нет ничего необычного. Тогда, как тебе такое: каким образом столь малое количество солдат могло настолько долго сдерживать оборону? Будучи в кольце, Анзу! Это ведь невозможно! А потом, резко, в один момент, р-раз, и солдаты совершают массовый суицид. Но, тем не менее, доктор жив и вполне здоров. И две девочки. — Куми выделяет этот момент. — Там были две девочки. Как я узнала со слухов, одна из них жива, но — жутко травмирована. Твой доктор пользовался её способностью. Использовал и выбросил. Ребёнка. И этот мелкий Дазай…       — Только не Дазай, прошу тебя, — перебиваю. — О девочке… она изувечена? — Куми мотает головой, указывая пальцем на черепную коробку, дескать, девочка поехала башкой. — Так, стой. Откуда… — пытаюсь переварить, в итоге — лишь мотаю головой. — Он ничего не говорил ни про девочек, ни про способности. Я даже о его способности не знаю, да и предпочитаю избегать слухов. Чёрт, ты что, слушаешь сплетни?       — Нет, ты просто невыносима. — Громко, укорительно выдыхает. — Ты постоянно делала глупости! То с придурком Нобу, то… о-ох. К слову, твой бывший в городе. Это куда лучше мафии. Пойди, трахнись с ним и успокойся, если проблема в этом.       Я начинаю уже стискивать зубы. Сама Куми не может усидеть на месте, впиваясь ногтями себе в ладони. Считаю про себя до трёх и иду открывать окно, вместо того, чтобы вписать ей за бывшего. Вдыхаю ночной воздух вместе с песнями цикад. Оборачиваюсь на неё: уже сидит в телефоне и, судя по лицу, жалеет о сказанном.       — Я прислушиваюсь к твоим словам всегда, Куми. Если дело в том, что с ним я провожу больше времени — в этом виновата работа и твоя учёба, а не моя сраная симпатия, с которой, максимум, что я могу сделать — это засунуть в задницу.       Куми обладает одной неприятной чертой — ревностью. Иногда она проявлялась слишком агрессивно. Например, в старших классах Куми довела одноклассницу до того, что та вынуждена была сменить учебное заведение, потому что проткнутая карандашом рука являлась её своеобразным ответом на право той девочки дружить со мной. Что касается вечера — он был испорчен мутным осадком, осевшим на нас из-за разногласий во взглядах.       Тем не менее, она всё же заставила меня посмотреть с ней один из новых фильмов про Очи Фукучи — национального героя всей Японии, абсолютную гордость и пример для сограждан. Я не понимала такой внезапной зацикленности Куми на нём, но, чтобы не поссорить нас окончательно, смирилась, два часа молча пялясь в сцены смертельных схваток Фукучи с вампирами. Безусловно, смертельными они были для последних.       И роковой бы стала наша сиюминутная перепалка, если бы я не согласилась с тем, что у нас с ним абсолютно одинаковая ушная раковина.       — Я спать. Ты меня сегодня раздражаешь жуть как, — говорит мне и отворачивается, накрывая себя одеялом по самую макушку. Дружба — это не всегда легко и весело. Любые отношения требуют кропотливой работы и адского терпения. Но, спустя полчаса, я засыпаю рядом с ней.       А мой сон чуток, словно один знакомый врач на первом приёме…       Полоска неяркого света режет по закрытым векам, словно лезвием по венам, и тут же исчезает. Раскрываю глаза, не двигаясь. Вижу кромешную тьму, пульсирующую шумами от участившегося сердцебиения. Ночная тревожность или плохой сон? Прислушиваюсь. Крепко прижатая спиной к моей, в полной беспечности сопит Куми. Мышиный шорох едва-едва доносится с коридора. Либо это чёртова сколопендра, либо — какая-то другая зараза: но в квартире точно кто-то есть. Уповая на то, что это — совсем не гигантская многоножка, бесшумно стягиваю с себя одеяло, опускаю босые ноги на холодный пол. Достаю из-под кровати прибереженный пистолет, подаренный сенсеем. Обойма — полная (этому меня как раз научил мелкий). Крадучись, приближаюсь к стене коридора с пушкой наготове. Улавливаю тень, что тут же исчезает, и сразу жалею о собственном легкомыслии. От животного страха сводит желудок. Пытаюсь панически нащупать руками выключатель. Чёрт уже с этим геройством! Не успеваю включить свет, как мой рот крепко зажимают ладонью, а руку с пистолетом поднимают выше головы, и лишь чудом я не спускаю курок. Мычу, выпячивая глазницы, поглощающие зернистую тьму.       Как обычно — что-то идёт не так, что-то постоянно идёт не так…       — У-би-та, — произносят заговорщическим шёпотом, разворачивая меня, как в танце. — Слишком громко встаёшь. Ты же девочка, а не медведь. — Лёгкий, отрывистый смешок. Мои запястья отпускают. Я выдыхаю. — Без приглашения, форс-мажор, meine liebe. Verzeihung. — Короткое извинение, вероятно, на немецком.       — Издеваешься, — вполголоса, испуганно шиплю, оборачиваясь на дальнюю кровать, где сопит подруга: её и ракета не поднимет, а меня сто раз пристрелят. Затем — обратно на его очертания во мраке. Тишина звенит, но присутствие здесь Ринтаро куда громче неё. Почему здесь? Почему сейчас? Не в его стиле врываться ночью к девушке… девушкам. И, ещё одно, очень важное: мои ноздри активно двигаются, пытаясь уловить хорошо знакомый металлический запах. Тревога, что клубком сидит внутри, нарастает. — Мне кровью несёт, — не медлю, бесцеремонно пытаясь нащупать на нём раны. Улавливаю звук растянутой улыбки, который я слышала уже столько раз, что готова повторить по памяти с точностью до децибела.       — Да? — искренне удивляется, в полном спокойствии отряхивая с себя придуманную пыль. — От тебя ничего не скрыть, Анзу-чан, — шёпотом произносит. — Но, я и не собирался утаивать. — Мои руки, блуждающие в поисках увечий, медленно опускаются по швам. Кажется, я всё понимаю. Набитый потрохами клубок в груди оседает к пищеводу. — Нужно поговорить, солнышко. — Он с трепещущей нежностью проводит костяшками пальцев по моей щеке, но я демонстративно отдёргиваю их, словно нечто омерзительное. Док хмурится, выражая чувства вздохом. — Такая грубая недотрога, вот же. Обиделась, что ли? Ну не стоит, — не перестаёт миловаться. — Я всё объясню. Позволь только задать один безмерно нескромный вопрос: кто спит в твоей кроватке? — Показывает рукой в ту сторону. Вздымаю бровь в изумлении.       — Сначала объяснения, — игнорирую его любопытство, всё ещё ярко чуя кровь. Но, видя, что он не сдвинется ни на шаг, если не отвечу, добавляю: — Я не обязана отчитываться. Это — моральное насилие и нарушение границ, которыми и так постоянно пренебрегают.       Он на секунду задумывается, почёсывая заросший подбородок.       — И то верно. Что ж… — Сенсей отворачивается от меня, делая два-три шага по тесному коридору в сторону выхода; скрещивает предплечья за натянутой спиной, делая головою размашистый кивок, что означает… — нет. — Поворачивается ко мне, опираясь о стену плечом. — Мы останемся здесь и будем мило перешептываться в уборной, как двое несмелых влюблённых. Для начала — ещё раз прошу прощения за столь вопиющий визит. — Он кладёт свои руки мне на плечи, машинно разворачивая к ванной — единственному месту в этой крошечной квартире, где нас точно никто не услышит. Я послушно семеню ногами, ощущая бесстыдно мягкое тепло на коже. Почему мы не можем выйти на улицу или, хотя бы, лестничную площадку? К чему такая конспирация? До конца надеюсь, что его появление здесь никак не связано с тем, что я прямо сейчас ощущаю носом.       Кровь. Даже если оттирать её химикатами, то обилие оставит на коже едва уловимый запах децилового альдегида, что характерен, как раз, самой крови. Любые операции исключены, так как всё это время больница была на мне. А Ринтаро — он ведь точно мог кого-то кокнуть.       Мы заходим. Стараюсь не выдавать патологического страха смерти. Неуверенно скрещиваю руки на животе, держа при этом ствол, который так и остался у меня. Нахожусь у самой стенки, за его спиной: меня дико тошнит. Доктор включает воду в раковине, прибавляет минимум света над зеркалом и смотрит прямо на себя, словно на допросе у своего второго «я». И оно, всезнающее, вопрошает: «А сколько дерьма за всю жизнь ты сотворил, мой милый друг?» Отхожу немного в бок, дабы видеть его отражение отчётливее. И, чёрт возьми, он улыбается. Скалится, как ненормальный.       — Всё вышло лучше, чем я того ожидал, моя милая Анзу. — Останавливается. — Анзу. Анзу, Анзу, Анзу… до чего красивое имя. А ты знала, что в шумеро-аккадской мифологии так называли божественную птицу? Посредника, поглощающего злое и доброе начала? — Задумывается. — Почему я только сейчас об этом подумал? Дурак. Это имя тебе очень идёт, милая. — Через отражение он смотрит на меня, как мне показалось, не договаривая чего-то крайне важного. И это что-то — один единственный потерянный кусочек пазла из общей картины в две тысячи фрагментов его загадочных суждений.       — Анзу — это чёртов абрикос, — отвечаю, будучи ничуть не удивленной его манере усложнять простое. Теперь зубоскальная улыбка приобретает более адекватную разновидность. Он напряжен, словно в венах струится адреналин вместо дерьмовой крови. Я молчу, рассеянно царапая ногтем дуло. Он ест мои нервы не хуже пациентов.       — Убери-ка лучше пистолет, — рекомендательным тоном произносит он. Я неуверенно поднимаю голову. — Не хочу, чтобы ты отстрелила себе палец. Хорошо? — спрашивает. Я тупо киваю. — О-о, что же, ты опять боишься, солнышко… — Озадаченно усмехается, опуская голову так, что из-за струящихся вниз волос я больше не могу видеть его лица. Опускаясь по стенке в коленях, кладу оружие на пол. — Ты ведь хорошо знаешь меня. Пожалуй, лучше всех. Разве нет?       — Поэтому и боюсь. Логично ведь. Разве нет? — имитирую его тон.       Доктор в неясности пожимает плечами, всё так же упираясь руками об раковину.       — Со мной Куми, дочь Шизумы-сана, — в конце концов даю ответ на его старый вопрос. — И я бы не сказала, что она любит хотя бы кого-то, кто каким-то образом причастен ко мне.       — Глубоко восхищён её позицией. Как и отцом. Милая семья. Сколько смысла, по обыкновению, вкладывают в это простое слово — «семья». Кровное родство, самые прочные узы в жизни и что-то там ещё… чушь. Не находишь? Скорее даже — порочные.       — Не мне об этом говорить. Я бы всё отдала за семью, которой будет ко мне хоть малейшее дело.       — У тебя занятная родословная, Анзу-чан. Ты помнишь наш разговор?       — Какой из? Мы много о чём говорили. — Делаю мысленное замечание его бестактному упоминанию моей идиотской семьи. — Не всегда наши разговоры были тем, что стоило запоминать.       — Ха-ха, дерзишь моим же оружием… что же порой женщины делают с мужчинами… — Ухмыляется, выдерживая долгую, неуютную паузу. Смотрю на него: устал. Но, чертовски красив в этой своей потрёпанности. Было бы хорошо дотронуться до него снова. Хотя бы — к предплечью; к венам на запястье под рукавом рубашки. А потом спуститься к выпирающим косточкам на длинных пальцах. — Так что, ты выйдешь за меня, Анзу-чан?       Меня будто Старым Заветом по голове огрели.       И на секунду даже показалось, что вижу в темноте.       — Ещё раз. Что, прости? — Моё лицо искажает гримаса недоумённого удивления. Жду, когда он наконец засмеётся и признается, что оговорился, пошутил, просто так сказал… но, этого не происходит. — Нет, ха-ха, Ринтаро, нет, — нервно хихикаю. Чувствую, как терпение ходит на грани. — Мне неприятны подобные шутки — они унижают меня. — Хлопаю ладонью по грудной клетке, слезливо смотря на него. В последнее время в его обществе ощущаю себя прямо тем Икаром без крыльев.       — Давай поговорим. Диалог — ведь лучшее решение. Такое случается, когда приходит время, и понять это тоже легко. Например — возьмём меня. Я хочу слушать твой голос. Просто — и больше ничего. Один голос. Когда ты боишься, он звучит так, словно ты готова стереть весь этот город с лица земли, чтобы защитить себя, спрятав в кокон. И это — о, чёрт возьми, — это возбуждает, Анзу. Именно Ева соблазнила Адама своими речами. В такие моменты даже я опасаюсь подобной силы, исходящей от всего лишь юной девушки. Позволишь?       Я и не заметила, как он стоял, возвышаясь, напротив. Смотрю ему в глаза: они отражают мои. Вода заглушает звуки, но оставляет те, которые воистину нужны. Что же получается, он не трепался, когда рассуждал о глупом браке? Я коротко киваю головой, отводя взгляд. Он опускается рядом, близко-близко, касаясь своим плечом моего. С одной стороны — хочется рыдать от радости. С другой — выстрелить ему в ногу, стянуть Куми с кровати и испариться к чёрту на Марс. Весь этот фарс, что он выдаёт, громыхает по моей голове всеми Заветами, Торой, Кораном, Египетской книгой мёртвых и толковым словарём в довесок.       — Но почему я? — В такие моменты мой голос оседает настолько, что даже я его не слышу. — Это дикость. М-мы не смотримся вместе. Я хочу сказать, что ты… ну… ты совсем другой. Я другая.       — Послушай, — растягивается в ухмылке. — В дни моей молодости, Анзу-чан, — а я был уж совсем неплох в молодости, поверь на слово, — даже самая прекрасная девушка могла вызвать отвращение мельчайшим пятном на белье или безобидно брошенным глупым словом. От любой же твоей нелепицы я прихожу в щенячий восторг. Что, если не нонсенс! Для меня это знак, коего не было, пока я не повстречал это милое существо, что столь ко мне недоверчиво. И я здесь, с тобой, в самый неудобный, неподходящий момент, потому что не могу иначе. Подожди я ещё больше — точно бы выкинул что-то до ужаса мальчишеское.       Сижу рядом с ним, будто у меня на шее граната. Вспоминаю, что нужно дышать и вовсе не обязательно быть натянутой по стене, словно струна. Что там Куми говорила, когда я влюбилась в молодого клиента? — «Малолеткам любят стелить в три короба»? Глоток слюны больно застревает в горле, ломая все окостеневшие устои моей недолгой жизни. Но не этого ли я хотела услышать? Не это ли чувство так желала ощутить? Не от него ли? Ещё как от него! Если бы передо мною была взрывчатка и минута на детонацию — меня бы трясло точно так же, а может — и менее того.       — Видишь, минувшее безрассудство не сошло тебе с рук, — продолжает, шепча мне это, порывисто, в скулу. — А между безумством и благоразумием мы нашли друг друга. Ты и я. — Он аккуратно касается моей пряди, но я резко отворачиваю голову, наклоняя её вниз. А мог бы быть поцелуй. Стук сердца ещё пуще подпирает тошноту. У меня кружится голова. Я сжимаю основание шеи, надавливая на ложбинку, но понимаю, что у меня есть две секунды…       …на это.       — Что-то… произошло. — Доктор было хотел спросить, а не больна ли я часом? Но я попросту блеванула в туалет, держа унитаз так, будто хочу растрощить. Бросаю в сторону доктора короткое «стресс» и сжатый кулачок, продолжая посттравматическую трель орального пищевыведения. Знобит, словно от гриппа. Трясется всё: плечи, руки, икры. Между лопаток пробегает мерзкий холод. Меня рвёт. Поддерживаю себя касанием ладони на солнечном сплетении, находя в этом сиюминутную психотерапию. Начинаю намеренно глубоко дышать, после чего желание выблевать внутренности медленно исчезает, как и, надеюсь, желание Ринтаро на мне жениться.       С трудом встаю. Машинально тянусь к умывальнику полными бетона руками. Пью воду из-под крана; горькая. Вытираю мокрый рот рукавом. Самой себе кажусь полупризраком с костяными ногами, что снует по холодным коридорам покинутого старинного здания, волоча за собою столетние кандалы. А ведь в ванной должно быть тепло. В ней и было тепло.       Слышу шаги. Он обнимает меня сзади. Любовно, бережно, как никогда раньше. Кладу свою руку поверх его замка на животе, потому что ничерта не владею ни собственной волей, ни разумом в те самые моменты, когда он рядом.       — Прости… — говорю, принимаясь чистить зубы в кольце его рук. Вода так и продолжает накручивать йены на его счёт, играя роль стирателя ненужных звуков. — Я не знаю, что говорят в таких случаях. Меня никогда не звали туда… э-э…       — Туда — это замуж? — смеётся. — Я тоже новичок в подобных предложениях, не переживай. Здесь мы с тобой в равнозначной ситуации, дорогая. К тому же, я знаю, как ты не любишь вычурностей. И, если бы я сделал это на крыше дома под звёздами с опущенным коленом и кольцом, — тебя бы стошнило прямо мне на лицо.       — Тогда можешь воспринять моё молчание, как знак согласия. Иначе — иначе я умру от стыда.       Он усмехается, долго целуя меня в макушку.       — Роскошно. Я и не собирался воспринимать твоё молчание как-то иначе, — говорит мне в волосы, согревая дыханием. — Каждый день ты говорила мне «да», но иными словами. И я хорошо читаю между строк, чтобы не испортить наши отношения тратой времени. Мне ценна каждая минута, потому что ты прекрасна, Анзу.       Сплёвываю зубную пасту и слышу, что прекрасна. Как хорошо, что тусклая лампа над зеркалом имеет свойство перегорать. Словами не описать то, насколько я не знаю, куда себя деть. Я боюсь смотреть в зеркало, опасаясь во мраке увидеть то, насколько мы разные. Я страшусь найти там доказательства того, что всё это — сон, или, того хуже, — чья-то злая шутка. Я не думаю о спящей за стеной Куми, которая ненавидит доктора. Я не думаю о его руке, которая бетоном лежит поверх моего бурлящего живота, и давит, давит, давит… он прижимается сзади, упирая меня бёдрами об умывальник, и дышит в макушку, вдыхая запах волос. Я слегка наклоняюсь, горблюсь, смотрю в слив, куда с шумом льётся вода.       — Ты должна знать ещё кое-что, — шепчет на ухо. Поступательно проводит носом, чтобы дотронуться губами к шее. Стою в оцепенении: точно околдованная. В ложбинке у плеча всё горит. Я громко дышу. Но, вода громче страха. — Вскоре наша жизнь немного изменится. У тебя будет всё, чего только пожелаешь. Это же так прекрасно… ты будешь далеко от больницы, далеко от всей этой скудости. В больнице больше нет нужды для нас. Наша история в ней подходит к концу и начинается пролог новой — совсем другой.       — Мы куда-то уезжаем? — затуманено спрашиваю, закрывая глаза от неги очередного затяжного поцелуя в шею. В попытках не издать ни единого сладострастного звука стискиваю зубы. Сжимающая мой живот рука скользит вверх к груди по-собственнически обхватывая её через одежду. — М-м-и, а как же мафия?..       Ринтаро довольно хмыкает. Неожиданно резко, даже грубо, поворачивает меня к себе, лукаво улыбаясь в самые глаза. Он цинично берёт меня за подбородок, надавливая за его низ, и поднимает мою голову выше. Я сглатываю, приоткрывая рот. Обветренные губы подрагивают. Смотрю прямо на человека, который станет мне мужем, перед которым испытываю страх с сильной, извращённой любовью. Слова Куми отзываются в памяти, но это — всего лишь дурацкие наборы букв, мишура, застилающая глаза. Он приближает своё лицо к моему, повторяя мои дрожь, удивление, даже открытый рот.       — Я и есть мафия, солнышко. Самая настоящая Портовая мафия.       Как музыкант, перебирая аккорды, аккомпанирует певице, — быстро, чётко, прорезая время, так и я — вижу тот самый пазл, воссоздающий картину всех догадок, от которых я отмахивалась, будто они — надоедливая мошкара, нагло бьющаяся в глаза. Амбиции Ринтаро было сложно назвать таковыми. Куда ближе ему — жажда власти, стремление быть той самой правящей элитой беззакония. По итогу — триумф. Вот, что читается на его губах, когда он говорит правду.       — Что же, ты переменилась на лице, милая, — наигранно и с опечаленным тоном произносит. — Но, можешь не волноваться. Я рассчитываю жизнь не на шаги — на километры вперёд. И каждый, с этих пор, кто посмеет сделать тебе больно, будет гореть в своём худшем аду, потому что я приду туда к нему лично. И, будь уверена, Анзу-чан, я даже не буду слушать о причинах такого отношения.       Моя мать сойдёт с ума от радости, будь она проклята.       — Ситуация, в целом, достойна осуждения, — единственное, что я ему говорю прежде чем поцеловать его впервые: нормально, не играя в игры, со всей искренностью, принимая, наконец, его сторону. Притягиваю к себе обеими руками, касаясь колючей щетины пальцами. Прижимаюсь к его губам — сама, первая, — касаясь его языка своим. Но он отстраняется, мягко обхватывает мои руки поверх и аккуратно спускает их, виновато улыбаясь мне в губы.       — Ты хочешь лишить меня рассудка, юная леди? — с придыханием спрашивает, подсаживая меня на умывальник. Господи, пока он смотрит — я могу лишь чувствовать.       — А вы, оказывается, робки, доктор Мори? — Неторопливо расстёгиваю его рубашку, распластывая ладонь на гладкой груди. Он берёт мою руку в свою и целует во внутреннюю сторону.       — Ничуть. Но я предпочту чуть больше уединения для такого серьёзного поступка, моя милая леди. — Он опять касается губами ладони, её ребра, запястья, где соединяются вены. Прижимает руку к себе и задерживает поцелуй на лбу. Я ёрзаю, сдавливая его бёдра ногами. — Но ты так сладко откликаешься, что, боюсь, мне станет сложно вести себя как джентльмен.       По итогу, чувство его джентльменского такта всё же было сильнее моего желания близости. Куми похрапывала глубоким сном на кровати и вряд ли бы могла услышать хотя бы что-то, но доктор посчитал наше поведение бестактным. Воду мы всё же выключили. Он рассказывал мне разные дурацкие вещи, гладя по голове, сидя на полу ванной. Я чувствовала себя чертовски счастливой, готовой простить ему что угодно. Наслаждаясь до рассвета неторопливыми ласками, мучительными поцелуями и дразнящими касаниями через одежду, я обманывала себя, что запах крови мне всего лишь чудился.       Запись из дневника №11       День смерти предыдущего босса мафии стал чуть ли не днём моей свадьбы. И правда — вычурности претят, когда ты юн. Когда взрослеешь — они становятся испытанием на человечность. Мне не нужны богатства. Я лишь хочу превратить себя в груду земли и металла, в памятник заключённого в обломки домов человека. Ведь я могу. Мне претит сама жизнь. Само понятие «жить».       Я человек, что получил ответы на вопросы. Ведь загадки — разгаданы. Все гнёзда — разворованы. И песенки, человек, твои, спеты. Что мне ещё сказать?.. чем удивить? Тем, что все люди равны? Ересь глупца, отринувшего зло.       Я бы подписала свои мемуары именем Мори Анзу. Фамилия, что не нуждается в объяснении, скажет больше всех слов, собранных в кучу страниц. Слыву ли я за несчастную женушку? Женщину, которую не починили? Тогда я бы начала так: «Солнечный день, пятница. Он был чуть ли не на пятнадцать лет старше неё. Не искал ни любви, ни желаний во плоти. Он играл роль циничного злодея в её любимом фильме, где все умрут…».       Анзу никогда не было. И истории этой, возможно, тоже сроду не существовало.