Сломанный дом

Есть тысячи способов прожить жизнь. Сколько из них знаем мы с тобой? Чжан Вэй. Старый корабль

      Настоящее время. Йокогама       Еду в автобусе, со стойким подозрением косясь на людей, что пялятся на меня. Натягиваю поля новой шляпы к низу, скукоживаясь под чужими взглядами. Отмена ксанакса бьёт по психике, а психика — следствием — по физике. Всё тело дрожит, в особенности — руки и плечи, а это излишне привлекает внимание. Дышу я тоже тяжело: как старик, только-только переживший инсульт. По-хорошему, стоило бы вызвать такси, но сейчас я в очередной раз прячусь от Мори, а этот дьявол знает, что общественным транспортом его Анзу-чан не ездит.       Но, с недавних пор, — ездит. И не только потому, что чёртов Мори заморозил ей счета.       — Прошу прощения, могу ли я чем-то помочь? — Слышу рядом с собой, подпрыгивая от прозвучавшего с бухты-барахты мужского голоса. Вздымаю бровь. Незнакомец, к моему счастью, спешит объясниться: — Стук ваших зубов слышен с конца автобуса. — Он показывает большим пальцем назад, счастливо улыбаясь. С неким содроганием в горле, сглатываю.       Меня же никто не собирался искать в обычном городском автобусе? Поднимаю голову на дюйм выше: говорит какой-то не безучастный, но абсолютно неизвестный мне человек, да ещё и с улыбкой типичного филантропа. Сразу посещает чувство, что если улыбка с лица этого молодого человека сойдёт хотя бы на секунду, то все акции мира упадут до уровня молекул и понятие бирж в свете станет нарицательным.       Невежливо долго смотрю, глупо моргая. Ладно… просто таращусь на его забавное лицо. Примечательно, что мужчина не открывает глаз. Слепой, что ли?       — Я правда могу вам помочь, — всё продавливает своё предложение, так и не спуская улыбки с лица. Мне кажется это чрезвычайно странным. Капля долбит камень не силой, как говорили в Древнем Риме. Каждое его слово напоминает пуговицу, которую мучительно долго вдавливают в старый кожаный диван.       Чёрт, если этот безымянный персонаж и по правде слепой, то моё сердцебиение явно ему о чём-то говорит.       — Деньгами? — пожимаю плечами, беспокойно пряча под шляпой глаза и весьма грустную иронию. Наверное, и говорить не стоило, но… а вдруг это поспособствует утрате интереса? Или же — наоборот? — Моя остановочка, пардон муа. — В шутку отдаю незнакомцу честь, ни капли не заботясь о том, что он ж ничерта не видит. Сжимаю поручни, утыкаясь глазами в вымытый, блестящий пол, под которым чувствуется чуть ли не радиус качения ведущих колёс этого автобуса. Поскорее бы остановка, не то остановятся не колёса, а моё сердце.       На улице сразу же оборачиваюсь на транспорт, чувствуя внутри странную тревогу. Подозрительный незнакомец блаженно улыбается через окно, так и не поднимая век. Точно слепой. Дрожь пробирает тело и я резко отворачиваюсь, прогоняя эту жуть из головы. Мало странных ребят в Йокогаме, что ли?.. предостаточно. Автобус отъезжает, а может — так едет моя голова. Вскоре внимание забирает другое.       Солнце. Единственная звезда Солнечной системы, что режет глаза чуть ли не кухонными ножами в обеих руках тучного мясника. Жар в теле напоминает раскаленное дно старой рисоварки. Всё это следствие отмены препарата. Касаюсь холодной ладонью горячего лба, пропуская по всему телу мерзкий, околопростудный озноб. Как долго я протяну без ксанакса? Было бы здорово, если — сутки. Но, кажется, сутки я себе уже давала.       Миную оживлённый парк, выходя прямо к зданию Специального Отдела по делам Одарённых. Очкарик знает, что сегодня у него встреча с весьма образцовою женою бывшего босса. А ещё — что неукоснительно должен мне желание. Смотрю на наручные часы. Если продам их, смогу безбедно прожить год: тайно, где-то на Филиппинах под пальмой. Надеюсь, небольшое опоздание на час выведет вечно серьёзного Анго из себя.       Предусмотрительно, Сакагучи ожидает в фойе: весь такой сердитый, беспощадный в своей правильности и ненужной назидательности. По его перекошенному, но всё ещё миловидному лицу вижу, что шалость с опозданием — удалась. Натягиваю на себя идиотскую ухмылку и намеренно медленно плыву, рассматривая окружающие меня предметы с видом вдохновенного маэстро.       — Какова цена этой вазы? — С энтузиазмом провожу по ней подушечкой пальца, даже не здороваясь с Сакагучи. — Прекрасно, прекрасно… рельеф — недурственный… вот могли раньше такое делать, могли…       — Думаешь, мне заняться больше нечем?! — сходу заводится Анго, перебивая меня и прекращая облокачиваться локтем о кофейный аппарат. Он, буквально, мало не оставляет на железном бедолаге вмятину. Кто-то из работников испуганно забирает свой кофе и быстро ретируется — подальше от злого, видимо, шефа.       — Я? — наигранно указываю на себя, издевательски делая вид, что ничерта не смыслю. — А с чего бы мне думать, чем тебе заняться? Я ж тебе не мамочка.       — А-ай! — Закатывает глаза, громко вдыхая воздух носом. — Я просто сделаю то, что должен, просто сделаю это… сделаю и всё, — успокаивает сам себя, управляя дыханием, как это делают в различных техниках респирации. Спустя медитативную вынужденную паузу, он, хоть и лениво, но подзывает меня рукой и направляется к лифтам. Когда мы останавливаемся, Анго, кривя губы, смотрит на меня. Не без осуждения во взгляде спрашивает: — Да что с тобой вечно не так? Ты окончательно снаркоманилась? Ожидаемо. — Он грубовато приподнимает поля моей шляпы, дабы удостовериться, а там — ярко-розовые мешки да зрачки на всю радужку.       — Благодарю, сир, — присаживаюсь в кривом реверансе, параллельно отбивая его руку с такой же нахальностью. — Я готовилась к этой встрече со вчерашнего вечера: всё интимное мыло в доме использовала. Пришлось за новым в круглосуточный маркет ползти. — Натягиваю спесивую ухмылку до рези в уголках губ, где чертовски сильно сохнет кожа. Удостаиваюсь тяжеленного, как старый карбюратор, вздоха.       А лифт на месте. Двери плавно открываются: оттуда выходят люди, словно выпадающие сардины лучшего качества. Все молчаливыми, формальными кивками здороваются с Сакагучи, все в костюмах, все — одинаковые. Их глаза мельком пробегают по его спутнице — доселе незнакомой стенам министерства. Он пропускает меня вперёд жестом руки, бормоча себе под нос, а мне в макушку, что я — черепаха.       — Ты всё же придумала желание, — в недружелюбной манере утверждает, когда мы остаёмся в давящей кабине одни. Оба смотрим в отполированную как зеркало металлическую дверь, стараясь лишний раз не видеть друг друга напрямую. Ухмылка не сходит с моих губ, а вот Анго, готова поспорить, стоит с крайне недовольной миной. — Полагаю, оно весьма дурацкое?       — Да нет, чего это? — сама себя поражаю искренностью тона. — Хочу заняться практикой одного иностранного языка. Я знаю несколько сло…       — Да ты с ума реально сошла?! — перебивает, вбивая кулаком красную кнопку «стоп». Застываю на месте, чувствуя, насколько некомфортно стягивается сухая кожа у губ. Анго испепеляюще смотрит на меня, как на умалишённую. Запоздало поднимаю брови от громкости его удара по кнопке. Хорошо, что эта кнопка — не я. — Это точно не ко мне, — уже спокойнее произносит, беря себя в руки. — Прости за это. Ты заставляешь нервничать.       — А к кому? — искренне интересуюсь, разжигая нервы Сакагучи всё пуще. — Мне нужна встреча с Достоевским. А ты идиот, если не понял. И это уже твои проблемы, Сакагучи.       — Да за что мне это, а… — закидывает голову наверх, умоляюще смотря в потолок кабины да прямиком на источник яркого света. Щипает переносицу, снимая очки. Что-то там делает со стёклами. — Ты опоздала. На день. Или два. — Пожимает худыми плечами. — Или… да не важно. Его увезли. Поэтому, — вдруг, он становится фальшиво радостным, — до не скорых встреч! — Анго претенциозно злостно улыбается и машет мне рукой на прощанье. — Моё время для тебя закончилось. Аривидерчи!       Он тянется к кнопке первого этажа, но я перехватываю его запястье и тяну на себя. Мы едва не ударяемся лбами, как два племенных быка, готовых вот-вот подраться за самку.       — Не так быстро, Анго, — чеканю заговорщическим шёпотом, сканируя его глаза своими. — Я ехала в автобусе сраных полчаса и меня дико колбасит. Либо мы ведём диалог, либо я придумываю месть и возвращаюсь с ней завтра. Я дерьма набралась, тебе ли не знать, бывший информатор. Так что, сотрудничаем? — зубоскалюсь. Но, сразу же прикидываю в уме, что нужны аргументы повесомее пустых угроз: — Я же прикрывала всю вашу компанию, эй! Подсоби-ка по-дружески. Я искренне не хочу тебя подставлять, но у меня может не быть иного выбора.       Анго несколько долгих секунд смеряет меня таким неприязненным взглядом, на который только способен.       — Ты. — Молчит, играя желваками. — Ты подозрительно долго живёшь для своего положения. — Отдёргивает руку, отряхивая рукав форменного пиджака, словно всё это время я любовно вытирала об него дерьмо. — В тебе есть всего одна хорошая вещь, Анзу. Знаешь, какая? Ты всегда держишь рот на замке. Это единственное, из-за чего люди всё ещё не вытирают об тебя ноги, и последнее, из-за чего я кое-как могу тебе доверять.       А вот это было обидно. Бросаю на него неодобрительный взгляд и отстраненно становлюсь в другой конец лифта. Скрещиваю руки. Анго делает то же самое, словно копирует. Лифт всё так же стоит между этажей, как сам факт нашей потенциальной договорённости, висящей где-то «между».       — Так он в Мерсо, получается? — без особого интереса спрашиваю, нарушая гудящую тишину. И Мори был, как всегда, прав, насчёт Достоевского и места его будущего пребывания. Периферическим зрением вижу одобрительный кивок своего добропорядочного собеседника.       — Тебе туда дорожка заказана. Проникнуть в Мерсо невозможно, даже если это сделает твой мелкий эспер. Да, я знаю и о нём тоже. Мелкого попросту разрубят. — Он выдерживает паузу, нервно шевеля руками в карманах брюк. Я съёживаюсь, представляя, как Аристотеля ловят и упраздняют без каких-либо разбирательств. — Позволь спросить, Анзу, на кой чёрт тебе Достоевский?       — Понравился, — подтруниваю над Анго, мирно пожимая плечами. Понимание шуток всегда было куда слабее его зрения. — А ты ревнуешь?       Анго презрительно хмыкает, но прячет улыбку за рукой, в очередной раз поправляя на переносице очки.       — Ни один адекватный мужчина не будет с тобою связываться, пока жив твой… попечитель, — последнее Анго чуть не выплёвывет.       Что ж, справедливо. В некоторой мере я с ним не могу не согласиться. Но, так или иначе, это вызывает у меня приступ язвительного смеха. «Попечитель!»       — Ха-ха-ха-ха! Господь всевышний, какая радость и утешение, что ты соответствуешь нормам общества. — Хлопаю в ладони. — Ты такой молодец!.. — Я бы так и продолжала от души смеяться, но у Сакагучи на этот день явно другие планы. Хотя бы — закончить со мной разговор как можно скорее.       — Послушай. — Холодно стреляет взглядом из-под линз, перебивая мою тираду. Поднимаю вопросительно подбородок. — Я не горю желанием видеть тебя ещё раз. Записывай. — И он начинает, буквально, тараторить себе под нос: — Поговаривают, в Мерсо огромная текучка кадров, а также сильная нехватка тюремных психологов, поэтому можешь выучиться, через десяток лет подать резюме, и, уверен, заключённые, говорящие на японском, ещё не вымрут. Что ж, посчитаю эту секретную информацию за выполненное желание. Пока! — Его рука опять тянется к кнопке, но я отдёргиваю его за плечо. Он что-то на недовольном мычит, закатывая глаза.       — Желанием было — поговорить с Достоевским! Ртом. — Указываю на свои губы. На мгновение, смягчаюсь в форме, но не в содержании: — Полагаю, ты всё ещё продолжаешь деятельность, которая идёт вразрез министерству? — Победоносно опираюсь спиной о стену, скрещивая руки. Смотрю на Анго, теперь не выражая ни единой уничижительной эмоции. — Я просто пойду к Мори за информацией о тебе, а он-то мне не откажет. Тогда твоей карьере будет крышка.       — Всё-таки шантаж? Н-да. Мелко, мелко. Не ожидал большего, — через зубы цедит он. — Продолжай.       — Документы, вымышленное имя, чип, — перечисляю на трёх пальцах. — Оставлю выбор имени за тобой. А, ещё: государственная рекомендация на работу. В Мерсо, Анго, — акцентирую, — именно в Мерсо, а не в детскую колонию в Португалии. Конечно, государство и знать не должно о моих делах, как и о передвижении, вплоть до приземления во Франции. И только тогда, когда я поздороваюсь с Достоевским, — желание может считаться выполненным.       — Допустим, я тебя услышал, — практически сразу отвечает Анго. — Но, я оцениваю все риски. — Стучит пальцем себе по виску. — Смекаешь, о чём речь?       — Отчётливо. Ты любезно скрутишь всё дерьмо, если посчитаешь нужным. — Склоняю голову набок, улыбаясь ему. — Я не принесу неприятностей.       — Я делаю это, чтобы раз и навсегда отплатить за старую услугу. Другом меня не смей считать. Если что-то выйдет из-под контроля — у тебя будут огромные проблемы. Настолько, что никакой Мори Огай не вытянет тебя из них.       — Не более, чем запугивания, Анго, — хмыкаю, приближаясь, и по-ребячески хлопаю его по плечу. Анго неприязненно дёргает ключицей. Когда это Мори не удавалось достать меня из дерьма? Он же мне туда сам дорогу и показал. Как говорят, счастье в браке, — абсолютная случайность, и я подписываюсь под этой фразой своей самой лучшей ручкой. — Я знаю, что ты и не такое делал, профессионал своего дела, — едва слышно бросаю.       Нежданно-негаданно, но Сакагучи нажимает на какой-то верхний этаж. Тросы шумят, лифт, наконец, трогается. Видать, там где-то и находится его кабинет. Мы выходим. Следую за Анго по пустому, хорошо освещенному коридору. Куда более светлому, чем моё видимое будущее.       — Так ты ничего не знаешь, что ли? — его вопрос звучит риторически, но, почему-то, очень обескураженно. Машинально вдавливаю шею. — Сюр, получается. Ничего не понимаю.       Я хмурюсь, в непонятках мотая головой, так как, мне кажется, сейчас это абсолютно прямо касается моей скромной персоны.       — А что, прости, я должна знать? — откровенно не понимая, задаю логичный вопрос в надежде на то, что получу вразумительный ответ.       — Ты опять придуриваешься? Неужто Дазай за всё время не разболтал? У него ж язык без костей. — Удивление в голосе Анго навостряет мои чувства надвигающейся очередной чертовщины. Он кладёт руку на дверную ручку своего кабинета и со спины обращается ко мне: — Тогда для тебя, по-хорошему, лучше никогда не иметь тяжб с Отделом по делам Одарённых. Просто прими к сведению моё временное расположение к тебе и прислушайся без лишних вопросов.       А что, если у меня миллион вопросов и ни одного лишнего?       Связано ли это с мафией? — Отнюдь. Сакагучи всегда был осмотрителен со мной. С того самого момента, как Дазай притащил меня в бар. Он знал кто я и что с этим могут быть проблемы. Достаточно плохая затея заводить дружбу с женою своего босса, особенно, если ты — мужчина. Но, с Сакагучи, как и с Дазаем, никакой злокознённой химии не получилось бы. Более того — даже не планировалось. В отличии от…       — Ему не было смысла посылать Одасаку на то задание только потому, что тот как-то не так на меня посмотрел. Я не в ответе за то, что делал Мори.       — Забыли. Будем считать сделку удачной.       Пустышка. Финтифлюшка. Абсолютный ноль. Так я чувствую себя каждый раз, когда пытаюсь что-то решить своими нищенскими силами. Попросту не могу обуздать собственную ничтожность в мире, где лучше всего орудуют только сильнейшие мира сего: делают всё, что им заблагорассудится, разбрасываясь чужими жизнями, как рисом на свадьбе. Разговор с Фитцджеральдом произошёл только потому, что я значусь женою Мори Огая, а не великолепно выдающимся умом или финансовым кладезем Йокогамы. Сделка с Сакагучи имела место быть так же исходя из этого фактора. Как и, собственно, работа в ВДА, под сенью которой Фукудзава помог мне выжить без «папочки». Есть ли у меня в этом мире хоть какая-то, пускай, даже мизерная значимость? Чего я достойна, отбросив фамилию Ринтаро? Ни-че-го.       Всё та же Фукуи Анзу из не гостеприимного, старого дома в бедном районе Йокогамы. Без будущего и опоры. С дрянным, пропойным отцом, нескончаемыми скандалами, побоями и разбитым стеклом бутылок.       Я поднимаю подбородок — не гордо, а чтобы подставить лицо ветру и единичным каплям влаги. Вечер холодит сухую, бледную кожу. Волосы на голове слегка влажные от ношения шляпы. Саму шляпу сжимаю в руке. Останавливаюсь. Почему я пришла к отцовскому дому? Даже не знаю, жив ли он, что с ним…       Ступая по прогнившим деревянным балкам, ведущим к подъезду, я контрастирую с этим дерьмом, как залюбленная болонка и дохлый голубь. Далеко шагать не приходится. Спустя недолгое время вижу своего постаревшего, болезненно исхудавшего, играющего в кости у самого дома отца. Вместе с ним сидит, сгорбившись, какой-то приятель. Внутри что-то неприятно сжимается. Я никогда не испытывала к отцу тёплых чувств. Я не чувствовала себя его дочерью.       — Пап, — с надтреснутостью выдавливаю из себя. Меня не видят. Это «пап» получается не осмысленным, абсолютно беспричинным и неоправданным по отношению к такому гнилому человеку, как он. «Пап» только потому, что мне всегда хотелось назвать кого-то настоящим отцом.       Отец замечает мою фигуру немного позже: его глаза вдруг начинают бегать по сторонам, а рот — непроизвольно открываться, оголяя испорченные, редкие зубы. Он вытирает грязные руки об губы, растирая это болото на коже. Мать давно с ним не живёт.       — А-анзу? — с удивлением спрашивает, протирая глаза костяшками пальцев. — Ты, что ли? — Его друг, завидя меня, тут же ретируется, забирая кости и непочатую бутылку дешёвого саке с собой. Я стою перед отцом, скромно сложив руки внизу живота. Что-то щекочет на глазах. Что-то, похожее на старт слёзного марафона. Но, протоки будто заткнули тряпками. В его глазах я не вижу ничего отцовского. Об этом мне, видать, таки врали всю жизнь.       — Нет, это ёкай в юбке, а кто же ещё, — ровно отвечаю. — Как твои дела? Папа… — опять не чувствую ничего, произнося это слово. — Па-па…       — Да-а так, помаленьку, работаю, вот… — он растерянно показывает рукой на пачку сигарет, а потом берёт её и подбрасывает, будто хвастается этим. Понимаю, что он купил их на заработанное за день — в этом и вся его гордость.       Более не хочу мяться, как школьница перед кумиром. Ему дискомфортно рядом со мной, мне — тоже. Несколько раз моргаю, прежде чем начать.       — Ты же не мой отец. Верно? — с нажимом спрашиваю, становясь в миг серьёзной, как федеральный прокурор. Было множество факторов, заставивших меня начать сомневаться в истинных родственных связях.       Отец тянет руку к месту, где минуту назад стояла бутылка, но удручённо цокает языком, ведь её уже забрали. Трезвым, к слову, я его вижу впервые.       — Ну-у, — скомкано, не сразу объясняется, жестикулируя засаленными грязью руками, — мы с Момоко тебя растили… это самое… как могли. Потом, это, пришёл твой… барин, и всё. Ну, не родные, всяко бывает. — Отец разводит руками, будто это само собой разумеющееся, а не всего лишь раскрытие ужасного, циничного вранья на протяжении всей жизни.       «Не родные». «Всякое бывает». Что ещё должно произойти, чтобы окончательно меня сломать?       — Угу. — Всё, что могу сказать, кивая и обобщая треск стекла в ушах и крик, который никогда не выйдет наружу. — Я поняла. Спасибо за первую в моей жизни честность.       Резко сажусь на корточки, не отрывая каблуков от пола. Сжимаю губы, накрывая их ладонью. Подол одежды окунается во всю эту дворовую, окопную грязь. Внутри всё начисто рвётся, но слёз как не было, так и нет. Где они, когда так нужны? В секунду снимаю с запястья увесистый браслет с часами. Бросаю отцу на самодельный столик. Он едва приметно округляет глаза, и мой подарок сразу же теряется где-то в закромах его карманов.       — Знаешь, а поздно уже, засиделся я… и-и… ну-у… знаю я мало, я человек маленький, расскажу — а убьют сразу. Оно мне надо? Иди своей дорогой и не возвращайся сюда. — Отец складывает мелкие вещи в ладонь, с дрожью шаркая по столу в поисках ключей. Я смотрю на это, но он решает задать ещё один вопрос: — Так ты замужем ещё или всё уже?       — Угу. За барином, — безразлично отвечаю его же выражением.       — Это славно. Вот с ним и сиди. А сюда не ходи. И-и… ай, ладно, раз уж не с пустыми руками… — мнётся, — Анна. — Бросает на прощание машущий жест рукой, поворачивается спиной и, кряхтя, уходит в темень подъезда. — Ты много горя принесла, — выкрикивает вдруг из-за спины. — Страшный ребёнок. Вся жизнь коту под хвост из-за тебя. Единственный выход, и тот — в бутылке.       В груди дрожь, как от обвала гравия. Он, получается, спился из-за меня? Страшный ребёнок? Я и ребёнком себя попросту не помню. Земля под ногами, словно мягкая жвачка. Что, чёрт возьми, происходит в этом мире? Здесь никто не заинтересован в правде, по-видимому, кроме проклятого Достоевского.       Более не желая задерживаться в этом заброшенном месте, я ухожу. Дождь бьёт в спину, словно прогоняет с родительского дома.       Грязная, избитая дурным днём, прокручиваю в кармане припрятанный на чёрный день пузырёк ксанакса. Пить или не пить? Заходя в дом, — безразлично минуя все эти богатые убранства декора фойе, всегда вежливого и улыбающегося консьержа, — начинаю с рвением отъявленного наркомана вскрывать баночку таблеток зубами прямо в лифте. Прямоугольные, помеченные буквами x, a, n, a, x пилюли прямо кричат мне в лицо, что — да! чёрт возьми! Анзу! это то, что тебя спасало!       Быстро выхожу из лифта, направляюсь в сторону своей двери, по пути закидывая в рот одну дозу. Боковым зрением замечаю тёмную, стройную фигуру, восседающую на лестнице в дорогом костюме. Я-то думала, что ни один нормальный человек не станет прятаться у себя дома (как я, к примеру), поэтому была крайне уверена, что здесь меня искать не станут, надеясь, хотя бы, на моё благоразумие. Увы.       — Ну да, презирай меня, если посмеешь, — уже без каких-либо сил выдыхаю в дверь квартиры, пытаясь рывками открыть почему-то барахлящий электронный замок. Он, как назло, не поддаётся. Продолжаю в непонятках насиловать дверь, смотря на карточку, которая доселе никогда не выходила из строя. — Сломалась, что ли?..       — Я, разумеется, не посмею.       Чувствую, как таблетка, принятая всухую, больно проталкивает себе путь по пищеводу. Рефлекторно пытаюсь затолкать её слюной. Тем временем рука в белоснежной перчатке бережно останавливает мои потуги окончательно сломать единственный ключ. Его пальцы накрывают мои, пока я плавно и намеренно выхожу из себя, гадая о том, о каких из сегодняшних приключений мой одиозный супруг в курсе.       — Что опять за фокусы, Ринтаро? — выплёвываю, злостно поворачиваясь к нему. На моём усталом, мокром лице прорисовывается циничная, широкая ухмылка, идентичная ядовитой манере речи: — Ты же здесь не просто так, да? — Склоняю голову набок. — Ты никогда беспричинно ничего не делаешь. Ну и какого чёрта я не могу открыть дверь именно в этот день, а, Мори? Это же всё твои дьявольские проделки, я просто уверена. И даже не пытайся меня переубедить в обратном.       — Дешёвые, — преспокойно, даже — безучастно, отвечает, видимо, на первый вопрос о фокусах, прямо игнорируя всё остальное. Нутром чую, что сегодня его сдержанность — это сама филигранность. — Я не фокусник. А так, пылкий воздыхатель.       Недоумевающе смотрю на руку: карточки и след простыл, фигляр чёртов. Дверь окончательно и бесповоротно заперта. Развожу руками, хлопая себя по бёдрам. Я не могу попасть в собственный дом! Злость закипает огромными котловыми пузырями. Бросаю разгневанный, животный взгляд на Мори, который опять-таки столь благостно восседает своими дорогущими брюками на одной из ступеней мраморной лестницы. Он крутит между указательным и средним пальцами злополучную карточку, но быстро теряет к ней интерес и выбрасывает пластик за спину. Скучающе опирается подбородком о ладонь, локтем — о колено, прочёсывая меня взглядом, словно на мне геморрагическая сыпь.       — Я не имею намерения с блеском доводить тебя до психоза, дорогая, да и о таблетках мы ещё обязательно поговорим, — со странным равнодушием начинает, не отводя от меня озадаченного взгляда. Хотелось бы понять его истинные намерения, но это попросту невозможно. — Так получилось, что некоторые… кхм, — он слегка прикусывает губу, пытаясь подобрать слово для своего объяснения, — мои вещи пошли не по плану. И вот он я — прямо перед тобой — вынужден подавить нежные чувства и забрать свою жемчужину из этого опасного моря в более тихую гавань. Без её на то согласия. Там, — он преспокойно продолжает, указывая пальцем в перчатке на дверь, — кто-то есть. Кто именно — совершенно не важно, это — моя забота. — Он снова поднимается, наспех поправляет пальто и с присущей ему великосветской элегантностью подходит ко мне, размеренно стуча каблуками ботинок. Касается моей щеки ладонью, заглядывая в глаза, словно к малому ребёнку, у которого берут обещание больше не шкодить. — Я подумал, не стоит устраивать резню, если ты когда-нибудь захочешь сюда вернуться, правда же?       Резню? С тяжестью сглатываю, смотря ему прямо в глаза. О кровавых банях, которые устраивал Мори, я, к счастью, только наслышана.       — Э-э… то есть, в моей квартире кто-то чужой? — с расстановкой задаю вопрос. Большей частью — констатирую факт. Едкий страх пробирает кости от одной только мысли о том, как я, беспомощная, безоружная, вхожу в дом с непреодолимым желанием выблевать в раковину все внутренности, а на кухне стоит какой-то непонятный двухметровый мужик с мачете в руке. — Кто-то пробрался, что ли?       — Абсолютно верно, моя умница. Можешь, когда хочешь.       Не желая более ничему верить, мотаю головой, сбрасывая его ладонь со своей щеки. От страха сводит живот. Если бы я не была косвенно связанной с Мори, то, возможно, и подумала, что внутри — обычные воры. Да и в присутствии Ринтаро у меня язык никогда не повернётся сказать, что нужно в таких случаях вызывать полицию, ведь он сам как чёртова полиция. Ежу понятно, что внутри нечто опаснее простого домушника. Но, что этому неизвестному понадобилось от меня? Вопли и догонялки вокруг кухонного стола?       — Не хочешь дать мне руку? — вдруг шепчет на ухо, подозрительно близко становясь ко мне. Пытаюсь удалиться назад, держа его на расстоянии ладонью, но он ластится ко мне щекой, с нежностью переплетая наши пальцы одной рукой, а другой — с галантностью придерживая за талию. Вздрагиваю. Эти касания снова обескураживают, даже не смотря на ситуацию. Они вызывают дрожь, как и в первый, второй, в третий, сотый раз… параллельно этому, всё ещё пытаюсь уловить слухом происходящее в моей квартире, но без толку. — Мы уйдём отсюда. Можем вообще уехать, уплыть, улететь… — всё продолжает заговаривать, утыкаясь носом в мою скулу и размеренно водя по ней. Под бременем внезапно вспыхнувшей с его стороны адорации мне становится трудно удерживаться в стоячем положении. — Давно пора закончить эти игры, Анзу. Ну же. Я поразительно убиваюсь без тебя. Это уже не лезет ни в какие ворота и даже не вызывает былого азарта. Ты же меня понимаешь, любимая?       — Ха-ха-ха! Ничего себе! У тебя температура? — прыскаю ему в лицо смехом. — Если ты пытаешься соблазнить меня в подъезде у дверей нашей же квартиры, в которую ещё и кто-то проник, то спешу огорчить, что ты, как всегда, выбрал не то время и место. Я лишь хочу, — выдыхаю, едва касаясь своими губами его рта, — чтобы ты достал этого человека и наказал. Так сделаешь? Ради «любимой».       Он слегка приподнимает изящные брови. Кажется, его это смешит.       — Анзу-чан… — ухмыляется мне в губы, выдыхая тепло от которого часть моего тела попросту немеет. — Это уже чистые манипуляции с твоей стороны. За все самые неодолимые желания, в конце концов, нам приходится платить. В моих руках, несомненно, есть средство для его исполнения. Но, уж доверься мне, милая, ты не хочешь в этом участвовать.       — Так какого чёрта кто-то позволяет себе так просто входить в мой дом? В такой ужасный день! — С резкостью в движениях отталкиваю от себя Мори, пытаясь тут же, со всей силы, выбить с небольшого разгона дверь ногой. Сразу же терплю поражение и гудящую боль в стопе, моментально переходя на плечо, которое менее жалко. Ринтаро преспокойно смотрит на это, по-философски стоя рядом с рукой на лбу. — Я тебя достану и сожру, придурок! — кричу тому человеку внутри и царапаюсь в дверь. — Попробуй только что-то тронуть, урод. У меня там целая коллекция страданий по всем комнатам!       — Милая, — Мори слегонца касается моего предплечья, пытаясь вразумить, но…       — Ты меня услышал?! — не унимаюсь, готовая ко второму раунду. — Эй, я тебя запомнила. Я тебя очень сильно запомнила. — Тычу пальцем в дверь, будто в живого человека.       — Милая, пойдём. Тебе нужно отдохнуть. Я разберусь с этим, но немного позднее. Сейчас же я просто хочу обеспечить твою безопасность. Ко всему прочему, ты не совсем здорова. — Ринтаро пытается потрогать мой лоб, но я уже дважды отбиваю его руку. — Посмотри ещё раз на меня. — Он ловит меня за подбородок, устремляя взглядом на себя. Прячу глаза, поджимаю губы, но всё и так кристально ясно. — Ох, всё очень и очень плохо, — с наигранной жалостливостью произносит. — Ты должна понимать, что происходит с твоим организмом, когда ты ешь эту дрянь…       Стараюсь игнорировать его очередные нравоучения. Бросаю заключительным взглядом на дверь. Адреналин внутри выбивает сердце из грудной клетки: чёрт знает от какого события, а может — и не от событий вовсе. Мои плечи активно вздымаются. Мори это воочию наблюдает. В груди что-то жжёт. Я кладу на то место руку. Понимаю, что не могу успокоиться. Делаю глубокий вдох, но странное чувство не покидает. Наоборот — усиливается. Хочу от него избавиться, достать, выбросить, но чёртово ощущение сидит внутри, готовое вот-вот разразиться, если не громом, то чем-то очень похожим на него. Обеспокоенно смотрю на Ринтаро, ища какой-то лаконичный, умный ответ, что обязательно успокоит, но он смотрит будто сквозь меня. На то, что за мной.       Слышу едва уловимый треск, будто щёлкает стена, образовывая паутину трещинок вокруг ядра разрыва. Вдруг, словно опомнившись, Ринтаро резко тянет меня на себя, и я ударяюсь об его грудь виском. Но там, сзади, ничего не падает, что могло бы объяснить столь странное поведение нас обоих. Он крепко обнимает меня, не позволяя посмотреть назад, даже когда я силой пытаюсь это сделать. Сжимает рукой за лопатки, за заднюю часть шеи, не давая возможности смотреть никуда, кроме чёртовой мраморной лестницы. С каждым мгновением его образ растворяется в моём понимании. Становится труднее отдавать отчёт в том, что именно за мужчина держит меня в объятиях. Я повторяю про себя его имя, — Ринтаро, Ринтаро, Ринтаро… но образы стираются, как ластик затирает грифель. Ксанакс так не работает. Воображение — тоже.       — Что-то происходит… мне не очень хорошо. Кхм… — отстранённо произношу, бегая глазами по всему, за что могу зрительно ухватиться. Начинаю покашливать, берясь за горло. Сжимаю одежду Мори пальцами, но слабо ощущаю ими что-либо. Я словно цепляюсь за пустоту.       — Эй, солнышко. Что с тобой? Тебе больно? Анзу-чан? Ты меня слышишь? Можешь что-то понять? Скажи мне хоть слово. Ну же, милая… — пытается достучаться до меня присущим ему ласкательно-уменьшительным синтаксисом, но более тихим, чем его привычный голос. — Это сейчас пройдёт. Я рядом с тобой. Я здесь. Ты всегда в безопасности. — Он обеими руками держит меня за лицо так, что не могу двинуться, и каждый раз что-то говорит, оставляя этим нехитрым способом спасительный канат, за который можно зацепиться и не упасть в пропасть. С широко открытыми глазами смотрю на него: радужка блестит, он недоверчиво качает головой. Но мозг, несмотря ни на что, падает в какой-то топкий, мягкий туман, а тело вместе с ним. Рот открывается сам по себе, будто я — не я, а пустоголовая шарнирная кукла. — Умоляю, Анзу, скажи же что-то, не молчи.       — Экклезиаст, — произношу тихим, автоматическим голосом неизвестно когда заученную фразу, — 3:19 — «…и нет у человека преимущества перед скотом». Человек — это скот. — Ноги подкашиваются. Тело больше не держит. Я полностью в его руках, напрочь обмякшая. — Скот. Человек. Скот или человек, — машинально повторяю с распахнутыми глазами.       Руки незнакомого мужчины сжимают ещё сильнее. Красивый, с тёмными волосами, правильными чертами лица. Кто он? Чем-то сильно озабоченный, воспроизводит слова, фразы, трясет за плечи тряпичное, безвольное тело. Обессиленно утыкаюсь лбом ему в грудь, вдыхая ртом душный воздух, напоминающий, скорее, воду. Трескучий, неестественный женский смех звучит под коркой мозга. Прекрасно зная запах смерти, я также знаю, как ослабить предсмертную агонию. Надо только сделать внутривенную инъекцию физиологического раствора. Всё происходящее — не похоже на смерть и вовсе ею не пахнет. А чтобы заглушить эти гомерические вопли, дабы избавиться от них, — нужно разрушить всё, что в зоне доступа, дабы под завалами надоедливый голос больше никогда не смог прозвучать в моей голове своим скрипом.       Я знаю, ведь однажды такое случалось. Я подарила ей город-призрак, но этого оказалось чертовски мало, дабы заткнуть безмерную жадность существа по имени Анна.