Сломанный дом

Есть у тебя талант или нет, — не всё ли равно, раз всему на свете приходит конец? Ги де Мопассан. Милый друг

      За несколько лет до основных событий. Йокогама       Ступаю по гладкому асфальту, вдавливая подошвы новеньких кед как можно сильнее. Уши невзначай улавливают говор толпы, шум колёс автомобилей… вот же! Вчера на улице один парень сказал, что у меня очень даже милое лицо, но в переливающихся отражениях витрин Гинзы вижу лишь сплошную, разрастающуюся злость. Зачем усложнять и так нелёгкую жизнь мне?       Дурацкие курсы, а-а! Ненавижу.       «О-о, я непременно возьмусь за образование и будущее вашей дочери, будьте в этом уверены, Момо-сан, в самое ближайшее время…». И остальное высокопарное бла-бла от которого моя мать падает в экстазе с ладонью на сердце. Здесь и говорить не стоит, чья это фраза, — и так всё понятно.       Ввиду того, что поступить я по понятным причинам не успела, а в Германию уезжать наотрез отказалась, Ринтаро заставил сделать другое: посещать курсы подготовки будущих врачей при медицинском университете. Они существуют как раз для индивидуумов, которые имеют намерение поступить, но — в следующем году; при этом располагая парой дополнительных баллов на вступительных тестах. Как не прискорбно, сам Мори отвалил лям иен совсем не во имя моей учёности. А в скобках и вырвиглазно мелким шрифтом: «Дабы не мешалась под ногами, моя милая Анзу-чан». Когда уже можно надевать маску клоуна? Так или иначе, я убежденно считаю, что он выдумывает, когда говорит, что я ничему не научилась, пока работала в подпольной больнице с ним.       Ко всему столь прекрасному, что заставляют делать на курсах (и рядом не стоит с былой медицинской рутиной под началом уже бывшего подпольного доктора), я успела набраться новых проблем всего за месяц учёбы: небольшая драка и обыкновенная порча имущества, дел-то! И было бы всё более менее сносно, и даже, в некоторой мере, — полезно, — если бы слегка избитой однокурсницей не оказалась дочь ректора университета, при котором я эти курсы и прохожу, а имуществом — тяжеленный скелет из кабинета анатомии, который пережил войну, смену трёх ректоров, но — не меня.       Из-за того, что моя фамилия уже вовсе не Фукуи, а известность Мори бежит впереди него, администрация, судя по дальнейшим действиям, решила удостовериться, не однофамильцы ли мы. Вдобавок ко всему — университет серьёзный, до острого пульпита консервативный и — материальный. В нём — даже на чёртовых курсах доподготовки — руководствуются столь старыми, допотопными правилами, как, цитирую: «…дабы пресечь подобные выходки будущих студентов и не допустить их повторения в будущем», а также — разобраться с денежным покрытием векового светила анатомии ака гордости этой альма-матер, — здесь имеют привычку вызывать на ковёр родителей…       Родителей!       Ах, вот он где. Опаздываю, но сбавляю шаг, вальяжно подходя к бровке. На аварийке в неположенном месте стоит чёрная иномарка Ринтаро. Надеваю еще более недовольное лицо, чем было до. Вижу, он в каком-то пижонском костюме за все деньги мира. Выходит, весь солидный, — хоть бери да книгу об успехе пиши, — минуя перед машины. Намеревается открыть мне дверь, протягивая руку, но я делаю это первой: прямо перед его носом. Мори разводит руками, хлопая себя по бёдрам.       — Ну и чем моя любимая птичка недовольна на сей раз?.. — Его вопрос повисает в воздухе. Готова поспорить, он и не ожидал ответа.       Громко, со стервозной миной, пристёгиваюсь: щёлк, щёлк; не получается. Он помогает. Я деланно отворачиваюсь. Трогаемся. Мысленно отмечаю, что виной всему его новый статус, к которому я всё ещё не могу привыкнуть: он несколько отдаляет нас. А ещё эта дурацкая история со скелетом…       Спустя некоторое время езды в тишине не выдерживаю, выпуская эмоции недавнего происшествия наружу:       — Ну и что вообще здесь такого… — с раздражением вздымаю руками. — Ну да, ударила. Ещё и первой. Окей. Согласна! Но, чёрт подери, сделала это потому, что она меня взбесила. — Это и не является оправданием как таковым, ведь поступила я дерьмово: не смогла сдержаться. А может, это просто попытки договориться с самой собой? — Вполне. Поэтому мои умозаключения и не предназначаются для ушей Ринтаро. Но, зная его джентльменские повадки, он просто не имеет морального права промолчать мне в ответ.       — Я тебе охотно верю, солнышко. Но, разве дамы так поступают?       — А я не дама. Что вообще за сексизм? — с брезгливостью бросаю, всё ещё пытаясь закрасить столь явную вину чем-то плотным. Бросаю так, будто эти слова — кухонная тряпка, давно пережившая срок. Открываю окно, выставляя лоснящийся локоть наружу. Закрываю глаза, поддаваясь лицом к ветру. Дует. — Она завидовала, что я знаю и умею больше неё, — говорю, не заботясь о том, что из-за ветра ему меня совсем не слышно. — Постоянно дёргала, подначивала. Обзывалась! — в сердцах восклицаю, поворачивая голову к нему. Он закрывает окно с моей стороны. Что? Чтобы не продуло? Чтобы нас не видели? Об этих отношениях, по сути, кроме Дазая, никто и не в курсе. Так, лишь неформальные догадки…       — Да ты что? — как бы искренне интересуется, округляя глаза на дорогу. Но я-то знаю, что ему всё равно. А делает вид, что не безразлично. — И как же она назвала мою милую девочку? — кривит душой.       — Это не важно. Она… она… — задыхаясь от нахлынувшего, жестикулирую руками в попытках найти нужные глаголы. Но, Мори тут же перебивает эти поиски слов. Его тяжёлые веки больно терзают меня: опять не спит, дурак. Ещё и пришлось со мной ехать.       — Агрессия, — вздыхает, — не выход из положения, моя радость. Я ведь понимаю, что ты не белая и пушистая, коей кажешься на первый взгляд. Ты — не котёнок. И никогда им не была. Так ведь? — Он делает жеманную паузу, якобы для того, чтобы подумала о своём поведении. — Поэтому, Анзу, скажи мне, пожалуйста, одну вещь. Перед тем, как я представлюсь твоим отцом перед ректором, — почему ты дала этому конфликту дойти до того, что… о, господи… — он трёт переносицу свободной рукой, — что ты ударила бедную девушку скелетом?       Героически держу молчание, вжимаясь в сиденье. Вижу перед глазами абсолютно осязаемую вину — яркую, как неоновая вывеска заведения интим-массажа. Пытаюсь скрыть факт, что всячески старалась поставить себя выше неё, — дочери ректора, совсем не глупой и даже, в некоторых моментах, касающейся, конечно, теории, до визга умной. Но, ведь на практике я… я… я же до черта много умею! Кто в моём возрасте доставал пули из плоти? А? Кто проводил сложные пункции? Кто воровал запрещённую химию в фургоне, ценою собственной жизни? Ей такого и не снилось! А я это всё делала…       — Я, я, я… — коверкает меня, наклоняя голову в стороны с каждым новым «я». — Понимаю твою боль, милая, — продолжает, будто читая мысли. — Я тоже был таким: много знал, много умел. Хотелось поставить на колени весь мир. Якобы, вот он — я. Но, — стреляет взглядом, — пока ты слишком юна для подобной порчи. Она подождёт. Сейчас советую грызть гранит науки, а не глотку ближнего. Может, этот человек тебе ещё пригодится. — Его внезапная пауза звучит так, словно у меня в кои-то веки взял и появился действительно нормальный отец, который пытается втолковать что-то полезное. Но, он же и не отец мне. У меня нет настоящего отца. Я его придумываю из ничего: из былых травм и болезней. — Ох, Анзу, ну о чём ты вообще думаешь? Это очень престижное учебное заведение. Оч-ч-ч-ень. — Слышу нотки расстройства в его скучных 30+ нравоучениях. Вот здесь ему не плевать. И это предельно ясно, если взглянуть со стороны Мори: ведь если конфликт не уладится, он вряд ли придумает, куда меня ещё можно сбагрить.       — Это была предменструальная агрессивность. Прости. — Хлопаю глазами. Иногда ко мне снисходит мудрость тысячи путей — прозрение о том, что лучше его не злить. Иногда. Совсем редко. Смотря на то, как пресмыкаются перед ним все эти новые люди, — становится действительно боязно. И ещё тревожнее приоткрывать ту завесу, под которой написано, почему именно так происходит. То, что я видела в подпольной больнице, то, о чём я ведала, — это кажется лишь вершиной айсберга. Настоящее — глубоко внизу.       Мори с секунду смотрит на меня, как на тронутую, но затем возвращается взглядом обратно к дороге. Мы едем в загробной тишине до самого паркинга здания курсов. Там он подмечает:       — Я знаю, кто ворует у Хироцу-сана машину по ночам. Наблюдал. — Чёрт, неудобно вышло. Я молчу, вспоминая, как вместе с Дазаем нашли способ заводить тачку командира «Чёрных ящериц» без ключа. — Тебе стоит нормально заняться вождением. — Стучит пальцами в перчатках по рулю. — Полезный навык. Я договорюсь. Купим машину, какую захочешь. Я тебе вообще что-угодно куплю, Анзу, — умоляюще смотрит, — только не трать моё время понапрасну.       Что? «Понапрасну» — было сказано? Теперь это так называется? Он хочет меня довести?       — То есть, — цокаю языком о передние зубы, — мы говорим о декоре, — утверждаю. — Я для тебя грёбанный декор. — Начинаю выходить из себя, с упрёком смотря ему прямо в глаза. — Долбанный торшер! — Вздымаю руками. — Мебель!       Дышу, словно бык с кольцом в носу. Выхожу из машины, со всей силы хлопая дверцей. Он озабоченно выбегает за мной.       — Я не это хотел сказать, Анзу-чан… подожди! Не кричи, люди ведь смотрят. — Оборачивается туда-сюда. — Ну же, жемчужинка, зачем ругаться?       — Действительно! Зачем я вообще решилась делать долбанную справку, а?! — выкрикиваю с поднятыми руками, оставляя его идти позади. — Мне грустно от того, что я чаще всего вижу в своём пространстве кого-угодно, но только не тебя. Да кому я объясняю? Человеку, которому на меня плевать? Провожу дни на тупых курсах, встречаюсь с Куми, выгуливаю Дазая, которого вообще не переношу. А эта… Коё! О, господи! Коё! Да я сплю и вижу, как собственными руками душу её. — Показываю жестами, как в теории бы делала это с её тонкой, нежной шеей. Примерно так выжимают мокрую, тяжёлую тряпку. — Уж чересчур много её вьётся вокруг тебя, нет? — Не видя перед собой дороги, спотыкаюсь, но он как бы машинально ловит меня под локоть.       — Тш-ш-ш, маленькая, недовольная вандалка. Разобьёшься ведь. Если понадобится, я этот бесценный предмет декора в виде тебя под стекло посажу и приставлю охрану, дабы никто не украл. Это понятно? — порывисто шепчет на ухо, но усиливает хват. Чувствую боль в руке и мурашки на шее. — Я всё пытаюсь донести, что если не сижу с тобой круглосуточно, это не значит, что мне плевать. Я — работаю. И Коё — важный человек в моей работе. Как и все остальные, с кем ты меня видишь, включая Дазая. В конце-концов, мы с тобой — поженились. Это полностью объясняет мои чувства.       Ах, точно, он же заставил меня это сделать.       Про себя подмечаю, что мы не носим колец. Хотя, недавно он говорил какой-то выскочке с декольте с размером в Мариинскую впадину что-то вроде — «м, очень польщён, но я женатый человек, спасибо». Она подумала, что я — его дочь. Даже несмотря на это, у него прямо на лице написано — «не связывайся, я долбанутый босс мафии», что автоматически должно отгонять подобных.       — Спасибо, — немного погодя отвечаю на его скорую помощь, кривясь от грубого касания. Отдёргиваю свою руку. Мой оборванный вид девушки для платных свиданий — приправленный бейсболкой местной, не понаслышке знакомой рок-группы, — совсем не вяжется со статусным образом Ринтаро. Точно, что «папочка». Только немного по-другому.       — Хоть здесь веди себя, пожалуйста, прилично, — произносит, натягивая самую неискреннюю улыбку из своего арсенала. Приветственно кивает выходящему из дверей незнакомцу, который подозрительно смотрел на нас ещё тогда, когда мы препирались у машины.       — Да-а, пап, — мычу, хватая его под руку. — Всё хорошо, пап. Ты самый лучший, пап.       Кажется, незнакомец доволен моим количеством «пап» в секунду.       Тащу Мори в нужный кабинет, не обращая внимания на все эти страдальчески-ностальгические вздохи. Приходится отдёргивать его на поворотах из-за чрезмерного внимания к названиям аудиторий. «Латынь» и «Кабинет анатомии», к слову, являются для меня костями в горле, а для него — скупыми слезами за студенческой жизнью. Пока он восхищается очередной шторой, что «впитала в себя запах формалина, ну прямо, Анзу, как в моей молодости», я вламываюсь без стука в дверь с табличкой «Ректор». Там уже чинно, но из-за внезапного появления, немного дёргано, ожидают: полный, седой, уже упомянутый собственной персоной и его до ужаса худая, буквально — узкая дочь, что закатывает глаза, только-только завидев меня у порога. Громко оттягивая ножки стула, под тяжёлый взгляд ректора, присаживаюсь. Слышу вздох Мори; я ведь пришла первой. Он обезоруживающе улыбается, немного застревая у дверного проёма. Воспроизводит по дверной раме символический стук костяшками пальцев во имя утраченной мною вежливости.       — Добрый день. Или вечер? Господин Масахиро. Шима-сан, — с занозистой покладистостью произносит. — Совсем потерял счёт суткам. — Вот же клоун, даже чёртовы имена выучил, хоть я и упоминала их один раз максимум. — Мори Огай, отец Анзу.       Анекдот с твистом, а не отец. Как жаль, что его ДНК во мне до сих пор не побывало.       — Господин Мори, — со странным задором здоровается ректор. Хочется спросить у него: «Схавал?». Внимательно слежу за их лицемерными движениями. Чинный поклон — есть. А вот и пожимание рук поспело; Мори не снимает перчаток. Судя по свинячьим глазкам ректора, хитрец детальным образом сканирует наружность Ринтаро. Затем, приходит к выводу, что «отец Анзу» — тот самый, о ком он и думал. Вижу, как молчаливо большой человек восхищается своей маленькой проницательностью. — Очень рад видеть вас в стенах своего скромного кабинета. — Для ректора это значит, что тему разговора нужно срочно менять. Якобы, ничего и не произошло. Я такое насквозь вижу: дерьмовая, залатанная под лицемерием негласная кастовая система, — то, что к чёрту нужно сжечь в этом обществе вечных масок. Теперь смотрю на тупицу-дочку. Та с открытым ртом рассматривает Ринтаро. Что вообще в этом помещении происходит? Закатываю глаза, вздыхая. Он сюда пришёл разбираться с моими проблемами или похищать взгляды?       — Ах, возможно, вы обознались, господин ректор. Я абсолютно простой человек, — активно, через улыбку возражает, — а не тот, с кем вы могли меня перепутать.       — А вы ещё и скромный! — не может нарадоваться ректор. — Ха-ха-ха!       — Эй, я, вообще-то, хулиганством и вандализмом здесь занималась, ау! — Машу рукой перед глазами Мори. Он не обращает внимания, словно меня здесь не существует. Очень напоминает нашу жизнь после закрытия подпольной больницы. Так, будто с этим интерес Ринтаро ко мне списался, как тот морфий с холодильника.       — Как ваше здоровье, Шима-сан? — наконец опускает мою машущую руку, обращая внимание на ректорскую дочь. Она, кажется, в этот момент глотает язык. Ну да ладно, мне — не впервой. К тому же, тупая Шима любит постарше: пускай любуется, лишь бы руками не трогала. — Так несносно жаль, что вам, юная леди, пришлось пройти через весь этот кошмар. У моей дочери иногда случаются агрессивные фазы. Мне, как родителю, крайне трудно представить ваши тогдашние испуг и чувства… — Началось. Судя по её уплывающим в далёкую гавань глазам, она сидит и умывается этими словами, как цветочной водой в Эдеме. — Я уже провёл беседу с Анзу. — С моим именем его тон переходит с мягкого на холодный. Словно сверкающая, острая сталь на морозе. — Уверяю, что проведу ещё. — Он смотрит на меня взглядом, которым обычно заливают тела под асфальт. — И намного сильнее. До тех пор, пока у неё от зубов не начнёт отскакивать, что дерутся только невоспитанные, неотесанные анархисты. Правда, Анзу-чан? В нашей семье не принято себя вести подобным, столь вопиющим образом. И я искореню это…       — …да что вы, что вы, я в полном порядке! — вдруг начинает лепетать и хлопать ресницами Шима, игриво заворачивая пальцем прядь волос. Я аж подпрыгиваю. Что, чёрт возьми?.. она сводит колени, думая, что это мило. Но, у неё оно более похоже на замену направления рельс Йокогама-Токио, чем на искусство соблазнения. Да и разве она умеет нормально разговаривать, а не орать? — У нас с Анзу возникло лёгкое недопонимание. Так, Анзу-чан? — смотрит на меня, скалясь лошадиными зубами. Я отрицательно киваю, мол, нет, отвали. — Я её так люблю! И мне было совсем не больно. Баловство да и только. А скелет можно новый купить! Этот некрасивый был. — Кажется, теперь в шоке не только я, но и сам её отец, ректор. — Но, позвольте поинтересоваться, — переходит на шёпот, слегка наклоняясь вперёд, к моему, чёрт возьми, Ринтаро. — Я слышала, что вы — очень-очень хороший врач. У меня вот здесь болит. — Показывает пальцем на острое, как бритва, колено, приподнимая юбку кончиками ногтей. — Не посмотрите?       А-а! У меня горит всё, что только может воспламениться. Я часто дышу, бегая глазами то вправо, то влево, дабы за что-то зацепиться и не сорваться с петель. Ринтаро, видимо, немного не готовый к такому повороту событий, вежливо, суетливо улыбается, покашливая между прочим в кулак. Хочет что-то ответить…       — Да я тебя сейчас на ноль умножу! — Молниеносно подрываюсь на Шиму. И могла бы начаться драка… Ринтаро успевает словить меня за рёбра, шикая, как на взбесившегося, мелкого кота. Усаживает впритык к себе и придерживает эти потуги вырваться. Обнимает одной рукой дёргающиеся от злости предплечья. Грудь моя всё ещё вздымается. Флиртовать с моим… отцом!.. а-а!       — Предменструальный синдром, прошу извинить нас, — спешно объясняется Мори, кивая ректору с неиссякаемой улыбкой на лице. Сам ректор показывает жестами, мол, всё хорошо, не стоит волноваться. Но, суровым взглядом осаждает свою личинку. У Шимы заметно напрягается шея; она недовольна тем, что отец помешал обратить на себя внимание. — Вижу, ваша прекрасная дочь здорова, — продолжает, как ни в чём не бывало, Мори. — Дабы покрыть моральную травму, я готов закрыть некоторые… кхм, — теперь он медленно, хищно наклоняется к ректору, шурша пиджаком, чтобы тот слышал его странный полушёпот, — пробелы вашей биографии, господин Масахиро. По рукам?       Открываю рот в зарождающемся протесте, но в эту же секунду Мори закрывает его, хлопая тыльной стороной ладони по низу моего подбородка. Вот же чёрт старый! А я-то думала, он ради меня поехал. А он просто решает свои дела! Так-то, этот ректор не просто ректор, а ещё и министр образования. И, кажется, Мори хочет либо его использовать, либо заручиться поддержкой члена власти. Классика.       — Д-д-а-а… я-я… — ректор смотрит по сторонам, едва держа свою задницу на кресле. Хотел срубить денежек, а на деле — срубили его. Начинает видно нервничать. Я смотрю на это со спокойствием ребёнка, который в десятый раз посещает один и тот же зоопарк. Господин Мори любит заниматься подобным. — Это покроет весь вопрос, господин Мори. Наслышан, наслышан. Как только увидел вас… я… да. Предменструальный синдром. — У него уже мысли путаются? Ха. Казалось бы, ректор. Целый министр! — Мы все это понимаем. Так ведь, Шима? Ох, девочки-дочурки, ха-ха-ха. Отцы! Отцы, да. Должны же знать. Старый я дурак, ха-ха-ха! Доктор медицинских наук, называется! Ступайте, девочки, ступайте, попейте кофейку, да лучше без сахару. — Показывает нам с Шимой рукой на выход. Я поднимаю бровь. Какого чёрта он мне указывает куда идти и с чем пить кофе? Вопросительно смотрю на Мори, вздымая бровь.       — Золотко, ты свободна. У папы деловая встреча. — Мори улыбается, отделываясь от меня внезапно появившейся у него между указательным и средним пальцами банковской карточке.       — Ох, Анзу вспыльчивая, но чертовски умная девочка! Чер-то-вски! — Дёргает толстым указательным пальцем, словно вбивает параграф в голову ленивого выпускника. — Она будет отличной студенткой нашего университета! Желаете чего-нибудь выпить, господин Мори?       — О, непременно!       Шима закрывает за нами дверь. Иду вперёд, к выходу, не оборачиваясь. Почему он пошёл сам, а не послал кого-то из своих прихвостней? Мог бы сослаться перед ректором на занятость, а роль отца сыграл бы кто-то другой. Тот же Хироцу-сан, например. Но меня нахально хватают за плечо. Шима. Кто же ещё?..       — Эй! — окликает меня. — Не делай вид, что не замечаешь меня! Давай поговорим!       — Достала. Чего тебе? — с раздражением поворачиваюсь. — Я извиняться не намерена. — Отдёргиваю её руку. — Ты мерзкая.       — Ой, да не нужны мне твои извинения, — фыркает, собираясь несколько секунд с мыслями. — Послушай. Ты говорила, у тебя нет матери. Это правда?       — Да-а. — Поднимаю бровь. Что за дурацкие вопросы? — Хочешь выпить за упокой? — парирую, улыбаясь краешком губ. Стыд за родителей, видимо, у меня в крови, раз я сказала, что моя мать мертва.       — Эй, только не начинай. Я уже по горло сыта тобой. Это… — медлит, переходя на внезапно дружелюбный тон: — слушай, а познакомь меня со своим отцом? Взамен я буду помогать тебе! Ну, в следующем году, когда поступишь: с прогулами там, оценками. — И очень тихо, прикрывая рот ладонью: — С автоматами на экзаменах. А? Заманчиво? Мой батя — ректор, я вообще всё решить могу в этих стенах одним щелчком пальцев.       — А-ну, — щёлкаю пальцами, дескать, опустись, не слышу. Она вопросительно смотрит на меня и опускает голову ниже и ближе. — Повтори, пожалуйста, что ты только что сказала…       — Познакомь с отцом? Это?       Резко, как змея, хватаю её за горло. Она успевает только хрипло вдохнуть. Мои ногти впиваются ей в кожу. Сжимаю свою челюсть. Хорошо, что коридор пуст.       — У меня болезнь есть, — цежу сквозь зубы, пытаясь удержать её на месте. — Точнее — расстройство психического характера. «Комплекс Электры» называется. Смекаешь, тупая ты корова? Я тебя в гипс закатаю, если ещё что-то подобное выдашь или хотя бы посмотришь на него.       — Т-ты, — говорит, как только отпускаю её уже алое горло. — Больная идиотка!       — Да, мне говорили, — бросаю через плечо, выходя на улицу. Солнце, что вот-вот сядет, бьёт в глаза оранжевым. Смотрю на небо, делая козырёк из ладони. Пожалуй, я немного ошиблась. В моём случае — это, скорее, «комплекс Адели», нежели «Электры». Достаю телефон. На экране фото Дазая (сам поставил). Вижу от него сообщение. Что, мелкому исполнителю дали выходной от разборок?       «Госпожа Мори, пошли гулять! : 3».       Тц, я же просила не называть меня так! Хочет погулять со мной? Хоть его гиперактивность я и слабо выдерживаю, губы сами по себе растягиваются в улыбке внезапного умиления. Как же это по-мальчишески, по-ребячески, ну… что, собственно, и вполне объяснимо: он же мелкий.       Но, спустя всего лишь час времени я жалею, что зачастую отвечаю ему положительно.

***

      — Да ты им понравишься! — страшно скалится Дазай, безуспешно пытаясь оттащить меня с места столпосуществования. Остаюсь там, намертво вцепившись горящими пальцами в металлическое ограждение у пешеходного перехода. Какой-то прохожий отец с ребёнком озадаченно спрашивает, нужна ли, может, какая-нибудь помощь, указывая подбородком на Дазая. Я мотаю головой, мол, — «всё в порядке!».       — Ага! Конечно! — восклицаю после того, как прохожий с ребёнком скрывается на другом конце дороги. — Что ты им наговорил обо мне, ты, ушлёпок?       — Ничего хорошего, Анзу-чан, — во всю смеётся, бегая своими хитрыми глазищами по местам, за которые меня ещё можно успешно потянуть, — поэтому они заведомо тебя полюбили.       — Нет, Дазай. Нет! — Активно мотаю головой. — Я не пойду никуда! — Укрепляюсь. Теперь он тянет ногу, рискуя заработать мне растяжение.              — Ну пошли-и-и-и, — умоляюще стонет. — Ты безвылазно торчишь в своём замке, смотришь дорамы, ешь доставку… ты — поправилась!       — Что?! Поэтому ты благосклонно решил, что от алкоголя я похудею?       — Именно! — долго не думает. — Там круто, ну пошли-и-и-и…       А ему вообще кто-то говорил, что в его возрасте нельзя пить?       А-а! Ну когда он успел? Как он это делает? Мигающая подсвеченная вывеска «Люпин» даёт понять, что это тот самый бар, о котором Дазай постоянно мне рассказывал. Звоночек на двери предупреждает о посетителях своим переливчатым «дзинь». Захожу за Дазаем, съёжившись в предплечьях от колючего холода кондиционера: вот и отличная причина надраться. Играет тихий, спокойный джаз. Заинтересованно осматриваюсь вокруг, пока мы идём вперёд: хороший, далеко не проходной бар. Всё достаточно тёмное. Даже нет, больше — приглушённое. Идеально. Поправляю волосы, всё ещё в глубине души надеясь исчезнуть до того, как Дазай начнёт меня представлять.       Его друзья. Кто они? Я ничего о них не знаю, кроме числа в два. Вспоминаю слова Ринтаро, что никогда не знаешь, когда тебе пригодится тот или иной человек. Поэтому планирую вести себя максимально прилично. Мало ли… хоть раз его послушаю.       Всё так чертовски переменилось, когда я вышла за Мори: он закрыл больницу, стал кем-то супер важным в жизни Йокогамы. И в моей жизни тоже — ещё более важным. Мы переехали жить в самый большой небоскрёб города только потому, что одним вечером я показала на него пальцем и сказала — «нравится». Я закрылась в этом доме; он стал чем-то схожим на крепость. Общение с Ринтаро свелось к паре-тройке слов в те редкие моменты, когда он ночевал в нашем доме. Мне не хватало его — его странных разговоров, тепла, объятий. Дазай, в силу своей детской проницательности, чувствовал мою тревогу и пытался отвлечь. Вот как сейчас — позвав с собой сюда. Несмотря на все препирательства, сложности и диссонанс от его неоднозначной личности, он стал мне второй Куми. И я ему, вероятно, тоже. Довольно странный круг общения. Странная семья. Всё странное. Словно мир перевернулся в другое пространство, — дном наверх, — когда я переступила порог той больницы. Хорошо ли это? Я не знаю.       — Та-да-да-да-а-а-м-м! — внезапно орёт мне на ухо Дазай, выталкивая из коридора в зал бара. Закрываю уши руками, втягивая шею. Вижу перед собой двоих и бармена. — Это Анзу — моя лучшая подружка! Круто, да? Ни за что не угадаете, какая у неё фамилия…       — Якобы здесь об этом хоть кто-то не знает, — слышу со спины одного из мужчин явно специально приглушённое бормотание, обращённое в мою сторону. Он громко потягивает напиток из трубочки, скучающе придерживая щеку ладонью. У затылка вижу ушки очков. Что-то он мне уже не нравится. Второй же мужчина выглядит куда более дружелюбным. Он сразу развернулся на стульчике у барной стойки, как только Дазай проорал мне на ухо.       — Я не твоя подружка, — шиплю, отдёргивая от себя вездесущие, перебинтованные руки Дазая. Опять слышу тихое, желающее быть незамеченным ехидство, сочащееся сквозь зубы того недовольного в очках:       — Дазай, ты нам могилу вырыл. Спасибо. Ещё одну Мэри, пожалуйста, — обращается к бармену. — Доброго времени суток. Анзу, значит, да? — говорит, не удосуживаясь посмотреть мне в лицо. Напыщенный.       — Успокойся, Анго, — хлопает его по спине второй. — Анзу, — вступает высокий, стройный, на первый взгляд добрый шатен. Подходит ко мне. Его карие глаза смотрят так же дружелюбно, но… несколько пусто, что ли? Такие глаза обо многом могут сказать. Я поднимаю и опускаю свои: реактивно, как истребитель. Что, щёки краснеют? Трогаю их. Чёрт, и вправду. Какой стыд. — Ода Сакуноске, — представляется мужчина, просто и легко протягивая мне руку для рукопожатия. — Простите его. Он устал. — Смотрю на его ладонь с пару секунд. Из горла само по себе выходит что-то похожее на неуклюжее «э-э». Так же неуклюже плюхаю свою руку в его. Он лишь слегка её сжимает, будто боится сломать косточки даже лёгким касанием. Я не реагирую, продолжая покоить её бездействие. Понимаю, что было бы неплохо начать дышать. Делаю глубокий, шумный вдох: голова кружится. Поднимаю взгляд, всё ещё держа руку. Того очкарика сейчас, видимо, перекосит. В его привычке поправлять очки на носу есть что-то неуловимо интеллигентное, но характер у него — просто отстойный.       — Рада знакомству, — выдыхаю, умственно капитулируя. Моя шея настолько напряжена, что сейчас её попросту сведёт судорогой.       — Называй его Одасаку, Анзу-сан. Его все так называют, — говорит Дазай, утягивая меня от Одасаку за собой. Бросаю на мужчину ещё один цепкий, рассматривающий взгляд. Чёрт, как же они похожи…       Когда-то у Ринтаро была такая щетина, после касаний к которой на моей коже выскакивало раздражение. Хотелось бы ощутить это вновь, уцепиться за якорь воспоминаний и утонуть с ним. Когда-то всё было: что-то между врачом и инквизитором, цирком и монастырём. И вообще, как скоро я прекращу пялиться на каждого, кто хоть как-то напоминает мне того Мори, с каким я познакомилась? Что вообще сейчас происходит?       — Только давайте сегодня не о работе, — продолжает Дазай, заказывая нам Мартини Драй. — Одасаку всё равно всех переплюнет в смертельности заданий, а я буду завидовать. Кстати, Анзу-сан, а я тебе говорил, что за всё это время на тебя было совершено ровно пятнадцать неудачных покушений? Ха-ха-ха! Так выпьем же за это!..       К чёрту пятнадцать покушений, о которых я слышу впервые: это меня не убьёт с таким телохранителем. К чёрту всё. Но так же, как за девяносто девятью следует сто, я понимаю, что этот Одасаку успел понравится мне за две секунды.